Жизнь после...

И…Клаус просыпается. Мотается над головой тусклая лампочка, мигает азбукой Морзе, и с потолка сыпется штукатурка. Где-то на фоне капает вода, которая, кажется, тоже просит о помощи. Пахнет сыростью, пылью и чем-то гнилым. Так всю жизнь для Клауса пахли кошмары. Не только его собственные, но и те, которыми делились с ним сёстры и братья в моменты редкой доверительности. У Клауса ушло несколько секунд на то, чтобы осознать и смириться — его тело, его мозг, всё, что составляло его самого, сейчас находилось в этой реальности. И только здесь. Дальше уже пришлось разбираться, где это именно — здесь? Сердце, что пойманной птицей ломало ему рёбра, упорно не хотело успокаиваться. Ему было наплевать на Клауса с его этими попытками в самоанализ. Где он? Место. Что такое место? Расположение в пространстве. Зачем ему это знать? Чтобы выбраться. Откуда? Из Этого Места. Куда? Обратно. Обратно — это где? Не знаю… Обратно — это что? Сон. Сон — это нереальное. Сон — это успокаивает. Сон — это исчезает с рассветом. Примитивные мысли крючками приходилось цеплять друг за друга, создавая что-то вроде цепочки. Услышь его мысли кто-то другой, решил бы, что Клаус сильно отстаёт в развитии. Но лучше уж пусть будут эти глупые вопросы и не менее бессмысленные ответы, чем пугающее неведение. Всё в голове начало кружиться в диком танце из зачем-как-почему-куда-откуда-кто. Дурман не проходил. Клаус замотал головой. Тошнота накрыла его резкой волной, что-то, явно не еда, подкатило к самому горлу. Он вновь был словно наспех собран, не хватало нескольких деталей — то ли забыли положить, то ли выбросили за ненадобностью, — а пружины, вывернутые наружу, ранили его самого. Сейчас — Клаус точно знал — ему не было смысла даже пытаться встать, его уделом было лежать и терпеть водоворот перед глазами. Он не раз, и не два просыпался в разных местах — чистых и не очень, откуда его выгоняли или вежливо просили уйти — ничего не помнящий и вообще совершенно воскресший. Но какой же в этот раз у него был странно-болезненный сон, реалистичный до такой степени, что это пугало. Но засыпать обратно было опасно. Как бы он не хотел, он не смог бы вернуться в тот сон, а на что-то меньшее Клаус сейчас не был согласен — знал, что не выдержит, свихнётся окончательно. В том сне он был значим и, кажется, даже любим. Там люди касались его без страха и отвращения. А вот что ждало его здесь, в реальности, он пока не знал. Аккуратно он стал ощупывать поверхность, на которой лежал — грубая ткань, под ней что-то почти мягкое, с торчащими пружинами. торчат пружины ранят ранят ранят кровь смыть надо «Кровать», — отстранённо подумал Клаус. Этот ответ дался ему непросто и отнял почти все силы. Он не должен был засыпать снова, но не было сил сопротивляться тяжёлой как одеяло темноте, обещающей избавить от переживаний и чувств. Клаус закрыл глаза и позволил себе упасть. Странное чувство заставило его проснуться, и сначала Клаус даже не мог понять, что именно не так. Его телу было неспокойно, оно настойчиво требовало чего-то от своего хозяина. Затем Клаус смог поднять руки и даже какое-то время продержать их вытянутыми. Он коснулся потолка — холодного, неровного, линяющего. Сами руки окунались в душный воздух как в кисель. Первым сознательным желанием оказался полный мочевой пузырь, и если голод, сомнения или головокружения можно было перетерпеть, то с «зовом природы» так обойтись не получилось. Затем Клаус приподнялся на локтях, чтобы выяснить немного больше о своём расположении в пространстве. После этого рывка пришлось дать себе отдышаться. Клаус наклонился вниз, и у него закружилась голова. До земли было далеко, и первые несколько мгновений ему казалось, что он вновь парит. вновь вновь вновь? странный сон Но Клаус быстро пришёл в себя — оказывается, он лежал на верхнем этаже обычной