Власть разума

Вот уже две недели, с того самого мгновения, когда призраку впервые удалось прорвать тонкую, почти неощутимую грань и проникнуть в хрупкий, сотканный из грёз мир девушки, его существование обрело новый, мучительный смысл. Это было уже не простое любопытство, не мимолётный интерес- это была тихая, крадущаяся одержимость, что пустила корни в его бестелесной сущности. Каждую ночь, словно изголодавшийся художник, жаждущий вдохновения перед чистым холстом, он с трепетным замиранием, с дрожью эфемерного сердца погружался в её сознание. Он жадно впитывал образы, хранившиеся в тайниках её памяти, словно драгоценную влагу в пустыне. Ему было жизненно необходимо вновь и вновь переживать те мгновения, что были неразрывно связаны с её жизнью в далёкой, чужой Америке, и с первыми, самыми светлыми и солнечными годами жизни Кристофера. В этих воспоминаниях он искал не только ответы на свои бесконечные вопросы, но и отголоски той полнокровной жизни, которую сам давно утратил. Он искал там то тепло, ту земную радость бытия, которую никогда не знал сам, и искал жизнь своего сына. Днём же Сейя превращался в безмолвного стража, в невидимую тень, что скользила за мальчиком по пятам. Он был повсюду: в солнечном блике, игриво танцующем на натёртом паркете; в шёпоте ветра за приоткрытым окном; в тёплом золотом луче, что случайно упал на кудрявую макушку спящего ребёнка. Он не оставлял Кристофера ни на секунду, оберегая его чуткий сон и покой с ревностью древнего божества. За всё это время мысль о собственном, неподвижном теле, опутанном проводами и лежащем в стерильной тишине больничной палаты, ни разу не потревожила его. Зачем? Зачем думать о холодной оболочке, когда весь его мир, вся его суть теперь сжались до размеров этого четырёхлетнего малыша? В нём он видел отражение чего-то настоящего, чего-то живого и вечного. В его огромных, как летнее небо над Токио, васильковых глазах призрак видел искру той жизни, ради которой стоило существовать даже после смерти. Но стоило мегаполису укутаться бархатным покрывалом ночи и зажечься холодным, безразличным светом уличных фонарей, как природа его интереса менялась. Ему, как живому существу нужен воздух для дыхания, так же отчаянно ему требовалось вмешаться в сновидения Харуки. Это была не прихоть праздного духа, а мучительная физиологическая потребность - поймать ещё одну тонкую ниточку её памяти, ещё один драгоценный осколок прошлого, связанный с сыном. Другие сны её не посещали. Стоило их сознаниям соприкоснуться в призрачной реальности ночи, как сам Коу, словно невидимый режиссёр или кукловод с ледяными пальцами, решал, какой именно эпизод из её жизни оживёт на этот раз. И Харука, обнимая во сне своего мальчика и вдыхая родной запах его волос, даже не подозревала, что стала для блуждающей души метеора живым сосудом. Она была чашей с целительным отваром из света и тепла, утоляющим его вечную жажду и тоску по утраченному миру. Она дарила ему покой и иллюзию жизни, сама того не ведая. А утром всё возвращалось на круги своя. Просыпаясь под резкий звон будильника и с трудом разлепляя тяжёлые веки, собираясь на стадион и оставляя сына на попечение Сецуны, она жила своей обычной жизнью. Она пила кофе на бегу и строила планы на день, даже не догадываясь о ночных странствиях своей души. Она понятия не имела, что всю ночь вела безмолвные беседы с призраком внутри собственного сознания. Единственным свидетельством этих тайных встреч была всепоглощающая усталость. Сон не приносил ей отдыха. Напротив, её мозг был перегружен до предела, словно она всю ночь решала сложнейшие уравнения или бежала бесконечный марафон сквозь вязкую темноту. Глаза слипались от песка бессонницы, а тело наливалось свинцовой тяжестью. Каждое движение давалось с трудом, напоминая о том, что даже во сне она отдавала частичку своей жизненной силы тому, кто уже давно переступил грань между жизнью и смертью. Такие сны были разные. Каждый из них - как отдельный мир, сотканный из обрывков прошлого, страхов и невысказанных слов. Однажды, он увидел практически самое начало ее положения. В этом сне он видел самое начало её падения. Или, быть может, отчаянного взлёта, который должен был скрыть её падение от чужих глаз. Всё происходило в одном