See You In The Stars

And I knew that you were truth

I would rather lose

Than to have never lain beside at all

Он следил за ней из-под опущенных ресниц. Она не то чтобы скрывалась, но слегка приглушила собственную подсветку, оставшись бродить по комнате размытым лиловым пятном. С момента возвращения из НСША голограмма ни разу не задала ему вопрос, что конкретно там произошло. Горо был ей совершенно иррационально признателен, но не знал, что об этом думать. Разве ей не должно было быть интересно? Вайолет было любопытно все на свете, она всюду совала свой не слишком длинный нос: в чужие базы данных, защищенные пентхаусы и даже — в его еду навынос. За последнее она получала выговор от него лично («Это невежливо, неприлично, в конце концов, это дерьмо, а не еда! Можешь попробовать, если тебе так интересно»), а за все остальное — увесистый щелчок по носу от жизни. Но ему казалось, что это не то, в чем она могла измениться под давлением обстоятельств или общественных норм. Поэтому он даже с некоторым облегчением обнаружил пару ночей назад, что она терпеливо и придирчиво изучает каждый уголок в его доме. Сейчас она скользила вдоль узких полок на стенах и изучала их содержимое. Часть его коллекции редких и уникальных танто, каждый под армированным стеклом, несколько столь же нефункциональных, но эстетичных книг об искусстве боя, необуддийская статуэтка, непонятно откуда взявшаяся у него дома. Все остальное — как из новомодного каталога по дизайну интерьеров. Запредельно дорогие вазы из вулканического стекла, живые растения в миниатюрных бетонных горшках, диковинные и нефункциональные интерьерные задумки в стилистике «Арасаки». Его кухонная утварь рассказала бы любопытному лисьему носу больше, чем все его «личные вещи» в спальне корпоративной квартиры. Да и что вообще ей могло быть нужно? — Что ты ищешь? — хрипло ото сна спросил Такемура, снова прикрыв глаза. Свет за закрытыми веками чуть разгорелся, явно приблизившись. — Так ты не спишь! — Ты громко топаешь, — пожал он плечами, поплотнее укутавшись в свое шелковое одеяло. Ручная работа: тончайшая выделка и строгий геометрический рисунок, подобранный по его предпочтениям. Теплое зимой, прохладное летом — идеальный выбор для мальчишки, уставшего спать на сыром татами. Если у этого мальчишки вдруг появились почти три миллиона новойен. Голограмма же явно растерялась от наглости его ответа: у неё совершенно, абсолютно точно не было ног, чтобы ими топать. — Я не хотела помешать, — только и сказала она, отдалившись. Он понял, что она сейчас исчезнет из спальни, просочившись сквозь полупрозрачную перегородку. — Ты не ответила. — На что? — Не увиливай, я имею право знать. Что ты искала? — уже строже добавил Горо и открыл глаза. Она и правда маячила у самого выхода, переливаясь в темноте всеми оттенками фиолетового. Заметив его взгляд, голограмма приняла более четкие очертания Ви, но все еще молчала. — Ну? Не заставляй меня искать ответы самому. Когда она что-то невнятно пробубнила, Горо резко сел на своем невысоком (но чертовски, на самом вопиюще высоком корпоративном уровне удобном) футоне и сверкнул в её сторону серебристой оптикой. — Ты уже несколько дней молча бродишь по дому. Не знаю, что ты делаешь днём, но ночью ты точно что-то ищешь. Что, Ви? — его голос разогрелся до тихого, вкрадчивого рыка. — Ничего я не ищу! — насупилась она, скрестив руки на груди. — Ты все-таки хочешь, чтобы я сам нашел ответ? После такого тона Такемуры полагалось бежать, но у голограммы не было инстинкта самосохранения. Вместо этого её лицо вытянулось в подобие ироничной ухмылки: — Как? Ты сам говорил, что ничего не понимаешь в том, как у меня все устроено, — она с вызовом констатировала казавшийся ей безобидным факт, но уже в следующую