Синеглазый офицер

      Он старается делать это незаметно. В первую очередь для Шарапова. Получается через раз, и тогда Владимир, как водится, закусывает удила. Обижается, а что хуже всего, назло Жеглову лезет на рожон. А Жеглов просто хочет уберечь Шарапова. Защитить его. Потому что лейтенант всю войну прошел и жив остался. При таком раскладе погибнуть от рук какой-то бандитской падали… От этих мыслей у бывалого муровца Глеба Жеглова темнеет в глазах и он, чтобы отвлечься, устраивает разнос своему строптивому помощнику. Тот в долгу не остается и до конца дня они не разговаривают друг с другом. А потом, во время операции, Жеглов просто отдает приказы – жестко, как только он это умеет. И Шарапов со своей привычкой к военной дисциплине волей-неволей подчиняется. Это не значит, что капитан готов пожертвовать остальными своими сотрудниками, чтобы защитить дорогого человека. Нет, он просто берет на себя самую опасную часть дела. - Ты унижаешь меня этой своей заботой! – яростно бросает ему Володя, и Жеглов, который может привести десятки аргументов против, молча притягивает его к себе, игнорируя попытки вырваться. - Ох и дурак же ты, Шарапов, - шепчет Жеглов, крепче сжимая пальцы на тонком запястье. Он всегда ощущает тайный трепет, когда берет Володю за руку. Запястья и пальцы у него такие тонкие, что кажется – стисни посильнее и сломаются. - Умный, а все равно дурак… - заключает Глеб и грубовато целует молодого человека. Нарочно прикусывает ему нижнюю губу почти до крови. Несмотря на это, Шарапов уже не пытается отстраниться, а наоборот, сам обнимает Жеглова. И отвечает на поцелуй. Всё. Конфликт на сегодня исчерпан. Но ведь в пылу сражения и погони все происходит очень быстро. И Глеб Жеглов не всемогущее божество из книжки, чтобы все предусмотреть. Когда засада выливается в перестрелку, счет иногда идет на секунды. Жеглов, как обычно, приказывает своему помощнику держаться рядом с ним. Тот гневно сверкает на него глазами, но спорить не смеет. Не время сейчас. Капитан занимает удобную позицию, чтобы и стрелять было сподручнее, и строптивца своего прикрыть. Когда именно Жеглов осознает, что Шарапова нет рядом? Трудно сказать. В них стреляют с трех сторон, в такие моменты опытный стрелок Жеглов действует на инстинктивном уровне. Тело отлично знает, что нужно делать, без этого звериного чутья недолго бы он в МУРе продержался. Да и вообще на этом свете. Глеб палит бешено и точно, ориентируясь на звук, потому что в темном провале арки почти ничего не видно. Что-то кричит Тараскин, он справа, у каменной стены. А Шарапов должен быть слева, совсем близко от Жеглова. Но его нет. Стрельба прекращается, и кровавая пелена спадает с глаз. - Сюда, Глеб Егорыч! – это Копытин. Он стоит на коленях в светлом фонарном круге. А прямо у его ног, на разбитой мостовой… Время делает скачок. Вот уже сам Жеглов падает на колени в этом круге и приподнимает голову лежащего Шарапова. - Володя, ранен? – голос чужой, почти неузнаваемый. Шарапов в сознании, смотрит на друга своими синими глазами, такими яркими на бледном лице. Жеглов быстро, не думая, расстегивает на нем гимнастерку и чувствует на своих руках кровь. Ранение в грудь. Горячая густая кровь заливает рубашку, шерстяную ткань гимнастерки, той самой, в которой Шарапов впервые появился в МУРе. И которая так идет к его ладной, стройной фигуре. Жеглов срывает с шеи шарф, изо всех сил прижимает его к ране. - Володь, ты потерпи, ладно? Отвезем тебя в госпиталь, самый лучший, подштопают тебя, будешь как новенький… Жеглов говорит и свободной рукой гладит Шарапова по лицу. Владимир улыбается побелевшими губами. - Ты не беспокойся… за меня… не в первый раз ведь… - говорит он совсем тихо и вдруг заходится коротким, глухим кашлем. В уголке рта появляется кровь. От жуткого воспоминания (Векшин…) сердце Жеглова пропускает несколько ударов. И тогда он наклоняется и целует Володю, крепко, по-настоящему, точно мир вокруг просто перестает существовать. Их товарищи, даже если и замечают этот поцелуй, впоследствии никогда не говорят об этом. Молчаливо оберегают отношения, немыслимые и противоестественные, но исполненные такой любви, что перед ней меркнет все остальное. Они переносят раненого в «фердинанд» и расстояние до госпиталя Копытин преодолевает в рекордные сроки. Глеб все это время держит раненого в объятиях, чтобы хоть как-то уберечь его от тряски. Врачи уже предупреждены, Шарапов, который оставался в сознании всю дорогу, погружается в забытье на пороге госпиталя. На дворе уже ночь, но Жеглов