Синеглазый офицер

      Вернулись с задания поздно вечером, уже в глубоких сумерках. Глеб сразу же отправил всех по домам – всех, кроме Шарапова. Этого он cобирался проводить самолично. Пока капитан Жеглов сноровисто разбирал бумаги, Володя успел задремать на жестком диване. Жеглов отложил в сторону серую казенную папку и взглянул на своего помощника с той особенной улыбкой, которая появлялась у него только в присутствии Шарапова. Устал за эти дни Володя, вон осунулся даже. На лице резче обозначились скулы, а бахрома длинных ресниц стала еще темнее по контрасту с бледной кожей. Глеб тихонько, чтобы не разбудить, сел рядом. Внешность Шарапова всегда вызывала в нем чувство, подозрительно смахивающее на зависть. Нет, но ведь от правды-то никуда не денешься – красавчик его Володька! Лицо будто выточенное, глаза синие, брови вразлет. Волосы каштановые, густые, блестящие, так и тянет рукой по ним провести. И стАтью тоже вышел – стройный, высокий. Худой, правда, ну, да это дело поправимое… Жеглов осторожно убрал со лба молодого человека упавшую прядь волос, потом поискал глазами что-нибудь похожее на одеяло, не нашел. Тогда снял свой пиджак, накинул на товарища. Тот что-то пробормотал во сне, повернулся на бок. Теперь на фоне вытертой диванной подушки четко обозначился точеный профиль. Одну руку Шарапов по-детски подложил под щеку, другую свободно вытянул вдоль тела. Взгляд Жеглова задержался на этой руке. Удлиненная кисть, длинные тонкие пальцы, нежная кожа. У музыкантов такие руки бывают. Но ведь и Володя прекрасно играет на пианино, он, Глеб, сам слышал. Вернулся как-то домой (угу, именно К НИМ домой), подошел к двери и услышал музыку. Жеглов неслышно приотворил дверь, заглянул в комнату. Шарапов сидел за инструментом, а из-под его пальцев лилась музыка, которую самоучка Жеглов не узнал. Глеб затаил дыхание, ему хотелось только слушать. Слушать и смотреть на Владимира. Глаза его были полуприкрыты, губы складывались в неуловимую, грустную улыбку. Эта сцена так врезалась в память Жеглова, что он мог воспроизвести ее в малейших деталях, стоило ему закрыть глаза. Потом уж Жеглов выяснил, что его товарищ окончил музыкальную школу с отличием… - Отличник ты мой, - прошептал Жеглов, дотрагиваясь до тонких пальцев друга. Он и общеобразовательную школу закончил с медалью, и за фронтовую службу наград у него полна грудь… А вот говорить об этом он не любил, сразу тушевался. В этом весь Шарапов –скромный, интеллигентный мальчик. Правильный, мягкосердечный, готовый защищать всех и вся… Глеб покачал головой. Трудно, ох, как трудно придется в этой жизни Володе Шарапову! Но вот что удивительнее всего – он ведь войну прошел, всякого насмотрелся, видел, как товарищи его гибли, сам убивал, а душой не очерствел. Чистоту и наивность свою детскую сохранил. Именно эти качества так давно утратил сам Жеглов. А может, у него их и не было никогда? Беспризорники взрослеют рано. Глеб вздохнул, припоминая эпизоды своей бурной юности. А Володя рос в интеллигентной семье, потому взгляды и привычки у него соответствующие. К примеру, его опрятность. В любое время дня и ночи одежда на нем выглаженная, рубашка белоснежная, сапоги как зеркало. В комнате всегда полный порядок, хотя черт знает, когда он успевает прибираться… Шарапов вздохнул во сне, нахмурил свои тонкие брови, потом вдруг резко повернул голову, сначала в одну сторону, потом в другую, словно отрицая что-то… «Плохой сон» - подумал Жеглов и погладил друга по плечу. - Тихо, Володенька, успокойся… Это сработало. Шарапов притих, вновь задышал ровно и глубоко. Сейчас он выглядел совсем юным, почти мальчиком. Трогательный такой мальчишка… Всего-то два месяца назад пришел в отделение МУРа стройный, синеглазый офицер, а чувство такое, будто всю жизнь его знал. Вспомнилась их первая встреча, серьезный и строгий вид молодого человека, под которым он старался скрыть свое смущение. Но стоило