из тех стерильных, залитых холодным светом токийских офисов, где воздух пах озоном от кондиционеров и дорогим парфюмом. За огромным панорамным окном кипел мегаполис, но здесь, внутри, время будто остановилось. Она сидела за массивным столом из тёмного дерева. Её спина была неестественно прямой, а пальцы с побелевшими костяшками сжимали чёрный «Паркер». Напротив - двое мужчин в строгих костюмах, представители спонсора с хищными оскалами и девушка её агент с непроницаемым. На столе перед ней лежал контракт - пять лет её жизни, расписанные мелким шрифтом. Он видел её лицо так близко, что мог разглядеть крошечную морщинку между бровей. В её глазах не было ни тени сомнения. Она хотела уехать из Японии любой ценой. Это было не просто желание сменить обстановку - это была отчаянная попытка сбежать от самой себя, от призрака Мичиру и от него самого. Контракт давал ей эту возможность. Пять лет на вершине Формулы-1, слава, деньги — всё то, что могло заглушить боль. Но в документе был один пункт, написанный мелким шрифтом в самом низу: пять месяцев отпуска. С четырёх месяцев беременности и до самого рождения ребёнка. Это была их тайна. Их маленький заговор против мира. Спонсоры платили за жильё в роскошном гостиничном комплексе с видом на залив, обеспечивали полную свободу действий и закрывали глаза на всё остальное. Она приносила им втрое, а может и больше прибыли своими победами, которые следовали одна за другой без единого поражения. Пять месяцев отпуска были лишь прикрытием для растущего живота. А то, что постоянный стресс, перегрузки и нервные срывы могут навредить ребёнку... Об этом она старалась не думать. Страх потерять карьеру был сильнее материнского инстинкта. - ...И ты так легко подписала эту аферу? Лишь бы я не узнал правду? Что у меня будет ребенок? - голос призрака был хриплым от горечи и бессилия. Он стоял невидимой тенью у стены, наблюдая за сценой из прошлого. Он обращался к ней, но она его не слышала. Он был лишь зрителем в этом театре её памяти. - Да при чём здесь ты? - её голос прозвучал глухо и устало. Она отрицательно качнула головой, и светлые пряди упали на лицо, скрывая взгляд. Её пальцы всё ещё сжимали ручку так сильно, словно это был спасательный круг. Она подняла глаза и посмотрела прямо на него - на молодого человека из своего подсознания. В этом сне он всегда был реален: плотный, осязаемый, не прозрачный. Она знала: это всего лишь игра воображения, фантом прошлого. Но сопротивляться этому видению у неё не было сил. - Я хотела забыть Мичиру... - прошептала она едва слышно, словно оправдываясь перед самой собой. - А на тебя мне вообще было параллельно. Она пожала плечами, но этот жест выглядел вымученным, неестественным. В её глазах на долю секунды промелькнула тень боли, той самой боли, которую она так отчаянно пыталась спрятать за маской безразличия под словом «параллельно». Но он видел эту трещину в её броне так же ясно, как видел контракт на столе и холодный свет офисных ламп. В другой раз он видел её, гуляющей по Центральному парку Нью-Йорка. И, наверное, это было самое трепетное воспоминание, или его подглянутая частичка памяти спортсменки. Центральный парк в канун Нового года окутан волшебной дымкой ожидания. Снег, словно невесомая вуаль, укрывает аллеи и деревья, приглушая звуки большого города и превращая мир в тихую, застывшую сказку. В воздухе разлит пьянящий аромат хвои, сладкого горячего шоколада из ближайшей палатки и едва уловимый запах озона, предвестник скорого чуда. Девушка идёт неспешно, почти невесомо, и каждый её шаг оставляет на белоснежной тропе неглубокий, но уверенный след. В ней невозможно узнать первую гонщицу Формулы-1 из Японии — да она и не хочет, чтобы её узнавали. Она кутается в огромный, пушистый шарф, прячет свои пшеничные пряди за гигантским капюшоном зимней куртки, которая ей на три размера велика. Эта бесформенная броня нужна ей лишь для того, чтобы скрыть от любопытных глаз достаточно большой живот. На её глазах, непроницаемые чёрные очки, которые выглядят почти комично в эту зимнюю стужу, но ей всё равно. Конспирация должна быть полной. Вокруг неё, калейдоскоп огней: гирлянды мерцают тёплым золотом, огромные стеклянные шары отражают огни небоскрёбов, создавая иллюзию, будто