железной двухъярусной кровати, которая стояла в…клинике, психбольнице или рехабе. Больше вариантов в жизни Клауса никогда не было. Это хотя бы объясняло, почему штукатурка так быстро и обильно падала ему на лицо, а лампа истерично сигналила, проникая навязчивым светом даже под закрытые веки. Тело было тяжёлым и непослушным, казалось, команды мозга до него доходили с большим опозданием и даже не в полном объёме. Поэтому для того, чтобы хотя бы перевернуться на живот и нащупывать-нащупывать ногами перекладины лестницы, Клаусу пришлось потратить почти все накопленные силы. В такие моменты бесило всё. Глупо, наверное, было злиться на организм, который ему мстил. Ладно, сейчас он злился скорее на физические законы. Например, на то, что всё вокруг него было плотным и имело вес, всё сопротивлялось, когда он опирался о любую поверхность в поисках опоры. Но нужно было спуститься вниз, чтобы пойти в туалет. Клаус решил не загадывать дальше одного действия. Пока он был рад хотя бы тому, что мог шевелиться. Сейчас его верными друзьями были только стены. Ноги…они всегда первыми предавали его. Стоило быть осторожным. В комнате темнота висела плотной шторой, из-за которой Клаус не видел, были ли заняты остальные кровати, только зыбкие очертания. Но лучше перестраховаться. Клаус в детстве всегда восхищался ниндзя — какими те были бесшумными и опасными, тогда как сам всегда создавал вокруг себя очень много звуков — словно обозначая этим своё присутствие. Это Место. Для Клауса все лечебницы для пропащих — алкоголиков, наркоманов, суицидников и не справляющихся со своими демонами — были…на один фасад. Поэтому каждый раз, просыпаясь на очередной жёсткой, воняющей клопами постели, под капельницей или с душеспасительными беседами, Клаус просто смирялся с тем фактом, что ближайшие несколько месяцев он проведёт в очередном Этом Месте. До тех пор, пока не убедит и непроницаемых врачей, и себя в том, что всё осознал и изменился. Наконец его ноги коснулись пола. Клаус встал, чувствуя себя странно, но гораздо лучше, чем во время первого пробуждения. Он огляделся. На единственном небольшом окне — железная решетка, но это ожидаемо. Клаус больше удивился, если бы ее там не было. За окном было темно — судя по всему, глубокая ночь. Все кровати — четыре двухъярусных и одна обычная — были заняты. Люди спали, и никто даже внимания не обратил на то, что один из пленников этого Сонного Царства сейчас пытается сбежать. При спуске Клаус всё же умудрился зацепиться ногой за последнюю перекладину лестницы и чуть не упасть, наделав кучу шума, так что, судя по всему, они были накачаны чем-то сильным. Он медленно доковылял до приоткрытой двери, за которой была точно такая же темнота. Это оказалась ванная, которая примыкала к основной комнате — её для удобства он решил называть спальней. Клаус закрыл за собой дверь и наконец снял штаны. Всё это время он даже не осознавал, насколько сильно ему мешал полный мочевой пузырь. Клаус склонился над раковиной, пуская воду. Руки дрожали, в голове каша из обрывков сна и реальности. И Клаусу сейчас сложно было сказать, что именно он знает и откуда. Он взглянул в зеркало над раковиной и да, лучше бы он этого не делал. Выглядел он так же, как чувствовал себя — отвратительно. Боже, и когда только он умудрился так отрастить волосы? И что за дебильная бородка? Словно он подался в монахи. Или стал духовным наставником. Ха-ха. Клауса кроет истерикой — это не слёзы и не смех. Просто эмоции. Он не сдерживался, потакая собственной слабости и желанию поныть. И сам же за это поплатился, когда в следующую секунду его внутренности начали проситься наружу. Благо, унитаз в сумерках дружелюбно белеет и выглядит даже приглашающе. Может после череды спазмов и потока слёз Клаусу и хотелось разобраться с тем, что он чувствовал, но всё это было слишком сложным. Поэтому