Последние в цепи

“Все началось” Он отложил ручку, прислушался к свисту ветра, к стуку дождя. Закрыл глаза и снова открыл. Он давно привык к тому, что окружало его. Кирпичные стены с потрескавшейся и отслоившейся штукатуркой, вечный сквозняк, поблескивающие в лунном свете лужи, едва работающий генератор… Он знал, что старая церковь еще долго не обрушится ему на голову, а еще он знал, что голоса здесь замолкают. Это демоны, считал Ник, и они не любят святые места. Тогда почему он сам не сгорел, лишь ступив за порог? Он отгонял эти мысли, но они возвращались чаще, чем хотелось бы. Видимо, Бог, по крайней мере, допускал его существование. Ник снова взял ручку. Пощелкал ею, поморщился от надоедливого звука и разгладил лист блокнота. Так что, с чего же все началось? С сотворения мира? С Каина? Возможно, с несчастной любви юного инженера или с долгожданной свободы вчерашнего выпускника? Или с Лизы, которая подарила ему блокнот с котенком и ручку с лисьей мордочкой? Или с голосов? Нет, голоса точно были здесь не при чем. Он отбросил волосы с лица. Длинные черные пряди мешались, путались от влажности и висели идиотскими сосульками. Особенно плохо было зимой, когда вечером он просыпался с ледяной корочкой на голове. Благо, обогреватель у него тоже теперь был. И даже не один. Первый обогреватель стоял рядом. Старая батарея с искрящим шнуром, не единожды перемотанным изолентой. Эта штука в любой момент могла взорваться, и Ник гадал, когда это произойдет. Со временем он даже начал испытывать странный азарт, когда думал об этой штуковине. Что-то вроде: а на этот раз рванет?! Второй обогреватель проскользнул под красно-белой лентой. Потянутся, помотал серым облезлым хвостом, лапкой почесал ухо. Ник назвал его Булочкой. Кошка встретила его здесь – два светящихся глаза в полной темноте. Глаза смотрели на него жалобно, просили чего-то. То ли еды, то ли ласки. Потом он понял, что Булочка охотится лучше него, так что остановился на втором варианте. Во время приступов она приносила ему крыс и голубей. Они делились – ему кровь, ей все остальное. Булочка не жаловалась, ей, кажется, так даже больше нравилось. А еще она всегда ложилась рядом с ним. Сворачивалась в комочек так, что ее лапы скрещивались, а хвост касался розового носа. Урчала, сопела, смотрела из-под приоткрытых век на Ника. Кошка была живой, тёплой. Ее голоса тоже боялись. Со временем Ник решил, что Булочка – это его ангел. Может, отец посчитал бы это святотатством, отрекся бы от него, устроил проповедь, где перечислил все его грехи… Но отец не узнал бы об этом. Ник даже Павлу Михайловичу не рассказывал, хотя тот должен был понять. Глупо это было, по-детски. Булочка устроилась прямо на блокноте. Он не стал ее выгонять, в конце концов это она его здесь приютила. На этот раз у нее не было с собой добычи, видимо, уже поела, так решил Ник. Вместо этого он погладил ее, почесал за ушком и, чуть подумав, чмокнул в макушку. Она смотрела на него как на идиота. А он и выглядел идиотом – пялился на кошку и улыбался. Интересно, Стас ей понравится? Стас… Возможно, все по-настоящему началось с него? Нет, слишком поздно. Да и что в нем такого, чтоб Ник от него зависел… В голову приходило множество ответов: голос, улыбка, шутки, отзывчивость, чуткость. Он знал, где взять кровь, и ездил на сверкающем мотоцикле. Он носил кожанку с заклепками и играл на гитаре. Одним словом, в нем не было ничего такого. Он был добр к Нику, вот и все. Прямо как Лиза. Возможно, Лиза звонила ему прямо сейчас, только он не слышал тихую вибрацию. В любом случае трубку он бы не взял. Не хотелось. Булочка вытянула шею, прищурилась, мордочкой погладилась об его руку. Именно что “погладилась”, другого слова Ник не смог бы подобрать. У него вообще были проблемы с подбором слов. Мир вокруг был таким ярким и безумным, таким опасным и порочным, что всякие его описания просто-напросто вылетали из головы. Нет, он бы сказал несколько слов о Петербурге… В этом городе было все и не было ничего. На берегах рек и каналов он чувствовал мучительную незавершенность. Петербург все еще оставался блистательным ярким болотом. В него затягивало многих, и Ника тоже затянуло. Возможно, все началось с Петербурга? Возможно… Это был окончательный ответ. Кошка спрыгнула на пол, деловито умылась и вскарабкалась на гору одежды. Ник вздохнул. Иногда он делал это, теперь реже, чем прежде. Кажется, он все меньше чувствовал себя человеком. Странное ощущение, страшное. Об этом, наверное, и говорил отец. Он уже плохо помнил его слова. И слова Павла Михайловича тоже постоянно вылетали из головы. Ник оставался совсем один, с кошкой и голосами. Он поставил точку и закрыл блокнот. На него укоризненно смотрел пушистый котенок. “Все началось."