весь город смотрит на неё тысячами глаз. Вдалеке слышится звонкий смех детей, катающихся на катке у Wollman Rink, и тихая, немного грустная мелодия уличного музыканта, играющего «Jingle Bells» на саксофоне. Харука останавливается у заснеженной скамейки, чтобы вдохнуть морозный воздух полной грудью. Она невольно складывает руки на животе, и её лицо на мгновение искажает гримаса - толчок под рёбрами, слишком сильный и настойчивый. Внутри неё - целая вселенная, живущая своей жизнью. Её всегда это раздражало, этот дискомфорт, это вторжение в личное пространство собственного тела. Она противилась этому чувству, не хотела его признавать. Но где-то в глубине души, там, куда она боялась заглядывать, ей даже нравилось это новое состояние. Нравилось чувствовать, как бьётся сердце её ребёнка в унисон с бешеным ритмом города. Она подходит к Bethesda Terrace, где в этот вечер особенно красиво: величественные арки украшены гирляндами, а фонтан застыл под ледяной коркой, превратившись в хрустальное зеркало. Она садится на скамью и закрывает глаза. Её щёки раскраснелись от мороза и волнения, она тяжело дышит, сжимая в ладони стаканчик с давно остывшим кофе. В этот момент тишину нарушает его появление. Коу вновь врывается в этот хрупкий мир памяти, присаживаясь рядом на скамью. Он выглядит нелепо в своём строгом чёрном костюме посреди этой зимней идиллии - такова уж судьба призрачной души, врывающейся в поток чужих воспоминаний. - Ты знаешь, что он пытается отбить мне печень… - блондинка хмурится, морщась от очередного пинка изнутри. -А можно мне… - он замирает на полуслове и осторожно протягивает руку к её животу. - А оно тебе надо? -она пожимает плечами с показным безразличием, но её ладонь уже скользит по молнии куртки. Она распахивает куртку, открывая его взору простой джинсовый комбинезон. - Да, - сухо произносит душа метеора. В его голосе нет ни тени сомнения. Он осторожно кладёт ладонь прямо на округлость под грудью -туда, куда приходились самые болезненные удары маленьких пяточек. - А ты сможешь почувствовать? Это же моя память, не твоя? -её голос звучит раздражённо, но она не отстраняется. - Но удар погремушкой я же почувствовал… - тихо напоминает призрак самое первое своё вмешательство в её сны. - Это другое…, наверное, это просто мои воспоминания. А это - чувство изнутри, - она пожимает плечами, но её тело расслабляется под его прикосновением. На лице певца играет едва заметная улыбка. И если бы он не был призраком, наверное, на его бледных щеках сейчас блестели бы слёзы счастья - чистые и горячие. А еще один сон или мгновения памяти. Выдавали всю ее сдержанность и наоборот усталось. Он видел, примерно около двух трех месяцев беременности, и один из самых тяжелых заездов. Ей было плохо. Очень плохо. Лас-Вегас. Трасса Strip Circuit. Воздух дрожит от зноя, словно над асфальтом разверзлась невидимая печь. Солнце безжалостно плавит всё вокруг, превращая бетонные трибуны в раскалённые чаши, а рев тысяч голосов сливается в единый, нетерпеливый гул, который, кажется, можно потрогать руками. В боксах команды царит напряжение, густое и осязаемое, как запах раскалённого металла и адреналина. На огромных экранах, транслирующих каждую эмоцию, застыло её лицо - лицо главной фаворитки сезона. Но сейчас оно не выражает привычной стальной уверенности. Её глаза, обычно ясные и холодные, как арктический лёд, теперь затуманены мутной пеленой боли. Голова раскалывается на тысячи осколков, а к горлу подступает едкая, выворачивающая наизнанку тошнота. Врачи в белых халатах, с озабоченными лицами, настаивали на снятии с гонки, но Харука лишь упрямо качает головой. Она не может. Не имеет права подвести команду, не может показать свою уязвимость. Она скрывает своё положение. В этом мужском, пропитанном запахом бензина и тестостерона мире её ориентация служит идеальным щитом. Ни у кого не возникает даже тени подозрения на тот сумасшедший токсикоз, что терзает её изнутри. Светофор гаснет. Мир взрывается оглушительным рёвом моторов, и машины срываются с места, словно хищные звери. Харука стартует идеально. Её руки - продолжение руля. Она ювелирно вписывается во внутреннюю траекторию первого поворота, занимая выгодную позицию. Но как только болид набирает крейсерскую