он просто ещё раз умылся, наскоро прополоскал рот — свою зубную щётку он так и не смог найти в ванной, как бы ни искал — и вернулся в спальню. Залезть, на удивление, получилось быстрее, и всё прошло легче. И уже в следующее мгновение Клауса вновь накрыло одеялом удушающей сонливости. Всё же прогулка до туалета отобрала все его силы. Он провалился в темноту, и это, если честно, было больше похоже на обморок, чем на сон. Утро началось с женского командного голоса. Клауса и всех остальных его «сокамерников» выстроили в шеренгу перед двумя медсёстрами с холодными рыбьими глазами. Затем очередь в ванную, каждому даётся всего десять минут. Душевой кабинки нет, только унитаз и раковина. И снова в шеренгу. — Так, теперь каждый по очереди подходит ко мне, называет своё имя, показывает руки и встаёт к стене. Временная. Эта палата. Вот, что понял Клаус из краткого разговора со второй медсестрой. Так как их всех привезли поздно ночью, у персонала не было времени распределить их по основным палатам. — Но сегодня после завтрака каждый из вас побеседует с доктором Парсонсом, который как раз скажет, в какую палату вас поселить. А заодно и назначит лечение. Клаусу почему-то это кажется каким-то знакомым и одновременно неправильным.

***

На завтраке они все сидели за одним длинным столом. Здесь не было разделения на «новеньких», только прибывших и тех, кто в Этом Месте уже несколько месяцев. Все одинаково склонили головы над тарелками с неаппетитной бурой кашей и стучали ложками. Клаус тоже глотал еду, стараясь не жевать и не принюхиваться. Прошлый опыт нахождения в Этих Местах подсказывал, что главное здесь было набить желудок и не давать ему урчать от голода. Иначе положат под капельницы с ярлыком «анорексия» и будут даже в туалет сопровождать, чтобы не смел блевать. Такого допустить было нельзя. Особенно тощему Клаусу, которого всегда первым записывали в анорексички. После новоприбывших по списку вновь выстроили в шеренгу и долго вели куда-то по извилистым коридорам, стерильно-белым, но при этом пахнущим плесенью. Там, где-то в кабинете, их уже ждали. Доктор Парсонс оказался очень похож на отца Клауса — у него были точно такие же подкрученные седые усы, пенсне, поджатые губы и цепкий взгляд. Только говорил он мягче, чем когда-либо это делал Реджинальд. И глаза у доктора становились узкими, когда тот профессионально-вежливо-выученно улыбался. Словно внутрь уходили. «Как вы себя сегодня чувствуете?» «Чувствую». «Что вас беспокоит?» «Помимо невкусной еды и отсутствия душа? Сложно сказать». «Вы помните, как здесь очутились?» «Очевидно, меня привезли на скорой». «Но почему, вы помните?» «Передозировка?» передозировка. передозировка. «Я принял всё, что было у моего друга». друга. Чарли Оддисона. Чарли. «Вы спасли мне жизнь. Вы думали, что я уже не очнусь». «Но сейчас вы тут». Смотрит-смотрит. «Давайте измерим ваше давление, и Сэм проводит вас в вашу палату». В дверном проёме появился огромный темнокожий парень в белой униформе. Лицо бесстрастное, руки по швам, но ладони напряжены, в любой момент готовые сжаться в кулаки. — Сэм, будь добр, подготовь четвёртую палату. Клаус дождался, когда медбрат уйдёт, и только тогда заговорил. — Мне кое-что приснилось. Я даже не уверен, что это был именно сон. — Что вы имеете в виду? — Я видел свою семью. Мы вместе…справлялись с трудностями. И я был им нужен. — Вас беспокоит, что это сон? Вам кажется, что вы не нужны своей семье здесь, в реальном мире? — А это реальный? — Хм, насколько я знаю, — он снял пенсне и положил его на стол. — Понимаете, ваше состояние вполне типично для того, кто пережил передозировку. Какое-то время у вас могут возникать трудности с восприятием действительности. Клаус молчал. — Но на наших сеансах, я постараюсь помочь вам разобраться. С завтрашнего дня и начнём, ну а сегодня отдыхайте. Сэм!