секунду с опаской отступила назад. Горо оказался прямо перед ней, пролетев через всю комнату с нечеловеческой скоростью. За минувшие недели он слишком устал. Вымотанный, злой, потерянный, он чувствовал, что самоконтроль изменяет ему. — Думаешь? — рыкнул он последнее предупреждение прежде, чем выплюнуть единственную достоверно известную ему команду: — Включить режим диагностики. Лицо голограммы, в последнее время имитировавшее все больший спектр человеческих эмоций, пусть и не всегда достоверно похожих на Ви, потеряло всякое выражение, но Горо все равно показалось, что на одно мгновение на нем отразилась боль. — Что ты ищешь? — гораздо мягче, чем задумывалось, проговорил Горо, отступая на несколько шагов, чтобы не слепнуть от её подсветки. — Ничего, — механически, безо всякой интонации проговорил голос Вайолет, и Такемуру окатило десятиметровой волной вины. Посмел бы он так же поступить с настоящей Росс? И всех ли развращает власть над чужим сознанием или только он, в силу своего необузданного характера, позволил себе переступить черту? И была ли вообще эта черта, когда перед ним был лишь фрагмент, грубый слепок её личности? Горо Такемура был не готов к полуночным философским рассуждениям о трансгуманизме и отвернулся, чтобы не видеть, как она повисла в воздухе, готовая выполнить любую его просьбу. И все равно чувствовал, как прожигает затылок пустой взгляд. — Тогда что… что ты делала с тех пор, как мы вернулись из Дакоты? — почти шепотом спросил Горо. Без паузы, без заминки последовал ответ: — Даю тебе время привыкнуть, а пока ищу способы быть полезной. Он почти развернулся, но вовремя остановил себя. — Привыкнуть? К чему? — К смерти Ви. Ты заговоришь со мной об этом, когда захочешь. — Что?! — вспыхнул Горо и, не удержавшись, снова посмотрел на неё. — Я даю тебе время привыкнуть к смерти Ви, — не поняв его вопроса, повторила голограмма. Такемура несколько раз открывал и закрывал рот, не зная, что на это ответить. Отрицать не мог: не знал ничего наверняка. Но он не верил в смерть Вайолет, а сейчас это было важнее всего. — С чего ты взяла, что она… что ты… что Вайолет умерла? — Ты вернулся подавленный и не говорил со мной об этом. Я сделала вывод, что ты получил нужную информацию и она оказалась не той, на которую ты рассчитывал. В конце концов, учитывая, сколько времени прошло, высока вероятность и того, что Вайолет умерла своей смертью. Все верно и все ложь. Не могло быть правдой. — Ты думаешь, я бы так отреагировал на твою смерть? — после долгого молчания уточнил Горо. Её очертания оставались статичными, но ему почему-то казалось, что все в комнате плывет, настолько нереальным было говорить с Ви о её собственной кончине. — Я могу только предполагать, я не была свидетелем подобных событий в твоей жизни ранее. Иронично, но имей Ви возможность видеть, как он переносил смерть близких, она бы ответила: «Так бы ты и отреагировал на любую смерть». Как должное. Но хотя бы в их смерти он себя не винил. Горо задержал дыхание на вдохе, считая до сотни, пока не выскочило уведомление о недостатке кислорода, и шумно выдохнул. Ему не хотелось смотреть на неё, и всё же такие вещи говорят не пряча глаз. Особенно когда собеседник не слышит. — Ви, ты не мертва, — твердо проговорил Такемура и слова сами полились из него: — Я верю в это. Но я не говорил с тобой о том, что произошло там, потому что, возможно, для меня есть вещи страшнее твоей смерти. Я подвел тебя не единожды. И я больше не хочу видеть твое разочарование, твой ужас или твое сочувствие. Снисхождение к моим порокам, доброту к моим несовершенствам… — его лицо исказила гримаса болезненного отвращения. — Ни от кого, но от тебя — особенно. Я не хороший человек, Вайолет. В сущности — я чудовище. Монстр, которого