скорость, реальность начинает предательски расплываться. Вибрация руля отдаётся в висках тяжёлыми молоточками. Её почти выворачивает наизнанку от удушающей смеси запахов: едкий бензин, палёная резина и тошнотворный аромат машинного масла и мазута смешиваются в ядовитый коктейль. Первый круг -это не борьба с соперниками. Это битва не на жизнь, а на смерть с собственным телом. Каждый перегиб трассы, каждая смена направления -это испытание воли на прочность. В сложной шикане у бассейна её мир на мгновение гаснет: перед глазами темнеет, и она лишь чудом, каким-то шестым чувством удерживает машину от страшного удара о холодный барьер. «Держись... держись...» - беззвучно шепчет она себе пересохшими губами, судорожно глотая кислую слюну. Соперники не дремлют. Итальянец, её главный конкурент и вечный антагонист, висит на хвосте, словно тень. Он хищно чует её слабость. В радиоэфире команды нарастает паника: «Тено! Ты теряешь время! Пропусти его!». Но в ответ - лишь радиомолчание и судорожный вдох. Она лишь крепче сжимает руль до побелевших костяшек пальцев. На пятнадцатом круге боль становится невыносимой, она пульсирует в такт оборотам двигателя. На длинной прямой в искусственном туннеле её болид начинает опасно рыскать. Огни фонарей сливаются в одну слепящую полосу, вызывая новый приступ мучительной дурноты. Она пропускает итальянца вперёд, но не сдаётся. Её воля кремень. Финальные круги. Харука идёт на втором месте, отставая всего на три бесконечные секунды. Её визор запотевает от тяжёлого, прерывистого дыхания. Каждый вдох -это титаническое усилие воли. В последнем повороте её главный конкурент допускает крошечную ошибку, слишком широко зайдя в апекс. Это её шанс. Тено видит просвет- узкую щель между стеной и колесом соперника. Она знает: это, возможно, её последний круг. Собрав остатки воли в кулак, она бросает болид внутрь поворота. Заднюю часть машины срывает в занос, шины визжат так, будто прощаются с жизнью, а бетонные барьеры опасно близко проносятся в сантиметрах от её шлема. Мир сужается до этой узкой щели. Она перетормаживает его на выходе. Финишная черта. Стоп-кадр на табло: 1. Haruka Tenou. Она пересекает линию и тут же отпускает руль. Её тело обмякает в жёстком кокпите, словно марионетка с обрезанными нитями. Гоночный инженер что-то кричит ей по радио, но она уже не слышит этого мира. Медики подбегают к остановившейся машине, с треском открывают визор. Боль никуда не ушла, она всё ещё здесь, но на искусанных губах играет слабая, почти незаметная улыбка победителя. Она сделала это. Она победила не соперников на трассе - она победила саму себя. Вытерпела ужасную тошноту, раскалывающую головную боль и противный спазм, скручивающий внутренности. А всё это время, невидимый простым смертным, чужая душа молчаливо наблюдала за ней из тени пит-уолла или из пустоты боксов. И ему это совершенно не нравилось. Совершенно не нравилось. Если бы он тогда знал... Если бы он только знал правду о том маленьком чуде, что она носит под сердцем... Если бы он знал, что она носит его ребёнка... Он бы никогда не позволил ей так уничтожать себя. Никогда. Но это не всё. Есть ещё одно воспоминание, которое гулким эхом терзает её память, словно заевшая пластинка, из которой невозможно вырваться. Это первая прогулка по весеннему Нью-Йорку, хрупкий, драгоценный миг после самого ответственного события в её жизни. Первая прогулка с коляской. До выхода на трек у неё оставалась ровно неделя. И эту неделю она безраздельно посвятила сыну, под задумчивым, почти рентгеновским взглядом Ируми - своего агента, которая старалась стать тенью, бесшумно следуя за ней по пятам, жадно запоминая каждую деталь маленького мира Кристофера. Даже имя Харука выбрала случайно, наткнувшись ещё в стерильной тишине родильного отделения на мерцающий экран с диснеевскими мультфильмами. И шедший тогда сериал про Винни-Пуха и его друзей, словно по иронии судьбы, подарил мальчишке это неяпонское, но такое тёплое имя. Первая прогулка. Она выходит из гостиницы, и её тут же подхватывает неумолимый, бешеный ритм города - Нью-Йорк не знает пауз и передышек. Весенний воздух — здесь- это сложный коктейль: пахнет мокрым асфальтом, только что сваренным кофе из ближайшей кофейни и чем-то неуловимо