***

Спустя неделю Клаус и правда начал верить. Сеансы с доктором помогали. На них они много говорили. Вернее, это Клаус говорил, а доктор Парсонс направлял его мысли в нужно русло. После таких сеансов становилось легче понимать себя. Потому что тот мир, в котором он находился до этого, пусть и имел трудности, но всё-таки там Клаус чувствовал себя счастливым. Он чувствовал. И чувствовал по-трезвому хорошо. И это было слишком, чтобы быть правдой. Облегчение пришло вместе со смирением. А казалось, всего-то и нужно было, что перестать сопротивляться, послушно пить лекарства, съедать всё, что дают и ложиться спать со звонком отбоя. Ему даже в какой-то момент стала нравиться такая незатейливая жизнь — лекарства, которые ему давали — как он понял, какая-то ядрёная смесь из нейролептиков и витаминов — притупили его чувства, сделав всё происходящее вокруг него более…терпимым. В соседней палате жил мужик, с ним Клаус познакомился во время прогулки. Тот подошёл и предложил ему пудинг. Просто так, ни с того ни с сего. Это особенно поразило Клауса, потому что в Этом Месте баночки с шоколадным лакомством ценились на вес золота. А этот незнакомец так просто ему отдавал свою порцию. При этом он постоянно улыбался, словно щурился. И как-то так получилось, что уже через три дня они стали постоянно проводить время вдвоём. Ни с его стороны, ни со стороны Клауса при этом не было ничего в романтическом плане. Но они с Оскаром были приятелями. Оскар. Так его звали. Других людей при этом Оскар сторонился. А от самого Клауса буквально не отлипал, даже ревновал его к другим обитателям Этого Места. Обычно они говорили о погоде, и какие животные им нравятся, иногда обсуждали фильмы, но чаще всего — молчали. Разговоры быстро утомляли. Как и любые другие действия, кроме сна. Тем более, Оскар не спешил делиться своей историей попадания сюда. А Клаус не спрашивал. В общем-то, у всех пациентов всё было одинаково — жизнь растаптывает тебя, а люди, за которых ты хотел бы ухватиться, чтобы просто удержаться на плаву, куда-то исчезают. Вот тогда-то и появляется какой-нибудь парень из подворотни или из шумного душного клуба, в кармане у которого — яркая таблетка. А потом ещё одна, а потом ещё две, три, четыре. И вот ты уже не считаешь. А может попробовать что-то покруче, это дерьмо уже перестало брать? И всё, ты уже тут, потому что тебя родственники сюда запихнули. Ну, в случае с Клаусом, он сильно сомневался, что кому-то из его семьи было до него дело. Наверное, его нашли врачи со скорой и сбагрили сюда. Опять что ли он не рассчитал дозировку? Надо было выпить больше. Но уже поздно. Покорным. Только таким он и был. А потом в среду — прошло несколько недель, или месяц, или полгода, и вместо грозного бугая Сэма, который при любом малейшем намёке на неповиновение делал болючие уколы, после которых сны были «ватными», пришла серьёзная, но не злая Донна. Тогда Клаус впервые не принял свои таблетки. Мысль о том, чтобы позвонить домой, поселилась в его голове недавно, когда они с Оскаром обсуждали свои семьи, и оба же сошлись