тебе стоит бояться и правильнее избегать. Поэтому всё, чего я хочу, это просто вернуть хотя бы часть долга, что я имею перед тобой. И поэтому же, Вайолет, я не стал говорить даже с этой твоей версией о том, что произошло в Пирре. Потому что я мстил, а тебе не стоит этого знать. Он остановился всего на мгновение, но все равно продолжил, неумолимо, жестоко пытая себя взглядом на неё: — Я убил всех, кроме того, кто ударил тебя по лицу, там, на записи. Его… я оставил в живых. Он жив до сих пор, но молчит, несмотря на все мои усилия. Я… был изобретателен, Ви. Он едва ли еще похож на человека, если когда-то вообще им был. Но даже худшее во мне не приблизило меня к тебе ни на шаг. Только отдалило. Делать это… от имени «Арасаки» и ради тебя — не то же самое. То, что было верным тогда, не ощущается таким теперь. И я… больше не знаю, кто я. В комнате повисла ледяная, потусторонняя тишина, точно остановился завод в сломанной музыкальной шкатулке. Правда растеклась в застывшем воздухе ядовитой дымкой. Он отвернулся от нее и едва доплелся до кровати, устало шаркая по полу, придавленный собственной исповедью. Все слова были сказаны, и ему ничего больше не оставалось. Только заставить её забыть. — Выйти из режима диагностики, — сказал он так тихо, что обычный человек даже с имплантами мог не расслышать. Тишина не изменилась, но он понял, что голограмма пришла в себя, по тому, как лиловый свет сполз со стен, сжавшись до маленького огонька за его спиной. — Думаю, ты нашел ответы на свои вопросы. Есть еще что-то, что я могу сделать для тебя, Горо? Будничный тон, ни единой колкости, а резануло, как ножом: голос Вайолет снова стал живым. Он молча покачал головой, больно сжав пальцами переносицу. — Тогда… Оясуми, Такемура-сан. Горо повернулся слишком поздно, увидев лишь отблеск её света за перегородкой, раскаленный до пурпурного, почти красного огня. И только тогда понял, что тот ему напоминал. Одинокий кицунэби. Не то заблудшая душа, не то чей-то последний выдох — блуждающий огонёк, сводящий путников с дороги. Но почему-то Горо казалось, что это он ведет их не тем путем. — Прости меня, Ви, — прошептал он и почти упал на постель, борясь с детским желанием спрятаться от всего мира под одеялом. На этот раз она не ответила, но только потому, что уже говорила: она не способна обижаться. Это с настоящей Вайолет это был бы последний раз, когда он её видел. Горо принялся считать часы до рассвета в надежде, что к утру они смоют с него жгучий стыд за содеянное. ★★★ У времени есть множество неизведанных свойств. Четвертое измерение, не вполне доступное человечеству, оно живет по своим собственным законам и не подчиняется прихотям смертных. Они, наивные глупцы, без конца крутят песочные часы своих жизней, то пытаясь урвать на одну песчинку побольше, то щедро пересыпая их все в пустоту в надежде закончить отведенную пытку. Вот только это не они играют со временем, а оно — с ними. Что-то они вполне верно усвоили о нем, что-то — бессовестно выдумали. Например, что время лечит. Любой путешественник во времени без всяких сомнений отверг бы эту чушь: время не лечит и не притупляет боль. Это все несовершенная человеческая память. В конце концов, психотерапия, алкоголизм, расширенный круг общения, ворох новых проблем — что угодно, но не время. А вот что верно, так это то, что время субъективно и эластично. Оно то играет в прятки, сжимаясь и утекая сквозь пальцы, когда лишняя минута нужнее всего, то бессовестно растягивается, испытывая чужие нервы. Ему нравится наблюдать, как ждущий казни медленно сходит с ума под монотонный перестук капель воды, а спешащий — тараторит и дергается, пытаясь утрамбовать непрожитые годы в оставшийся час, но всегда погибает, не договорив всего одного слова. Фантасты