Власть разума

Ами Мицуно уже давно вынашивала свой план, словно самый хрупкий и драгоценный кристалл, который боялась разбить неосторожным словом или резким движением. В её душе бушевала настоящая буря, хаос из мыслей и страхов. Как объяснить всё так, чтобы не разрушить последнюю, тлеющую надежду, но и не дать ложных, сладких иллюзий? Как подобрать слова, которые не прозвучат смертным приговором, но и не скроют страшную, неотвратимую правду? Она понимала - другого выхода у них просто нет. От этой безысходности на сердце становилось ещё тяжелее, оно наливалось свинцовой тяжестью. И Кристоферу придётся «стать» донором стволовых клеток для пробуждения отца. Эта мысль жгла её изнутри. Тем более что она придумала, как обезопасить самого мальчика, но для этого ей пришлось переступить через себя и уговорить Ятена пойти против собственных нерушимых принципов. Ятен не исцелял раны, нанесённые ёмами - это был его личный договор с совестью и с указаниями Оливии. Но здесь, когда его сила была бессильна перед травмами брата, он соглашался помочь. Он соглашался исцелить юный организм ребёнка после варварского вмешательства в его иммунный ответ, после болезненного «вынимания» стволовых клеток. Он шёл на это с полной, почти фанатичной уверенностью, что косвенно, но даже не нарушает своего табу. Ведь Сейя пострадал от лап ём, и защита Кристофера будет лишь побочным действием его дара. И вот, пятого августа, когда солнце уже поднялось высоко над горизонтом, но его лучи казались тусклыми, безжизненными и какими-то выцветшими, Ами наконец решилась. Она ждала приезда в госпиталь Кристофера с Харукой. В коттедже аутеров царила напряжённая, звенящая тишина, нарушаемая лишь требовательными, срывающимися на крик голосами Кристофера. Мальчик, не по годам серьёзный и упрямый до невозможности, настаивал: он хотел увидеть папу. Его голос звенел в ушах Харуки острой иглой, и у неё уже не осталось ни моральных, ни физических сил сопротивляться. Каждый её аргумент разбивался о непробиваемую решимость сына, словно волны о скалу, и девушка сдалась. Она понимала, что больше не может откладывать этот тяжёлый визит. А точнее, она больше не могла выносить бесконечные трели сына, который хотел пообщаться не просто с призраком, а с «телесной оболочкой» папы. Они отправились в госпиталь. Воздух в длинных коридорах был густо пропитан запахом лекарств и стерильности, а тишина казалась почти осязаемой, вязкой и давящей на плечи тяжёлым грузом. Закрытый бокс в отделении интенсивной терапии нейрохирургии уже больше месяца был безмолвным, застывшим во времени склепом для солиста легендарной японской группы «Три Огня». Воздух здесь был пропитан стерильной, безжизненной прохладой, запахом медикаментов и едва уловимой, щемящей тоской. Стены бокса, казалось, хранили немые отголоски былой, ослепительно яркой жизни: на тумбочке у кровати одиноко и беззащитно лежали его знаменитые чёрные солнцезащитные очки, хранящие отпечатки сценических софитов, а на спинке простого больничного стула небрежно, словно в ожидании скорого возвращения хозяина, висел его любимый галстук с благородным золотым отливом. Он лежал на больничной койке, абсолютно неподвижный, словно искусно выполненная восковая фигура, лишённая тепла и дыхания. Его лицо было мертвенно-бледным, почти прозрачным, и лишь едва уловимый шёпот дыхания, поддерживаемого ритмичными, механическими толчками аппарата ИВЛ, напоминал о том, что жизнь ещё не покинула это тело. Монотонный писк мониторов отсчитывал секунды его угасающего существования. Длинные чёрные пряди волос, обычно живые и непокорные, сейчас были аккуратно собраны в тугой, низкий хвост, строгий контраст с хаосом, царившим в душе Ами. Ей было жалко его, еще как жалко. Иногда, у нее даже не хватало сил успокоить своего жениха. Тайки по вечерам мог впасть в унынье. Иногда, он терял веру, что его брат проснется. Что у них еще есть шанс. И тогда, девушка обнимала своего Творца, шепча, что сможет убедить в правильности выбора. Сможет. Хотя сама себе не верила. Иногда она самолично расчёсывала эти чёрные как смоль кудри, её пальцы замирали в шелковистой мягкости, и на мгновение ей