на том, что ни за одним из них никто не придёт. Клауса тогда бросило в холодный пот. Неужели он так и останется в Этом Месте хрен знает насколько?! Нет! Надо срочно позвонить домой. Диего, Эллисон, Ваня или, на худой конец, Лютер. А может, Пятый? Так, стоп, а когда он успел появиться? И что с Беном? Почему он его не видит? Это из-за лекарств его так кроет? И Клаус решился. Чтобы стянуть телефон из кармана Донны пришлось разыграть целый спектакль с раскаянием, слезами и непременно обнимашками. Потом сделать вид, что проглотил таблетки. Дождаться, когда за Донной закроется дверь. Так, всего здесь двенадцать палат, он лежит в четвёртой, на каждого пациента уходит минуты три, итого, восемь на три будет… Клаус постарался вспомнить таблицу умножения. Вероятно, его мозг совсем превратился в кашу, потому что ему пришлось пересчитывать несколько раз, и всё равно он в итоге нацарапал на стене: 8 + 8 + 8 = 16 + 8 = 20 + 4 = 24 Получалось, что у него было двадцать четыре минуты. Мало. Но это хоть что-то. Конечно, это не значило, что Донна не могло хватиться телефона раньше. Но Клаус всё же надеялся на лучшее. За Донной закрылась дверь, Клаус оторвал еле видимую заплатку на матрасе, обнажая углубление в паралоне, которое сделал накануне, и сплюнул туда таблетки. Для разговора с семьёй он хотел быть максимально в сознании. А не овощем. Сначала он позвонил в Академию. Но в ответ услышал лишь длинные гудки. Папа куда-то уехал? Или просто не захотел брать трубку? Вредный старик! Затем была очередь Эллисон. И если отцу Клаус позвонил скорее из чувства долга, то по сестрёнке он соскучился искренне и сильно. — Алло? — это точно был её голос. У Клауса от волнения вспотели ладони, и ему пришлось сконцентрироваться на собственном голосе, чтобы тот не дрожал. — Эллисон! Привет, как я рад тебя слышать! — Кто это? — тон ровный, спокойный, почти без эмоций. Что же с тобой сделал шоу-биз, сестрёнка? — Клаус. Не узнала? — Это что, шутка? Вы вообще понимаете, кому звоните? Я сейчас скажу своей команде, и вас вычислят в два счёта. Чтобы вы поняли, что не стоит так шутить. Теперь уже голос Эллисон был полон металла. — Но… Эллисон бросила трубку. Ваня. автоответчик. Лютер. абонент вне зоны действия сети. Клаус напрягся и попытался вновь призвать Бена. ничего. Отчаяние было уже на пороге. Но у Клауса оставался ещё один номер. И он боялся этого звонка больше прочих. — Алло? — голос был женский, мелодичный. Неужели наш мистер одиночка наконец-то с кем-то сошёлся? — Здравствуйте, я звоню Диего Харгривзу, можете его позвать? — А вы кто? — голос по ту сторону сразу же стал напряжённее. — Я его брат. — И вы не в курсе? — Я уезжал. Надолго. Не было связи. Как же глупо звучали все эти отмазки. — Диего нет. — Он уехал? Надолго? — Он умер три года назад. Тишина. Вакуум. Ничто. Клаус силился оправиться от шока и хоть что-то сказать, когда в палату ворвалась разозлённая Донна. — Алло, вы ещё там? — женщина на том конце звучала обеспокоенно. — Мне…жаль, — последнее, что успел сказать Клаус. А потом телефон вырвали из его рук.