прошлого обещали, что когда-нибудь время подчинится человечеству и станет чем-то вроде горы, на которую можно будет взобраться и спуститься с неё, выбирая нужный момент в его бесконечном течении. И если это действительно так, то Ода, как и Такемура, совершал мучительный переход сквозь бескрайнюю пустыню. Его время не летело, не текло, даже не ползло — оно просто стояло на месте. Не сказать, чтобы в поместье Арасаки или в Такамацу совсем ничего не происходило, нет, жизнь шла своим чередом. Но если жизнь — это полноводная река, то Оду выбросило на её берег. Он мог только наблюдать. Как по утрам роса на пышных ирисах и гортензиях под окнами Ханако-сама пускает блики на густую изумрудную листву. Как ленивые парчовые карпы бесцельно снуют под поверхностью пруда, сверкая на солнце медными боками. Как в середине дня, на пике жары, из распахнутых дверей поместья льется прохладный воздух. А еще — как скользят по подъездной дорожке служебные автомобили, как на подземной стоянке разгружают и загружают машины службы доставки, как и по какому расписанию сменяется обслуживающий персонал. О, Ода не бездельничал. Во всей романтике созерцания для него был практический смысл. Старомодная слежка позволяла ему искать в системе защиты слабые места: зазоры в пересменках персонала, изъяны при досмотре и допуске на территорию, люфт между человеческим контролем и быстро обучающимся ИИ. И в конце концов, сады за поместьем, на которые выходили окна Ханако-сама, были его любимым местом во всех владениях Арасаки. Ежедневный осмотр позволил ему найти уже три законсервированных выхода из дома в разных точках необъятной территории, и Ода все больше убеждался, что доступные ему карты — лишь малая часть настоящих владений. Поместье строилось более полутора веков назад и хранило секреты трех поколений зажиточных параноиков, а значит — каждый из них что-то менял под себя, не говоря другому. Помимо известных службе безопасности ходов и бункера под святилищем, почти тридцать акров вполне могли скрывать целый подземный город. Такемура наверняка знал больше Оды, но едва ли такой вопрос можно было задать по телефону. «Эй, Такемура-сан, не подскажете, у Вас не осталось карты секретных ходов под поместьем Арасаки? Да так, просто разнюхиваю». Нет. Определенно не вариант. Ода присел на скамейку, запрятанную среди густых зарослей сада, оставив дзиндзя за спиной. Отсюда, с небольшой возвышенности, открывался потрясающий вид на основное здание, которым всегда так восхищался Такемура. Явный поклон архитектуре эпохи Эдо, оно был воплощением амбиций семьи Арасака, странным образом объединяя архаичную, почти сказочную форму и передовое техническое нутро. Обсидиановая глыба в кровавых лентах резных оград, дом постепенно разгорался вечерней иллюминацией, пуская по декоративным дорожкам вокруг себя жемчужные нити света. Почти уютно, но Ода ждал в напряжении. У него было дело, он не хотел отвлекаться. Ханако отдыхала в своих покоях после приема гостя из министерства культуры, и у него появился шанс изучить очередной тайный проход. Но стоило сумеркам загустеть в чернильную тьму… — Уходи, — тихо зарычал он, почувствовав едкий запах гари. Ледяной дым любовно обнял его за плечи. По спине побежали колючие мурашки, и интерфейс расцвел угрожающими уведомлениями. Он знал, что так будет. Удушающая жара, предельная усталость, паршивое настроение — она всегда безошибочно выбирала момент, когда ему было хуже всего, точно бродила по его жизни в поисках самой черной ночи. — Пошла прочь! — повторил Ода, все еще не поворачиваясь. — Твои руки… в моей крови, — ухмыльнулась холодком ему в ухо, и он вскочил со своего места, сжимая кулаки. Вдох-выдох, мой Ода. Вдох. Выдох. Сандаю кивнул самому себе и развернулся к полночному гостю.