срывается, чтобы привезти знаменитого хирурга, который как раз в эти дни находится в Москве. Профессор Каменев, еще нестарый и очень энергичный человек, соглашается ехать сразу, несмотря на ночное время. И не потому, что за ним приехал представитель власти. Каменев не только прекрасный хирург, но и неплохой психолог. Ему достаточно одного взгляда в серо-стальные глаза капитана, чтобы понять – речь идет о чем-то настолько важном для него, что отказа он не примет. Сам Жеглов твердо знает - он бы доставил этого лекаря к Шарапову любым способом, хоть под дулом пистолета. И пусть потом Володька возмущается, кричит о превышении власти и выгоняет его из дому – пусть. Потому что кричать и возмущаться может только живой Володька. Пока врачи и медсестры под руководством Каменева вытаскивают пулю из Шарапова, а самого Шарапова – с того света, опергруппа ждет в темноватом, насквозь пропахшем йодом коридорчике. Коля то и дело выходит во двор покурить, Пасюк тяжело вздыхает, расхаживая от стены к стене. Только Жеглов сидит неподвижно вплотную к двери в операционную. Его руки в бурых потеках – кровь Владимира он так и не смыл. И на губах еще чувствуется солоноватый вкус крови. Вкус того поцелуя. Жеглов напряженно прислушивается к происходящему за дверью, но разобрать ничего не может – врачи переговариваются тихо. Когда дверь, наконец, распахивается, Глеб делает такое движение, будто собирается выхватить оружие. Профессор Каменев спокойно смотрит на него и чуть улыбается: - Отставить, товарищ капитан. Будет жить ваш раненый. Пулю мы извлекли, легкое пробито с левой стороны, крови он много потерял, но организм молодой, сильный, скоро восстановится, – врач садится рядом с Жегловым и в нарушение больничных правил закуривает. Тиски, которые все это время сжимали сердце капитана Жеглова, исчезают. Облегчение от этого настолько велико, что Глеб дает волю чувствам. Он крепко обнимает Каменева, тот от неожиданности роняет зажженную папиросу. - Увидеть его можно? – спрашивает Жеглов у врача, которого он сейчас ставит превыше всех смертных. - Вот что, товарищ капитан. Идите-ка вы отдыхать, а завтра увидите вашего товарища. Все равно он до утра не проснется. - Да я ж просто на минуту загляну и все. А Шарапов пусть себе спит. Пасюк и Тараскин ушам своим не верят. Просительные, почти умоляющие интонации в голосе Жеглова – это что-то новенькое. Профессор тушит недокуренную папиросу, вздыхает. - Ну что с вами делать. Идемте. Но только на минуту, ясно? И просит медсестру дать Жеглову халат. Вид перебинтованного Шарапова на больничной койке действует на Глеба Георгиевича ошеломляюще. Он с трудом сглатывает ком, ставший поперек глотки. Вот, значит, как это бывает – когда по-настоящему боишься за другого человека. Когда его жизнь тебе дороже собственной. Никуда он, конечно, не уходит из госпиталя. До утра всего ничего, перекантуется как-нибудь. Сердобольная санитарка устраивает его в подсобном помещении, где Жеглов и проводит остаток ночи. На рассвете его будит все тот же профессор Каменев. Жеглов вскидывается, как ужаленный. - Пойдемте, товарищ Жеглов. - Что с Шараповым? - Небольшой жар у него. Так бывает, - предупредительно поднимает руку врач, видя, как меняется выражение глаз капитана. – Проходите. И профессор пропускает Жеглова вперед. В бреду, в полузабытьи пациенты зовут своих близких. Жен, мужей, почти так же часто - родителей. Владимир Шарапов зовет Глеба. Дежурная медсестра слышит, как раненый повторяет снова и снова: «Глеб, Глебушка». Лечащий врач, он же знаменитый хирург Борис Каменев, делает больному обкалывание и приводит Глеба в палату. Неизвестно, что действует быстрее – пенициллин или присутствие любимого человека, но вскоре раненый затихает и открывает глаза. - Здорово, разведка. Это первые слова, которые слышит Владимир Шарапов, приходя в себя. Жеглов сидит рядом, смотрит тепло и ласково, отчего Володе непостижимым для медицины образом становится легче. - Видок у тебя геройский, что и говорить. – Глеб осторожно дотрагивается до его перебинтованной груди. Шарапов с трудом приподнимает руку, хочет положить ее поверх ладони друга. Но тот опережает его и сам пожимает слабые пальцы. Володя умиротворенно вздыхает. Глеб здесь – значит, все в порядке. Уже засыпая, лейтенант чувствует, как обветренные губы касаются его лба. - Спи, Шарапов. Ты мне нужен молодой и красивый, - повторяет Жеглов свою любимую присказку. И устраивается поудобнее на своем жестком стуле. Когда Володька снова проснется, он должен быть рядом. Как всегда.