сладким, будто сам город, этот каменный исполин, искренне радуется новой жизни. Синяя коляска, ещё пахнущая пластиком и магазином, мягко катится по тротуару. Внутри - крошечный человек, её сын. Он пока безмятежно спит, не подозревая, в каком бешеном танце кружится мир вокруг и что у его мамы совсем не будет времени на его первые шаги и слова в ближайшие четыре года. Люди несутся мимо нескончаемым потоком, словно реки в половодье: кто-то яростно говорит в телефон, кто-то на ходу жуёт бублик, кто-то отчаянно ловит ускользающее такси. Но для неё время замедляется до вязкого, тягучего киселя. Каждый её шаг - это новая секунда в его жизни. Она ловит мимолётные взгляды прохожих: кто-то улыбается малышу, кто-то заговорщически подмигивает, а кто-то на мгновение замирает, увидев это крошечное чудо. А может... может быть, они просто узнают её? Знаменитую спортсменку? На всякий случай на макушке надета тёмная кепка с длинным козырьком, в ушах стоят белые капельки наушников, а очки-«авиаторы» плотно скрывают её взгляд. На ней удобный спортивный сине-чёрный костюм, который делает её похожей на юного бегуна лет двадцати. Но именно этого она и добивается -быть невидимкой. Она пробегает мимо витрин, где в тёмном стекле отражаются неоновые вывески и её собственные глаза - уставшие после бессонных ночей, но сияющие тихим, глубоким счастьем. Гудки машин, беззаботный детский смех из Центрального парка, обрывки музыки из открытого окна на втором этаже - всё это сливается в единую симфонию пробуждающейся весны. Она толкает коляску вперёд и чувствует, как внутри неё растёт что-то неизмеримо большее, чем просто любовь. Это сплав ответственности и бесконечной, всепоглощающей нежности. Хотела ли она когда-то почувствовать себя матерью? С уверенностью можно сказать - нет! Только в горячечном бреду при температуре сорок, когда реальность и кошмары сплетаются в один клубок. Остановившись на перекрёстке под мигающим «Don't Walk», она смотрит на сына. Он спит безмятежным сном младенца, совершенно не обращая внимания на суету и грохот мегаполиса. В этот момент к ней приходит пронзительное осознание: пусть город мчится вперёд на всех парах, пусть жизнь несётся сломя голову- у неё теперь есть свой собственный маленький островок абсолютного спокойствия. И эта прогулка - первая глава их общей истории, написанная прямо здесь, на асфальте самого живого города мира. Она не собиралась скрывать рождение Кристофера от его отца навсегда... но и сообщать ему об этом она тоже не собиралась. Зачем? Япония и Америка разделены не просто океаном — между ними пропасть из расписаний и часовых поясов. И он появляется снова. Возле неё материализуется бесшумный странник её собственной заблудшей души. Он смотрит на спящего малыша с тем же изучающим прищуром, с каким когда-то смотрел на неё саму. - Сколько ему здесь? - задумчиво спрашивает тень прошлого. -Здесь неделя... - иронично отвечает она, рефлекторно поднимая воротник спортивной куртки выше. -Он родился таким лохматым... –улыбаясь говорит парень, смотря на выбивающиеся из-под чепчика черные сполохи кудрей малыша. -Таким я его запомнила... Я редко гуляла с ним после... Я вышла на трек уже через неделю. А дальше его воспитанием занималась она... - девушка кивает на идущую следом Ируми. Агент не меняет своего поведения ни на йоту. В памяти того дня Сейи не было. А значит, окружающий мир застыл в одном кадре. Люди вокруг — словно алгоритмы на стоп-кадре: они живут лишь один этот день. - А мог я... -он закусывает нижнюю губу почти до крови и осторожно проводит ладонью над макушкой малыша, боясь потревожить тёплый чепчик. - Ты идиот? Даже если бы ты знал... У вас то разъезды по миру, то бесконечные выступления до утра, то изматывающие гастроли. Ничего бы не изменилось... — она отрицательно качает головой и возобновляет свой путь по весеннему городу. - Ты не знаешь наверняка, Тено... И вот самое последнее. Совсем недавнее воспоминание, которое Сейя, словно безликая тень, выкрал из сознания спящей спортсменки этой ночью. Он не просто заглянул, он прожил его, вдохнул, пропустил через себя, и теперь оно горело в его памяти ярче, чем любой прожектор на сцене. Это было её первое настоящее свидание с сыном после долгой разлуки. Свидание, сотканное