Власть разума

Одно дело просто знать, и совсем другое мучительно подозревать, что твой ребёнок словно не принадлежит этому миру, что в его глазах отражается что-то потустороннее, недоступное обычному пониманию. Это знание, будто ржавый гвоздь, засело в сердце, заставляя каждый раз вздрагивать, когда он смотрит на тебя этим своим, слишком взрослым и отстранённым взглядом. И совсем иное, осознавать, что мир вокруг снова неумолимо погружается во тьму, что враги, затаившиеся в тени, начинают свои показательные, наглые нападения. Их присутствие ощущается в каждом шорохе ветра, в каждом скрипе половицы. Но совсем уж невыносимо, не просто понимать это, а быть вынужденной участвовать во всём самой, лицом к лицу с надвигающейся бурей, чувствуя, как ледяные пальцы страха сжимают горло. За последующие три дня, после того как Харука узнала, что Крис теперь всё время проводит в обществе призрака своего биологического отца, напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Оно липло к коже, словно влажная простыня, давило на плечи свинцовой тяжестью, заставляло сердце биться чаще и громче, отдаваясь болезненным стуком в висках. Нападения следовали одно за другим, безжалостно и методично, словно кто-то невидимый и безжалостный проверял их на прочность, выискивая слабину. Сначала целью стала Рей её застали врасплох в её собственном доме, святилище её силы. И мы знаем, чем это закончилось. Послушница Храма Хикава, обычно такая собранная и грозная, разделалась с кучей ледяного мусора за пару минут, отделавшись лишь немногочисленными порезами и глубоким, царапающим душу страхом. Затем Минако, чья привычная солнечная улыбка сменилась тревогой и настороженностью, а в глазах поселился холодный блеск стали. Даже юная Хотару не избежала этой участи её хрупкий мирок был грубо нарушен вторжением извне. И лишь мысль о том, что нападавший должен был быть настоящим самоубийцей, чтобы бросить вызов Сатурну, приносила мрачное удовлетворение. Ведь если Сатурн опустит свою глефу Безмолвия, хана будет всем без исключения это была не угроза, а неумолимый закон вселенной. Если её вывести из равновесия, начнётся перезагрузка самого мироздания. А это чревато концом света, не меньше. Это были не просто атаки. Это были холодные, расчётливые предупреждения, жуткая демонстрация силы. Враги не просто нападали - они искажали саму ткань реальности вокруг своих жертв. Воздух густел и становился колким от мороза, свет ламп начинал мигать и дрожать, а тени в углах комнаты вытягивались и жили своей собственной жизнью. Они выворачивали мир наизнанку, чтобы все увидели их мощь и осознали собственное бессилие. На Усаги они тоже попытались напасть. Лунная принцесса всегда была для них самым желанным трофеем, самым лакомым кусочком, и добраться до неё, их главная, навязчивая цель. Но теперь Усаги никогда не оставалась одна. Её всегда окружала невидимая стена из преданности и силы её подруг - нерушимая крепость из любви и верности. Так уж распорядилась судьба, что в день её защиты именно Уран оказалась рядом. И когда ледяная скульптура демона с нечеловеческой скоростью ринулась на них из сгущающихся сумерек улицы, Харука среагировала инстинктивно. Её тело двигалось само по себе, годы тренировок слились в одно молниеносное движение. Космический меч со свистом рассёк ледяной воздух, напоенный запахом озона и надвигающейся беды. Скульптура с оглушительным звоном разлетелась на тысячи сверкающих осколков, которые дождём осыпались на асфальт. Она смотрела на расколотые куски льда у своих ног, они таяли, превращаясь в грязные лужи под её сапогами, и чувствовала лишь холодное недоумение и звенящую пустоту внутри. Почему эти ледяные твари уничтожались так легко? Почему Метеоры в своё первое нападение смогли одолеть лишь нескольких из них, заплатив за это страшную цену и получив ужасные ранения? Словно тогда они сражались с чем-то куда более грозным... а сейчас... Словно на них специально натравили мелких