***

Если раньше Клаусу и казалось, что он смог познать отчаяние, то сейчас все его предыдущие печали показались ему до того мелкими и незначительными по сравнению с этим, что хотелось выть. Смерть Диего, равнодушие со стороны остальных братьев и сестёр. Клаус действительно остался один. Теперь ему уже не хотелось принять две стандартные дневные таблетки и стать ничего не чувствующим манекеном. Нет. Ему хотелось затолкать в себя все таблетки мира и перестать существовать вовсе. Диего больше нет… Эта мысль билась в его голове постоянно. Даже когда он сидел в кабинете врача и слушал нотации о дисциплине, о том, как непослушание вредит его гармоничному лечению. «Мне плевать», — думал Клаус, но продолжал послушно кивать, чтобы доктор, так похожий на отца, наконец перестал нудеть у него над ухом. Было уже поздно для «душеспасительных бесед». Клаус замкнулся в себе, и даже все попытки Оскара завязать с ним разговор, встречал лишь тупым равнодушием или односложными ответами — в хорошие дни. Всё, чем он теперь занимался всеми днями — ждал. Ждал, когда принесут таблетки, чтобы сделать вид, что их выпил, а потом спрятать в своём тайнике, ждал, когда объявят отбой, и его оставят в покое, ждал, когда придёт милосердная темнота, и Клаус погрузится в неё до утра. Ему даже не нужно было притворяться овощем, новости из дома сделали его даже более апатичным, чем он бывал от лекарств. Но вскоре отказ от таблеток дал свои плоды, и его сны стали более яркими и такими «реальными», не просто расплывчатыми цветными пятнами или чёрным ничто. Клаусу стала сниться другая жизнь, так, словно он видел иную реальность. Там он был вместе с семьёй. И Диего…он был жив. Он был счастлив. Он улыбался Клаусу и смотрел на него, как на того, кто значим. Это стоило того, чтобы уйти. В один день Клаус проснулся от очередного реалистичного сна и сразу не смог понять, проснулся ли он, или, наоборот, уснул. В его голове всё перемешалось. «Если это реальность, значит, я умру. Если же это сон, то проснусь». В любом случае, он не мог — не хотел, не выносил — жить в той реальности, где никто из семьи его не помнит (или вообще не знает), а Диего…нет. Лучше умереть. Но план пришлось отложить. И в этом Клаус мог винить только себя. За несдержанность. Сэм часто шутил над пациентами, и порой его «шутки» граничили с жестокостью. Но Клауса он невзлюбил сразу. «А ты чего такой, эй, принцесса Клементина! Что, кто-то умер?» И Клаусу сорвало тормоза. Такой ненависти он не испытывал никогда в своей жизни. Очнулся он только, когда его начали оттаскивать от лежащего без движения санитара, лицо которого будто драло дикое животное. Из-за этого Клауса на пять суток привязали к кровати и насильно поили таблетками, судя по всему, чем-то более сильным, чем до этого. А ещё били током. Шоковая терапия, так они её называли. Врач рассматривал его в монокль с таким видом, как школьники в лупу разглядывают муравьёв перед тем как поймать стеклом солнечный луч и начать сжигать их муравейник. Но Клаус терпел. И был послушен. Он врал напропалую, ведь у него была цель. Он хотел уйти к своей семье. Он хотел к Диего. Через неделю его перевели в его прежнюю палату. Но установили камеру прямо над кроватью. Когда время пришло, Клаус поймал муху и размазал её по «глазку» камеры. Затем достал горсть накопленных таблеток и налил воды в стакан. Пришлось выпить всё в три захода, чтобы организм не отверг лекарства. Но горло его всё равно сжималось от спазмов. А он продолжал пихать в себя лекарства. И дышать. И смаргивать слёзы. Истерикой крыло то ли от близости смерти, то ли от страха этой близости лишиться. Затем Клаус лёг на кровать и расслабил тело. «Не самая плохая смерть», — пронеслось в его голове, когда веки начали слипаться. В какой-то момент до него начал доноситься голос Диего, смех Диего. Клаус! Клаус! Диего звал его к себе. И Клаус был готов пойти за ним. Хоть на тот свет.