Синеглазый офицер

      Помнится, при первом визите к Шарапову, Жеглову сразу пришлось по душе наличие в комнате пианино. Во-первых, это был дополнительный штрих к портрету молодого человека, и без того безупречному. А во-вторых, Жеглов и сам любил играть. Правда, чаще он усаживал за инструмент Володю. Тот никогда не отказывался сыграть что-нибудь для друга. Многие вещи Шарапов знал наизусть, играл и по нотам, легко импровизировал. Слушать игру, одновременно любуясь музыкантом – в этом отношении Глеб Жеглов гурман. И даже гедонист. - Ох, Шарапов, и все-то у тебя получается. Откуда ты такой взялся, а? После очередного сеанса классической музыки по заявкам одного слушателя, Жеглов подходит к исполнителю, кладет руки ему на плечи. Шарапов откидывает назад голову, смотрит на своего обожаемого капитана снизу-вверх сияющими глазами. - Глеб, да ты же сам хорошо играешь. Теперь твоя очередь. – он пытается подняться, но Жеглов удерживает его на месте, проводит ладонями по плечам, спускается вниз до локтей, а потом до запястий. Владимир знает, что Жеглов обожает его руки, тут все понятно без слов. А Глеб наклоняется, горячим дыханием обжигает его шею так, что короткие волоски на ней встают дыбом. - Имей совесть, день на дворе, все соседи в сборе, - бормочет Шарапов, - садись лучше. – он не без сожаления выскальзывает из объятий Жеглова, уступая ему место за пианино. Усаживаясь на вертящийся табурет, Глеб не может удержаться от соблазна и неромантично шлепает Шарапова пониже спины. Эта часть тела нравится ему не меньше тонких рук Володи. Шарапов бросает на него возмущенный взгляд через плечо, но через секунду уже не может сдержать улыбку. Что и требовалось доказать. Глеб поет какой-то романс, аккомпанируя себе с небрежной легкостью. Его хриплый, низкий голос завораживает Владимира, вибрирует вдоль позвоночника, горячей волной разливается по венам. Он слушает, пока в воздухе не растворяется последний звук и пока не затихает гул струн в глубине инструмента. - Спой еще, пожалуйста… - просит Володя таким голосом, что Жеглов поворачивается, чтобы посмотреть – что там творится с его лейтенантом? - Шарапов, ты в курсе, что это незаконно – смотреть на меня вот так, как ты сейчас? И вообще, будь моя воля, я б еще одну статью вписал в УК РСФСР. - И какую же, интересно? – спрашивает Шарапов, глядя на друга из-под длинных ресниц. Кокетничает вовсю, паскудник. - Такую, чтобы предусматривала лишение свободы до пяти лет для лиц, которые выглядят так, как ты. А за голос еще годка два чтоб накидывала. Синие глаза вообще отдельным пунктом прописать…. Володя краснеет от удовольствия, еще бы – услышать такой комплимент от самого Жеглова. - Чем это вам, товарищ капитан, моя внешность не угодила? – в голосе Шарапова слышится сдерживаемый смех. - Явился весь такой прекрасный и превратил нормального мужика черт знает во что, - выдает Жеглов ворчливо, продолжая между тем что-то наигрывать на пианино. - Ах это только я во всем виноват, получается? И как понимать «черт знает во что»? Выбирайте выражения, товарищ Жеглов! После этой сентенции товарищ Жеглов переходит в наступление и оба на некоторое время забывают обо всем – о соседях за стеной в том числе. - Володь, подай папиросы. - Где они? – сонным голосом спрашивает Шарапов. - Под кроватью, в пиджаке. Шарапов свешивается с кровати, нашаривает на полу пиджак. Папирос осталось всего две, не забыть бы купить по дороге на работу. Приятно вручать Жеглову его любимое курево, когда он начинает перетряхивать пустой портсигар. Глеб берет у Володи папиросу и быстро, будто невзначай, целует его в краешек рта. Жеглов редко курит в комнате, а если и курит, то только у окна. На что только не пойдешь, когда живешь с некурящим. Поэтому Глеб делает первую затяжку еще на кровати, а вторую уже в форточку. Курит и наблюдает, как его Володька быстро, по-военному, заправляет кровать, и так же быстро одевается. А вот это уже напрасно, он, Жеглов, с удовольствием подольше полюбовался бы раздетым Володькой. - Глеб, держи. – Шарапов сует ему кусок хлеба, густо посыпанный солью. – А то куришь на пустой желудок. И при этом так улыбается, что Глеб готов схватить его и снова… прямо на только что застеленной кровати. Черт, времени нет… И товарищ Жеглов в который раз наступает на горло своей песне. - Так, Шарапов, дуй в отделение, а я чуть позже подскочу, понял? - Хорошо, - Шарапов немного удивлен. Уже с порога говорит вкрадчиво-нежно: - Ты должен мне еще один романс, запомни. И исчезает за дверью, паршивец. Самый любимый на свете. Вот он появляется внизу, на залитой солнцем улице, машет рукой на прощание. И Жеглов машет в ответ. Идиллия. - Докатился ты, Глеб Георгиевич, - говорит сам себе Жеглов и глубоко вздыхает от полноты счастья. Часа через два Жеглов заходит в свой кабинет, насвистывая. Его верный помощник сидит за столом и что-то сосредоточенно пишет. Надо полагать, отчет. - Ну что, вкалываем? - Глеб! Шарапов светится весь от радости, будто Жеглов после месяца разлуки вернулся. До сих пор трудно привыкнуть к тому, что кто-то так рад его появлению. Еще труднее при этом не разводить сантименты. Но Жеглов старается. Небрежно швыряет на поцарапанную столешницу два листочка из тонкого картона. - Вот. Отхватил по случаю. Владимир берет картонки в руки. - Как же здорово! Глеб, спасибо! И кидается Жеглову на шею. Именно этот момент капитан и предвкушал, пока добывал билеты в Большой Театр. - Помню я, как ты страдал, что балет не посмотрел. Считай, компенсация за моральный ущерб, - говорит Глеб, внутренне млея от поцелуев, которыми его щедро одаривает благодарный театрал. Все складывается так удачно, что вечером они без помех отправляются в театр. И билеты у них не абы какие, а в отдельную ложу. Так что в ближайшие три часа Шарапов наслаждается «Лебединым озером» и объятиями Жеглова, а Жеглов наслаждается восторгом Шарапова. Ну и объятиями, конечно. Происходящее на сцене Глеба Георгиевича не слишком интересует, хреновый из него театрал, конечно, аж никакой. Но главное – Володька счастлив. А когда опустится бархатный занавес, они вернутся домой. И Жеглов вернет долг еще одним романсом. Потому что такой уж сегодня день. Музыкальный. И счастливый.