сошек - жалких марионеток. Эти слабые атаки казались насмешкой, попыткой одурманить своей показной беспомощностью земных воинов и усыпить их бдительность перед настоящей бурей. И сжимая рукоять меча, девушка понимала, все это ложь. Это затишье перед штормом было обманчивым. Она кожей чувствовала: настоящий враг ещё не показал своего лица. Он лишь примеряется, играет с ними, как кошка с мышью, и самое страшное ещё впереди. А вернувшись в коттедж после изнурительного, выматывающего караула, она лишь нахмурилась, глядя на своего ребёнка, который с горящими от восторга глазами сидел в компании выписавшегося из больницы Творца и Ами. Сегодня они были его няньками, пока она несла долгую, утомительную вахту у Усаги, и эта мысль отзывалась в груди глухой, ноющей тяжестью. - …Привет… - хрипло проговорила девушка, переступая порог кухни. Её плечи устало опустились, словно на них всё ещё лежал невидимый груз ответственности. В воздухе витал густой, уютный аромат домашней еды, пряный, тёплый запах овощного супа, смешанный с тонким ароматом моря, исходящим от подливы из морепродуктов. Сразу было видно, что тётя Пи не собиралась давать ребёнку голодать. На плите остывал густой суп с золотистыми кружочками моркови и зеленью, рядом томился рассыпчатый рис, а в кастрюле с подливой поблескивали кусочки рыбы. В высоком кувшине стоял рубиновый ягодный компот, а в отдельной кастрюле, заботливо укутанной полотенцем, дремала целая гора рисовой каши. Даже вернувшись к себе домой, Сецуна в первую очередь мысленно позаботилась о малыше. В памяти невольно всплыло: раньше Харука и яичницу пожарить без неё не могла. И поэтому, уезжая домой к Доктору Томоэ, Сецуна наварила всего с запасом. Она боялась. Боялась, что Харука замучает ребёнка голодом, не веря, что за границей, за эти долгие четыре года материнства, девушка освоит кухню и научится готовить что-то сложнее бутерброда. - Мама! - радостно воскликнул темноволосый мальчик, спрыгивая с колен своего дяди. Он только что около часа с невероятно важным видом передавал ему «послания» от отца, но теперь все мысли были о другом. Его лицо озарилось искренней улыбкой, но в глазах уже читалась знакомая капризная нотка. - Ты так долго сегодня! Знаешь же, я не люблю ложиться спать без твоей сказки! - Харука Тено, читающая сказки? - с наигранным изумлением протянул Творец, поправляя указательным пальцем очки на переносице. В его голосе слышалась лёгкая ирония, но глаза улыбались. Он с интересом наблюдал за этой семейной сценой. - Приходится, -не стала отрицать она, устало пожимая плечами. В её взгляде мелькнула сложная смесь: нежность к сыну, лёгкая досада на собственную усталость и едва заметная ирония. - Ваш мелкий родственничек мучает меня ими каждый день. Особенно «Братьями Гримм» - и ведь не отстанет, будет канючить до тех пор, пока не дослушает до самого конца, даже если я валюсь с ног от усталости. - Папа говорит, что лучше «Братья Гримм», чем устройство автоматической коробки передач, - процедил мальчишка, вслушиваясь в слова призрака своего отца. Он важно задрал подбородок, явно копируя отцовские интонации. - Хвостатый, будешь нести чушь, я не посмотрю, что ты в коме, отрежу к чертям собачьим твои волосы! - она сверкнула глазами в пустоту, туда, куда смотрел мальчишка. Её голос был твёрдым и резким, но губы дрогнули в улыбке. Она смеялась над этой нелепой угрозой. -Нашёлся мне папаша… - Он говорит, твои угрозы беспочвенно, тебе не одна медсестра этого сделать не даст, - мальчишка выставил нижнюю губу, по-детски, распахивая удивленно свои огромные глазища цвета летнего неба. -Самовлюбленный индюк… - прошипела она в сторону. - Это так странно, никогда не думал, что такое вообще бывает. – Задумчиво проговорил шатен. – Я вообще в призраков не верю, а тут… - Тай, такси подъезжает… - разбила разговор Ами, косясь на них с интересом. Она еще не сказала им, что еле уловимый след, действительно улавливают ее очки-компьютер. И