лишь ему, Жеглову, улыбнуться и протянуть руку, как лицо Володи тоже осветилось улыбкой, открытой и обаятельной… - Глеб, который час? – Шарапов сонно потер глаза, сел на диване. – Даже не заметил, как заснул… - Девятый, Володя. Ну и спал бы себе, а то на ногах уже не держишься. - Нет, лучше дома отосплюсь… Пойдем? – Владимир смотрел на друга снизу вверх своими синими глазами. Ясный, прямой взгляд, излучающий доброту. Но Глеб помнил и боль, прячущуюся в глубине этих глаз, и холодный гнев, и проникающую до глубины души печаль… Жеглов улыбнулся и протянул товарищу руку, помогая встать. Они шли по набережной, прислушиваясь к звукам ночной Москвы. Шарапов шагал рядом, легкий, стремительный, любо-дорого посмотреть. - Хорошо-то как, - Жеглов вдохнул полной грудью свежий, пахнущий рекой воздух. - Да…- Владимир остановился, глядя на черную водную гладь. Глеб подошел к нему вплотную, положил руку на плечо. А хотелось-то обнять, покрепче прижать к себе, чтобы в груди стало не так тесно от переполнявшей сердце нежности… Шарапов против руки на его плече нисколько не возражал, более того, сам чуть подался назад, прислонившись к груди друга. Обоим было так хорошо, что двигаться не хотелось. А у Шарапова вновь начали тяжелеть веки. Когда голова старшего лейтенанта стала склоняться к плечу Жеглова, тому пришлось сжать его руки повыше локтей и легонько встряхнуть. Хотя будь на то воля Жеглова, всю ночь бы так простоял – обнимая дремлющего Шарапова. - Пошли, Володь, на ходу уже засыпаешь Дома они, как всегда, по очереди умылись, и Глеб первый растянулся на своем диване. - Ты есть хочешь? – спросил Шарапов и было видно, что в случае утвердительного ответа, он отправится на кухню за едой для Жеглова. И это несмотря на усталость. - Сам-то хоть ел что-нибудь? Что-то ты бледный совсем. - Вчера ел, - извиняющимся тоном сказал Шарапов. - Вчера?! И что ты ел, интересно? Краюшку хлеба, и водицей ключевой запил? Эх, ты…– Жеглов соскочил с дивана и сам отправился на поиски провизии. На непривычно пустой и тихой кухне он вскипятил чайник, быстро поджарил омлет из яичного порошка. Хлеб и сахар остались в комнате. Через несколько минут Жеглов уже водружал на стол перед смущенным Шараповым скудные яства. - Ешь давай, разведка. И чтобы больше такого не было! Ты посмотри на себя, краше в гроб кладут! - Спасибо, Глебушка. Ты сам тоже садись. Жеглов отказываться не стал. Друзья поужинали в уютной, теплой комнате, где в ночной тишине размеренно тикали часы. От тепла и сытости Владимира вновь стало клонить в сон. Да и неудивительно – он же почти двое суток не спал. - Так, Володенька, пора тебе на боковую. Жеглов довел покачивающегося Шарапова до кровати, уже белеющей накрахмаленным бельем. Кажется, Шарапов заснул через секунду после того, как его голова коснулась подушки. А Глеб аккуратно стянул с него сапоги, расстегнул гимнастерку. Владимир спал уже так крепко, что с ним можно было делать, что угодно – не проснется. Поэтому Жеглов по-хозяйски поворачивал стройное, тонкое тело, освобождая его от одежды. Впрочем, брюки он все-таки оставил – зачем бедного мальчишку в краску вгонять. Хотя любоваться смущенным Шараповым Глебу ох как нравилось. Нравилось видеть, как на щеках проступает нежный румянец, как опускаются длинные, совсем девичьи, ресницы… - Ну вот, хоть выспишься сегодня по-человечески… - Жеглов накрыл друга байковым одеялом. Ему самому к этому времени спать почему-то расхотелось, хотя устал он не меньше Шарапова. Капитан не стал гасить свет и улегся на своем диване так, чтобы со своего места хорошо видеть спящего Володю. Видно, это занятие никогда не наскучит Глебу Жеглову, который дожил почти до сорока лет и вдруг «з глузду съихал», как сказал бы Ваня Пасюк… - Ну, рехнулся, так рехнулся. Ничего, брат, не поделаешь. – вынес сам себе приговор Жеглов, продолжая смотреть на своего самого близкого человека, безмятежно спавшего рядом.