из золотого света и прохладного ветра. Октябрь в Нью-Йорке - это не просто смена сезона, это пышный, немного меланхоличный бал. Ветер, озорной мальчишка, срывал с ветвей последние листья, и Центральный парк превратился в сказочный чертог. Под ногами хрустел роскошный ковер из золота и багрянца. Харука, впервые за долгие месяцы вела своего двухлетнего сына по этим аллеям. В её руках был не просто подарок -это был символ. Трёхколёсный велосипед, привезённый с очередных соревнований, казался ей мостом между её миром скорости и миром её ребёнка. Малыш, укутанный в яркий комбинезон и смешную шапочку с помпоном, смотрел на мир огромными, восторженными глазами. Для него деревья были великанами, а бегущие собаки - сказочными существами. Он был центром этой вселенной. Девушка шла рядом, её улыбка была такой же тёплой и солнечной, как редкие лучи осеннего солнца. Она осторожно придерживала велосипед за длинную родительскую ручку. Маленькие ножки в тёплых ботиночках неуклюже искали педали, соскальзывали, путались. Но каждый раз, когда сын терял равновесие или сбивался с ритма, Харука не злилась. Она лишь мягко возвращала его ступни на место и шептала голосом полной гордости: - Давай, мой маленький гонщик! У тебя всё получится! В этот момент она жила надеждой. Она - титулованная звезда мотокросса и Формулы-1, женщина из стали и скорости - пыталась передать сыну частичку своей души через этот простой механизм. Она верила: если он сейчас освоит этот велосипед, то в будущем он будет первым во всём. Он будет достоин её имени. Велосипед был настоящим чудом инженерной мысли для такого крохи: рама цвета спелой вишни, звонок в виде забавной мордочки медведя и маленькая плетёная корзинка для самых ценных сокровищ плюшевого зайца и погремушки. Мальчик ехал с видом абсолютного триумфатора. Он гордо оглядывал парк так, словно все эти аллеи были выстроены специально для его триумфального выезда. Он с детским трепетом трогал шершавые листья, которые падали прямо на руль, и заливался звонким, колокольчиковым смехом, когда мама поднимала их над головой и подбрасывала вверх, создавая вокруг них золотой дождь. Они медленно катились по дорожкам. Мимо зеркальных прудов, где сонные утки лениво покачивались на воде; мимо скамеек, на которых старики грелись на солнце и обсуждали новости. Воздух был пропитан осенью: терпкой свежестью влажной земли и чем-то неуловимо сладким - ароматом горячего кофе из ближайшей кофейни или просто запахом абсолютного счастья. Для Харуки эта прогулка была маленьким личным праздником. Она жадно впитывала каждую деталь: как он старательно пытается удержать руль, как доверчиво держится за эту новую для него вещь, свой первый транспорт. Ведь она не видела его больше двух недель. Две недели она смотрела лишь на его личико на экране телефона, слушая лишь отчёты няни и своего агента о том, как он ест и спит. А для мальчика этот день навсегда отпечатался в подкорке как начало большого пути. Его первая самостоятельная поездка (пусть и с поддержкой), первый ветер в лицо, который трепал помпон на шапке, первый звонкий смех на весь парк и тёплые мамины руки, такие редкие, но такие надёжные в тот миг. В тот день осень подарила им не просто золотые листья. Она подарила бесценные мгновения тишины и единства, которые сложились в самую настоящую семейную историю. И это воспоминание обожгло душу Сейи калёным железом. Глядя на эту идиллию глазами Харуки, он чувствовал укол такой острой зависти и боли, что перехватывало дыхание. Его самолюбие было растоптано. С самого детства его сын видел лишь одну сторону медали - мир матери. Мир гонок, рёва моторов, запахов бензина и блеска кубков. Он знал о машинах всё раньше, чем научился читать. Но мальчик ничего не знал о жизни отца. Ничего о том мире огней рампы и тысяч восторженных глаз. Сейя смотрел на этого смеющегося малыша и задавал себе вопрос, от которого становилось холодно: «А может быть... может быть, он бы выбрал мою жизнь?». Может быть, его голос мог бы звучать так же чисто и красиво? Может быть, в нём дремлет талант более ценный, чем скорость реакции на трассе? В этот миг Сейя понял страшную вещь: он проиграл гонку за сердце собственного сына ещё до того, как тот научился говорить слово «папа».