действительно, невидимая аура певца, на дисплее была, стоило опустить ей свои очки, словно военный тепловизор. Они ушли, оставив мальчика с его мамой вдвоем. Настенные часы лениво отсчитывали минуты, их стрелки уже подбирались к началу одиннадцатого, а в комнате царил мягкий полумрак, нарушаемый лишь приглушённым светом ночника. Крис давно должен был спать, но усталость, словно назойливая тень, никак не отпускала его. Мальчик хмурился, пытаясь бороться с сонливостью, его веки тяжелели, а взгляд становился всё более рассеянным. Девушка, заметив это, поспешила к нему — её движения были плавными и уверенными, как у человека, который делал это уже сотни раз. Она легко подняла его на руки, и Крис, словно доверяя ей без остатка, тут же прильнул к её плечу. Его голова уютно устроилась в изгибе её шеи, и он вдохнул знакомый, почти родной аромат: терпкая мужская туалетная вода с морскими нотками, едва уловимый запах хвои и что-то ещё — едва различимый, но такой привычный след машинного масла и бензина. Эти запахи, казалось, впитались в её кожу навсегда, стали частью её самой. Сердце девушки билось ровно и спокойно, и этот убаюкивающий стук словно уносил Криса в мир снов. Он не сопротивлялся, наоборот — доверчиво прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться. В такие минуты блондинка и правда казалась самой настоящей матерью: заботливой, нежной, готовой защитить от любых невзгод. И хотя она всегда противилась этому образу, сейчас в её взгляде читалась безграничная нежность. Кристофер заснул прямо у неё на руках, крепко сжимая обеими кулачками воротник её пиджака. Чтобы уложить его на кровать, девушке пришлось осторожно разжать один из его кулачков -второй же держал ткань с такой отчаянной силой, что не поддавался. Она мягко улыбнулась и, не желая тревожить его сон, сняла с себя пиджак, позволяя малышу притянуть ткань к себе. Он что-то сонно пробормотал, уткнувшись носом в мягкую ткань, и затих. Сегодня она уложила сына рядом с собой. На свою двуспальную кровать, когда-то давно принадлежащую им с Мичиру… Его дыхание было ровным и спокойным, а маленькая ладошка доверчиво лежала на её руке. Девушка долго смотрела на спящего мальчика, ощущая, как внутри разливается тепло, тихое, нежное, материнское чувство, которому она так долго противилась. В этот момент весь мир для неё сузился до этого маленького комочка счастья, мирно спящего рядом. Она осторожно отодвинулась, стараясь не шуметь. Впереди, привычная череда дел: принять душ, переодеться, убрать все приготовленные кастрюли в холодильник. Но начать решила с последнего, медленно спускаясь по лестнице, ощущая, как каждый шаг отзывается глухим эхом в тишине дома. Она не хотела себе в этом признаваться, но мысль о том, что, пропитанных тишиной стенах живёт призрак, пусть даже призрак человека, запертого в коконе комы, заставляла её сердце биться чаще, почти болезненно. Воздух в доме казался густым, наэлектризованным, словно сам дом затаил дыхание. Ей становилось не по себе. Это было не просто беспокойство, а липкое, холодное ощущение, будто кто-то невидимый, нематериальный Коу, мог наблюдать не только за их сыном, но и за ней самой. Словно его взгляд скользил по её коже, оставляя невидимые следы. Это ощущение было неправильным, почти запретным, как подглядывание в замочную скважину за собственной жизнью. То, что случилось между ними пять лет назад в его квартире, она давно списала на алкоголь и случайность. Просто секс без обязательств, по обоюдному согласию, ничего личного, так она убеждала себя бессчётное количество раз. Но одно дело, смутное, размытое воспоминание о той ночи, спрятанное в самый дальний угол памяти, которое подарило ей этого маленького смешного мальчугана, и совсем другое, знать, что его дух незримо присутствует здесь. В этом доме, который она теперь считала только своим. Ведь остальные аутеры здесь больше не жили. В каждом скрипнувшем половице, в каждом дуновении сквозняка ей чудилось его незримое присутствие. -Коу, если ты только попробуешь… - прошептала она в пустоту, спускаясь по скрипучим деревянным ступенькам. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. Но тут же осеклась. А что она хотела этим сказать? Угрозу? Предупреждение? Она понятия не имела, где именно находится эта оторванная от тела душа и может ли он её слышать. А Сейя и правда следил за ней. Не мог не следить. Он сам приковал себя к этому дому невидимыми цепями, точнее, к их сыну. Куда Кристофер, туда и он. Сын был его единственным якорем в этом чужом мире. Он видел всё: как она бережно укачивает ребёнка, как её губы нежно касаются его чёрных волос; как она устало снимает с себя строгий пиджак, как наклоняется к малышу, и в вырезе расстёгнутых верхних пуговиц белоснежной рубашки мелькает край спортивного топа. Он усмехнулся, качая головой, и этот жест был полон горечи. В груди смешались досада и странное, неуместное волнение. Досада на собственную беспомощность и волнение от близости. Он ведь вспоминал о завершение свадьбы Усаги, действительно вспоминал. Не кривил душой, ему по-настоящему было хорошо с ней тогда. И дело не только в алкоголе и разбитом сердце, просто на тот момент, так было правильно. Скорее всего он и издевался над своими братьями, и топил жизнь в алкоголе, не видя в ней ничего нового. Однообразие и обреченность. Все друзья счастливы, влюблены, семьи… А он как всегда один. На него вешаются сотнями фанатки, предлагающие себя, но дальше быстрого секса, они ему и не нужны. В конце, которого, только обертка от презерватива, да липкая правда однообразия. Исключительное снятие стресса. Не более того. И быть скотиной в глазах близких – это браня. Об которую он сам теперь и обжегся. Он был бессилен что-либо изменить. Его мог видеть и слышать только Кристофер. А как достучаться до неё? Как начать разговор через пропасть между жизнью и комой? Это молчание между мирами было мучительнее любой разлуки. А больше всего на свете ему сейчас хотелось не очнуться, не разорвать оковы своего неподвижного тела, а просто узнать правду. Почему она не сказала о сыне? С той самой минуты, как он увидел малыша в стерильной больничной палате, пришедшим познакомиться с отцом, лежащим в коме, эта мысль не давала ему покоя, разъедая изнутри хуже кислоты. Он и следил за Харукой сейчас только для того, чтобы понять её мотивы… Пять лет знать и молчать… Что это было? Страх? Презрение? Или ей просто было всё равно? Убрав контейнеры с едой в холодильник и зевая от накопившейся за день усталости, гонщица медленно поднимается назад на второй этаж. Тишина дома давит на уши. Она проходит в просторную ванную комнату. В отражении настенного зеркала блондинка видит лишь своё отражение: бледное лицо с тёмными кругами под глазами от недосыпа. Она хмурится, расстёгивая пуговицы на рубашке непослушными пальцами, затем снимает брюки. Её руки дрогнут, когда она начнёт снимать нижнее бельё… Не хватало ещё, чтобы призрак видел её и сейчас… Эта мысль вызывает краску на щеках. Она не тот человек, который будет стыдится, наоборот. Ее больше злит, что врезать она ему не может. А он видел… И лишь отрицательно качал головой, не понимая нелепости всей ситуации. «Ты и правда за этой драпировкой из пара и кафеля красива, Тено… Даже слишком…» Но он всё же проскальзывает за пределы ванной комнаты, ловя последние крупицы гордости и уважения к её личному пространству. Он садится на кровать рядом с сыном, позволяя гонщице принять душ наедине с собой. «Если бы ты только сказала…» - эта мысль билась в его сознании снова и снова, как птица о стекло. Он невесомо сидит на покрывале, словно сотканный из лунного света и воспоминаний, и ждёт её возвращения. Быть призраком, то ещё удовольствие: ни боли, ни голода, ни чувств. Одна лишь звенящая, холодная пустота, в которой тонет всё живое. Для него время давно потеряло всякий смысл. Пять минут, десять, пятнадцать, всё едино, всё растворяется в серой мгле вечности. Вдруг