казалось, что он просто спит. Рана на затылке уже затянулась тонкой розовой нитью шрама, и короткая часть волос, сбритая для операции, вновь отросла. На щеках и волевом подбородке проступила жёсткая чёрная щетина. Ей иногда до дрожи хотелось попросить медсестру сбрить её, как делали всем коматозникам для гигиены, но что-то внутри останавливало. Она отчаянно цеплялась за эту щетину, за этот хвост, за любые признаки того, что он всё ещё здесь, настоящий. Она надеялась, что эта тишина не затянется на годы. Но кома затянулась, превратившись в бесконечный, вязкий кошмар. Врачи всё чаще отводили глаза и говорили страшные слова: «без положительной динамики». На экране энцефалографа тянулись однообразные, пустые линии - мёртвый лес на бумаге. Мозг спал. Или уже умер, тут как сказать. В этой стерильной, звенящей тишине каждый звук казался оглушительным громом: мерное, сводящее с ума пищание приборов; едва слышный шёпот медсестёр за дверью; собственное прерывистое дыхание Ами, которое она с трудом сдерживала, чтобы не разрыдаться. Ами смотрела на его неподвижное лицо и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной узел невыносимой боли и бессилия. Она знала: сейчас ей предстоит сказать то единственное слово, которое способно изменить всё. И если Харука как мать пойдёт против своего же понимания как Сейлор Уран... Ами была обязана убедить её согласиться на эту опасную манипуляцию. Она должна была найти слова не просто для матери или подруги, а для воина. Вытащить из этого состояния нужно было не просто известного певца, отца её ребёнка, а Воина Света. И вот это было главной точкой в её убеждении. Потерять хоть одного из их команды - это ошибка. А потерять предводителя Странствующих Метеоров - фатально. Ами снова и снова прокручивала в голове нужные слова, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. С каждым разом фразы теряли стройность, путались, теряли смысл под тяжестью ответственности, которая давила на плечи невидимым грузом. Сердце билось так часто и громко, что казалось — вот-вот вырвется из груди, а волнение и страх перед предстоящим разговором сковывали дыхание, заставляя ладони холодеть. Дверь в палату приоткрылась с тихим, протяжным скрипом, словно нехотя впуская в стерильную тишину больничной комнаты маленький, но неудержимый ураган- четырёхлетнего Кристофера. Он ворвался внутрь, не замечая ни холодного блеска кафеля, ни тусклого света ламп, ни тяжёлого запаха лекарств, пропитавшего воздух. Следом за ним, с видом человека, которого уже ничем не удивить, вошла его мама. Её шаги были почти беззвучны, а лицо выражало лишь скуку и усталость. Мальчик, не раздумывая ни секунды, бросился к кушетке, где лежал его отец. Его маленькие ножки звонко и торопливо топали по ледяному полу, и этот звук казался единственным живым в этой застывшей, безмолвной комнате. Глаза Кристофера уже светились отчаянной надеждой, смешанной с детской тревогой. Он проворно вскарабкался на кушетку, стараясь дотянуться своей горячей, дрожащей ладошкой до безжизненной, холодной руки «папы». - Папа, а ты ещё долго будешь спать? - задумчиво, почти шёпотом спросил малыш, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось неподвижного лица отца. В его голосе сплелись воедино страх, надежда и наивная вера в чудо. Но на самом деле этот вопрос был адресован не телу на кушетке, а призраку, который впервые за долгое время бесшумно возник в палате. Сейя проскользнул между девушками, словно лёгкий, прохладный ветерок, и замер напротив собственного тела. Он смотрел на себя со стороны- на эту пугающую неподвижность, на бледность кожи, на опутавшие руку трубки. - Не знаю, малыш... Может, и всегда... - с грустной, кривой улыбкой ответил призрак. Его взгляд был задумчивым и отстранённым. Он смотрел на своё тело и чувствовал странную смесь тоски и горькой иронии: быть так близко и одновременно так бесконечно далеко. - Это неправильно. Так нельзя говорить! - обиженно и горько вздохнул ребёнок. Его уникальная способность общаться с душами и видеть призраков раньше казалась ему волшебной тайной, но теперь приносила только боль. За весь этот месяц папа ни разу не обнял его