тишину нарушает тихий щелчок замка. Дверь в ванную медленно приоткрывается, и в комнату, оставляя на полу влажные следы, входит Тено. Она выжимает тяжёлые, пшеничного цвета волосы в пушистое полотенце, и с них срываются крошечные капли, падая на деревянный пол. На ней лёгкая пижама, простая футболка и короткие шорты, которые почти не скрывают её слишком длинных изящных ног. Она хмурится, словно пытаясь отогнать какую-то тревожную мысль, и небрежно бросает полотенце на стул. Щёлкает выключатель ночника, и комната погружается в уютный полумрак. За окном идет снег. Хлопья острые словно льдинки, закрывают Токио тягучей паутиной. Утром все продолжится. А может сегодня ночью, кто-то из сенши вновь встретится с ледяными скульптурами. И вновь это только легкие войска, которые играют со своими жертвами, путая свои следы, скрывают вою мощь. Харука бесшумно ложится рядом с сыном, натягивая на них обоих тёплое одеяло. Во сне она крепко обнимает мальчика, будто пытаясь защитить его от всех бед мира. Почему-то именно сегодня её сердце сжимается от необъяснимой тоски, и ей отчаянно хочется быть рядом с ним всю ночь, чувствовать его дыхание, согревать своим теплом. И невесомый, невидимый дух, отец ребёнка, осторожно ложится рядом, прямо за её спиной. Он не может коснуться её, не может обнять в ответ, но его призрачная сущность тянется к теплу её тела. В его пустом, безмолвном мире этот момент становится крошечным островком света, который он боится спугнуть даже вздохом. И этого хватает, чтобы получить ответы на свои вопросы… Он не понимает, как, не знает почему, но его словно засасывает в её разум, в самую глубину её сна. Это происходит украдкой, незаметно - он лишь краем сознания улавливает, как реальность истончается, уступая место чужому, но до боли знакомому сновидению. Всё вокруг становится зыбким, как туман над рекой на рассвете, и он уже не может отличить, где заканчивается его мир и начинается её. Он хотел ответов. Хотел просто поговорить с ней, услышать её голос не через пелену времени и недосказанности. И, видимо, магия, что всё ещё держит его в этом мире, даёт - тонкую, едва ощутимую трещину, сквозь которую его душа проскальзывает в её воспоминания. Он видит гостиничный номер. Просторный, но уютный, состоящий из трёх помещений. В одной из комнат - что-то неуловимо напоминающее детскую. Здесь пахнет свежестью чистого белья и едва уловимым ароматом детской присыпки. В углу стоит детская кроватка с белоснежным балдахином, рядом- кресло-качалка с небрежно брошенным на спинку вязаным пледом. На пеленальном столике аккуратно разложены подгузники и крем. По полу разбросаны многочисленные погремушки всех цветов радуги и маленькие машинки с отломанными колёсами. А на мягком ворсистом коврике, в пятне солнечного света, пробивающегося сквозь занавески, сидит смешной мальчуган. Ему около шести-семи месяцев. Его пухлые щёки раскраснелись от усердия. Он с серьёзным видом дёргает ручкой, сжимая яркую пластмассовую погремушку. Вдруг малыш случайно ударяет себя игрушкой по лбу. Он не плачет сразу, лишь замирает на секунду, и в его больших глазах вспыхивает обида и злость на этот несправедливый мир. А потом он разражается громким, требовательным рёвом, грозным и заливистым, от которого, кажется, дрожат стёкла. На этот отчаянный, пронзительный крик, от которого, кажется, вибрируют сами стены, из соседней комнаты выходит девушка. Она выглядит так, будто этот мир давно не дарит ей покоя: на ней простой, немного помятый спортивный костюм, а волосы спутаны в беспорядочный ореол вокруг бледного лица. Она бросает быстрый, почти механический взгляд на наручные часы, и её плечи опускаются под тяжестью невидимого груза. Тяжёлый вздох вырывается из груди - ей уже нужно выходить, у нее тренировка за окном не ждёт, а этот маленький ураган эмоций требует времени, которого у неё никогда нет. Её голос звучит устало, надломлено, но в этой усталости сквозит безграничная, почти физически