по-настоящему, не подбросил к потолку, не рассмеялся вместе с ним. И от этого сердце мальчика сжималось так сильно, что казалось - вот-вот разорвётся от обиды и одиночества. -Что он тебе говорит, Кристофер? - переспросила Ами. Её голос был тихим, но в нём звенела тревога. Она внимательно следила за каждым движением малыша, за каждой эмоцией, мелькавшей на его лице. -Считает, что он так и останется призраком. Не очнётся... - на детском личике отразилась глубокая, недетская грусть. Василькового цвета глаза наполнились слезами, которые уже дрожали на ресницах, готовые вот-вот пролиться горячими каплями обиды. -И почему... как в сказках нельзя просто... Ой! Точно! Мама! - вдруг воскликнул он с такой внезапной радостью, что чуть не выдернул катетер из руки отца. Лекарства капали медленно и бесшумно, но сейчас этот звук казался особенно громким и неуместным. -Что? - устало проговорила Харука, хмурясь ещё сильнее. Её раздражала эта детская непосредственность, эти резкие перепады настроения сына. Это было совсем не её: она всегда старалась быть сдержанной, рациональной и не позволяла эмоциям брать верх. - В «Белоснежке» принц поцеловал Белоснежку, и она очнулась! - с нескрываемым восторгом выпалил Кристофер. Его глаза сияли так ярко, будто он только что нашёл решение всех проблем во вселенной. - Я знаю! Ты должна поцеловать папу, и он очнётся! Харука от неожиданности подавилась воздухом и закашлялась. - Да ни за что на свете! - резко мотнула головой девушка, скрестив руки на груди и демонстративно опускаясь в кресло в углу палаты. Очередной детский заскок сына выходил за все рамки приличия и здравого смысла. - Мама! Но в сказках всегда так! - не унимался мальчик. Призрак Сейи в этот момент не выдержал и тихо засмеялся, качая головой. Ему тоже не нравилась эта идея: они с Харукой были друг другу никем, просто случайными людьми, которых связывал только ребёнок. Но Кристофер упорно отказывался это понимать. В его детской голове всё было просто: мама и папа должны полюбить друг друга, как в сказках, и тогда чары рассеются. Разве может быть иначе? - А сын дело говорит, Тено… Всегда знал, что ты от меня без ума… - Он хотел проговорить это тихо, сквозь смех, чтобы не услышал малыш. Однако ребёнок эти слова услышал тут же передал их матери по-своему: - Мама! Папа говорит, ты всегда его любила! От такой наглости челюсть Харуки «отъехала» вниз так далеко, что она стала заикаться. - Хвостатый, а ты не оборзел! Между прочим, моё желание отрезать твои волосы ещё в силе! - она демонстративно показала двумя пальцами правой руки жест словно отрезает волосы под самый корешок. - Я такое не говорил, Кристофер! - попытался исправить положение призрак. Но мальчик это уже передавать не стал. В его курчавой голове забилась важная мысль: мама просто обязана снять чары с папы! Иначе он устроит колоссальную истерику на всю больницу, и Тено станет стыдно вдвойне. Ами лишь улыбалась уголками губ, молча наблюдая за пунцовыми пятнами на лице Харуки и озорными глазами её сына. -На самом деле, выход есть… И я его нашла. – Она коснулась сережки на правом ухе, опуская свои специальные очки, подаренные ей очень давно кошкой Луной. Ей нужно было это. Чтобы увидеть всполохи оболочки призрака, понять, где находиться Сейя. Чтобы начать объяснять им всю суть. - Сейя… Ты всё-таки с другой планеты, и наша медицина тебе не подходит… - её голос дрогнул, но она продолжила, глядя на радужное пятно на экране очков. - Твоё ДНК отторгает современные препараты, и мы не сможем просто так вывести твоё тело из комы… Мы бессильны перед законами вашей природы. - Но ты же сказала, выход есть? - задумчиво проговорила Харука, машинально проводя пальцами по пшеничной чёлке, отбрасывая её с глаз. Этот жест был знаком Ами - так подруга всегда делала, когда пыталась скрыть внутреннюю бурю за маской спокойствия. -Да, есть… - Ами замялась. В голове всё было отрепетировано до мелочей, но сейчас, глядя в глаза подруге, слова застревали в горле. Страх ответственности сдавил грудь. - Папа говорит, что слушает тебя… - тихо, но твёрдо проговорил ребёнок. Малыш снова забрался на кушетку, поджав под себя ноги, и смотрел