ощутимая тоска. Она пытается говорить строго, пытается быть серьёзной и отстранённой, это её привычная броня. Нежность? На неё просто нет времени. Остановка? Для неё это непозволительная роскошь. Она не может позволить себе быть другой, слабой или уязвимой. Она опускается прямо на холодный пол, скрестив ноги, и в этот миг весь её облик говорит о бесконечной, скрываемой усталости. Мальчишка, секунду назад заливавшийся слезами, тут же забывает о своей обиде. Его маленькое тельце проворно ползёт к ней по мягкому ковру. Он обхватывает её за шею своими маленькими, но удивительно цепкими ручонками, так крепко, словно боится снова потерять. Плач мгновенно сменяется звонким, заразительным смехом, который заполняет комнату светом. Он с восторгом начинает колотить её по голове яркой погремушкой, заливаясь смехом и смешно выставляя вперёд нижнюю губу. И в этом детском жесте можно разглядеть два крошечных передних зуба, белых и острых, как у маленького хищника. -Не больно? - этот вопрос срывается с губ Коу быстрее, чем он успевает осознать реальность происходящего. Он стоит у стены, прижавшись к ней лопатками, и видит эту сцену не просто как сторонний наблюдатель. Он чувствует себя призраком даже в чужом сновидение. - А сам как думаешь? - блондинка усмехается, поднимая на него взгляд снизу-вверх. В её глазах пляшут искры раздражения и едва сдерживаемого желания его придушить. -Ты меня видишь? - его голос звучит неуверенно, с ноткой надежды и страха. -Ты сам захотел увидеть его детство… -её ответ звучит как приговор. - Это твоя память? - молодой человек делает несколько робких шагов вперёд. Опускается на детский коврик рядом с ними, и его движения полны неловкости человека, который боится спугнуть хрупкое мгновение. Мальчик тут же отстраняется от матери. Он смотрит на незнакомца с настороженным любопытством маленького исследователя, изучающего новый, неизведанный объект. Но вот его личико озаряется узнаванием. Он подползает к отцу, обхватывает его руками за шею и заглядывает ему прямо в глаза -в такие же бездонные и ясные глаза, как у него самого. В этот миг Коу переполняет невыразимая нежность. Он обнимает ребёнка так крепко, как только может позволить себе призрак во сне, позволяя тому беззаботно бить себя по голове погремушкой. - Почему ты не рассказала мне раньше? - его голос дрожит и срывается от бури чувств: здесь и горечь упущенных лет, и щемящая радость узнавания своего продолжения в этом маленьком существе. Она смотрит на него долгим, пронизывающим взглядом. В её глазах больше нет насмешки или холода - только ледяная, непреложная правда жизни. -Всё очень просто, -она аккуратно поправляет прядь волос у сына; её пальцы едва заметно дрожат. - Давай начнём с того: нужно ли было тебе это? Мы никто друг другу. Портить друг другу жизнь и нервы? Чтобы в него тыкали пальцем? Чтобы шептались за спиной: «внебрачный ребёнок солиста „Трёх звёзд» и спортсменки с нетрадиционной ориентацией»? Очень распрекрасное будущее ты ему уготовил. - Но, может быть, мы могли бы быть вместе? - в его голосе звучит отчаянная мольба. - Ты дурак, Коу? На фига ты мне сдался? Давай будем честны до конца: это моя память. Утром я проснусь и даже не вспомню этого сна. Ты скоро исчезнешь в небытии. В нашем мире ты просто блуждающая душа. А Крису уже четыре года. На планету вот-вот обрушится зло. Мы уже вступаем с ними в схватки, твоя подорванная жизнь, наилучшее тому подтверждение. Мы погрязнем в сражениях. Где ты видишь хоть один шанс строить из себя семью? Увольте. Так будет честнее. - Я всё равно буду рядом с ним…- шепчет он. - Это твоё дело. Хочешь быть рядом - оберегай его… Только ко мне не лезь. Она резко дёрнулась во сне, видимо, повернувшись на другой бок. От этого простого движения пространство вокруг пошло рябью, и брюнета просто выкинуло из её сна с такой силой, словно его там никогда и не было. И этого хватило, чтобы понять, кроме общения с сыном, он может появляться во снах…