на девушку с нескрываемым интересом и детской серьёзностью. В углу комнаты призрак Сейи весь напрягся, его очертания стали резче, а в воздухе повисло почти осязаемое напряжение. - Кристоферу придётся стать донором стволовых клеток… - голос Ами дрогнул, и каждое слово, казалось, царапало горло. Она стояла, сжимая в руках тонкую папку с историей болезни Метеора так, словно это был спасательный круг в бушующем океане. Её пальцы побелели от напряжения, а взгляд метался между лицами друзей, ища поддержки. - В его ДНК записан общий код двух планет. Ты с Земли, - она мягко кивнула блондинке, и в этом простом жесте сквозила вся теплота их многолетней дружбы, вся надежда на понимание. - А ты с КинМоку, -теперь её взгляд скользнул к радужному пятну на экране очков, где мерцал призрачный силуэт. -А он - ваше продолжение. В нём сплетена общая информация иммунной системы двух миров… И если взять его клетки, то… - Нет! - голос Харуки разрезал тишину, хлёсткий и резкий, как удар кнута. Она вскинула голову, и в её глазах цвета грозового неба полыхнул яростный, первобытный огонь. Это был не просто гнев, это был ужас матери, готовой разорвать любого, кто посмеет тронуть её дитя. Она резко встала с кресла. Она шагнула вперёд, инстинктивно заслоняя сына собой. - Ты думаешь, я не знаю, чем это чревато для Криса? Знаю! И при всём желании, Хвостатый, я не позволю сыну подрывать своё здоровье! - Харука! Послушай! - Ами сделала шаг навстречу, её лицо было бледным и умоляющим. Она вцепилась в историю болезни ещё крепче, костяшки пальцев побелели - это была её единственная опора в море хаоса и отчаяния. Её голос дрожал, но в нём звенела стальная решимость. - Ятен пообещал сразу же исцелить Кристофера! Это не оставит никакого вреда! Это безопасно! И она поспешила рассказать весь их план, сбивчиво и торопливо, словно боясь, что её перебьют на полуслове и надежда рассыплется в прах. Слова путались, наскакивая друг на друга: она говорила о гормонах-«вынимателях», которые должны были запустить процесс, о самой процедуре изъятия клеток и о мгновенной реакции Ятена с его божественной силой исцеления. Её голос дрожал от волнения, пытаясь достучаться не только до грозной матери, но и до отрицательно настроенного призрака, затаившегося возле своего тела в палате. Один лишь Кристофер согласно кивал: ему было плевать на иголки и уколы. Боль была чем-то эфемерным по сравнению с мыслью о том, что это спасёт папу. Его маленькое сердце сжималось от любви и желания помочь. - А если его сила снова даст сбой… -Харука прищурилась, её взгляд стал острым и недоверчивым, как лезвие ножа. Она подошла ближе к сыну и опустила тяжёлую руку ему на плечо, словно желая укрыть его от всего мира своей несокрушимой волей. - Я не позволю делать из Кристофера подопытного кролика, Ами. -Не даст… - Ами тяжело вздохнула, чувствуя, как на её плечи ложится невыносимая тяжесть ответственности за жизни всех присутствующих. Она чувствовала себя канатоходцем над пропастью. - Сейя сам напортачил. Он отказался от своего тела. Став призраком, пойдя за Кристофером. Если бы после операции, душа осталась в палате, Ятен бы смог исцелить… А лечить тело без души Ятен не умеет. В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина. Воздух стал густым и тяжёлым от напряжения. Лишь тихое дыхание ребёнка и едва уловимый шёпот призрака нарушали это мёртвое безмолвие. - Ладно… - наконец выдохнула Харука, её плечи поникли под грузом неизбежного выбора. Она посмотрела на сына, и в её грозовых глазах мелькнула тень обречённости. - Но если это навредит ему… Хоть волосок упадёт с его головы… Я лично оторву ему башку, ясно? - она не угрожала. Она констатировала факт. И «оторвет башку» не было метафорой; все знали, что Харука в гневе страшнее любого урагана. Кристофер, услышав заветное «ладно», радостно подпрыгнул на месте. Его лицо озарила счастливая улыбка. - Мама! Но Поцелуй будет эффективнее! - воскликнул он с детской непосредственностью. Харука на это лишь устало вздохнула и закатила глаза к потолку. Давать подзатыльник четырёхлетнему сыну ещё рано, но этот маленький стратег явно испытывал пределы её ангельского терпения.