Власть разума

Как именно Ами объяснила, что певца можно спасти лишь одним-единственным способом, осталось тайной, покрытой мраком больничных коридоров. Возможно, в дело вмешались его братья, переведя на счёт клиники астрономическую сумму, от которой у главврача на мгновение перехватило дыхание. А может, всё было проще и страшнее: врачи просто развели руками, признавая, что другого пути к спасению этого упрямого коматозника не существует. Последующая неделя превратилась для хрупкого мира маленького черноволосого малыша в сущий ад. Мир Кристофера сжался до размеров стерильной палаты, где каждый вздох был наполнен тревогой. Но мальчик не жаловался. Напротив, он с пугающей, совсем не детской серьёзностью воспринимал всё, что с ним делали. Он не плакал — его гордость не позволяла пролиться ни единой слезинке. Лишь его губы обиженно поджимались, когда он чувствовал очередную порцию лекарств. Эти «выниматели», как он их про себя называл, были призваны заставить его организм делиться, множить стволовые клетки и «пробивать» их в кровяное русло. Это было похоже на пробуждение скрытых, дремлющих сил, когда тело ноет и готовится к чему-то великому и болезненному. В полутёмной лаборатории, где воздух был густо пропитан запахом антисептиков и едва уловимой, тревожной ноткой озона, начинался один из самых деликатных ритуалов современной медицины. Здесь не было места суете; каждый жест врача был отточен до совершенства, являясь частью большого, почти сакрального действа по спасению жизни. Раз в день Кристофер проходил через весь этот процесс под невольные, полные отчаяния крики призрака своего отца. Душа артиста была против, она металась по палате, невидимая для всех, кроме сына. Но Крис лишь крепче сжимал кулачки и старался игнорировать этот потусторонний бунт. Он желал одного: поскорее вывести отца из комы, вернуть его в мир живых. Облачённый в мешковатую стерильную одежду, которая пахла чем-то чужим и холодным, он ложился на специальное кресло-каталку. Его взгляд устремлялся в потолок, где мягко и приглушённо светили лампы, щадя воспалённые глаза. Врач — фигура в идеально белом халате и маске — начинала свой осмотр. Её руки были нежными, но уверенными: она проверяла вены, измеряла давление, задавала последние вопросы спокойным голосом. В этот момент была важна не только медицинская точность скальпеля и пробирки, но и человеческое участие — ободряющая улыбка. Ведь перед ней лежал донор: такой маленький и такой невероятно мужественный. А на шестые сутки наступил день афереза. Кристофера подключили к аппарату — современному чуду техники из хрома и стекла, напоминавшему сложный музыкальный орган. Из одной его худенькой ручки кровь медленно уходила по тонкой прозрачной трубке в это механическое сердце. Там она попадала в центрифугу. В вихре бешеного вращения происходило таинство разделения: тяжёлые эритроциты опускались вниз, плазма поднималась вверх, а между ними, словно драгоценные жемчужины в раковине, собирались они — стволовые клетки. Эти клетки были ключом к будущему исцелению. Они были прозрачны, почти невидимы глазу, но несли в себе невероятный потенциал новой жизни. Аппарат бережно собирал их в отдельный контейнер — хрупкий сосуд надежды, — а очищенная кровь возвращалась в организм мальчика через другую руку. Процесс длился мучительно долгие часы. Всё это время маленький герой лежал задумчиво и тихо. Его взгляд метался: то он косился на призрачный силуэт отца на краю кушетки — ради него он терпел эту боль. То смотрел на суровое, до белизны напряжённое лицо матери. В её глазах читалась такая бездна отчаяния и злости, что становилось страшно. И чтобы заглушить гнетущую тишину лаборатории и крики призрака за спиной, он вновь и вновь заставлял её читать ему сказки. Те самые, любимые сказки братьев Гримм. Он слушал про Белоснежку и семь гномов: про завистливую мачеху с её волшебным зеркалом и спасение гномами. Именно оттуда у ребёнка и родилась эта заветная мечта — заставить маму поцеловать папу. Он слушал про Гензеля и Гретель: про детей в тёмном лесу, пряничный домик и опасную ведьму. Про Мальчика-с-пальчик — крошечного героя с большим сердцем. Про Бременских музыкантов — о том, как осёл, собака, кот и петух нашли счастье вместе. И конечно же про Рапунцель — девушку с золотыми волосами в высокой башне. Мать читала механически, монотонно водя пальцем по строчкам. А внутри неё бушевала буря. В этот момент она ненавидела весь мир. Ненавидела чёртово придурка-отца за его идиотское умение вляпываться во все проблемы сразу. Ненавидела тех ём, что проломили ему череп. Ненавидела саму Вселенную за то, что этот инопланетный идиот оказался на дне свадьбы Усаги и Мамору рядом с ней, пять лет назад. Ненавидела алкоголь, который был причиной номер один во всем. И ненавидела тот факт, что без Кристофера его теперь уже действительно не спасти. И даже, ненавидела саму себя, что позволяла ребенку проходить через все это. Она не всегда ощущала себя матерью, это не ее, она не создана быть ей, но она несла ответственность за этого малыша. И материнский инстинкт, все равно иногда давал о себе знать. Когда же процедура была наконец завершена, и врач, с предельной осторожностью, почти нежно, извлёк катетеры из вен мальчика, стараясь причинить как можно меньше боли, в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. Он тихо, почти шёпотом, поблагодарил маленького пациента за нечеловеческое терпение и мужество, словно тот совершил подвиг, достойный взрослого воина. Контейнер с драгоценным грузом тут же отправился в криохранилище — в тот ледяной, стерильный мир, где время замирает в вечном холоде жидкого азота, а сама жизнь, затаив дыхание, терпеливо ждёт своего часа, чтобы однажды вспыхнуть вновь. В этом процессе был удивительный сплав холодной, безжалостной науки и горячего, трепетного искусства надежды. Забор стволовых клеток — это не просто механическая манипуляция с пробирками и жужжащими центрифугами. Это был шаг через пропасть отчаяния к новой жизни, к исцелению и чуду. -Что теперь? - голос Харуки прозвучал сухо, надтреснуто, словно старая, натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. Её пальцы, обычно такие ловкие, сейчас двигались быстрыми, резкими рывками, натягивая на сына курточку. Воздух в комнате казался густым и тяжёлым, пропитанным запахом стерильности и едва уловимой тревогой. Малыш был слаб, почти прозрачен. Он не сидел - он обмяк на холодной скамье, превратившись в маленький, безвольный комочек. Ему хотелось спать. Нет, это было не просто желание. Сон наваливался на него свинцовой, неподъёмной тяжестью, грозя утащить в спасительную, бархатную темноту, где не было ни боли, ни тошноты. А ещё его мутило. Мир вокруг кружился в тошнотворном, медленном вальсе, и он терпел это головокружение, стиснув зубы так сильно, что побелели скулы. - Ятен сейчас подъедет к вам домой и выполнит часть своего уговора, - осторожно проговорила девушка. Ами была взволнована до дрожи в кончиках пальцев. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Первая, самая сложная и опасная часть плана была выполнена. Клетки были подготовлены. Теперь всё зависело от Сейи. Он сам должен был захотеть вернуться. Его душе нельзя было уходить за сыном, иначе всё было бы насмарку, всё оказалось бы бессмысленной жертвой. Но Призрак мучился. Он страдал каждой частицей своего эфемерного тела, видя, как его маленький ребёнок обессиленно повисает на плече матери, словно сломанная кукла. - Если не дай, Мерлин, это не поможет... -её голос сорвался на хриплый, надломленный шёпот. Она сверкнула на неё взглядом, в котором смешались ледяная решимость и ярость загнанного в угол зверя. - Или этот хвостатый идиот попрётся за нами... Я предупредила, что сделаю. Мальчишка уже не слышал их перепалки. Слова превратились в далёкий гул, в бессмысленный шум ветра за окном. Он просто провалился в глубокий, тяжёлый сон — сил сопротивляться у него больше не осталось. -Всё будет хорошо... — неуверенно проговорила Мицуно. Это прозвучало не как утверждение, а как молитва, как отчаянная попытка убедить саму себя. — Обещаю. - Когда будете переливать кровь этому идиоту? — девушка подняла ребёнка на руки. Она аккуратно накинула на его голову капюшон курточки, словно пытаясь спрятать его от всего мира. Ей нужно было отнести его в машину и привезти домой. От госпиталя до коттеджа было достаточно большое расстояние, и нужно было спешить, пока тьма не поглотила их окончательно. - Сегодня вечером. Я буду всю ночь дежурить у него в палате... -её голос дрогнул. - И позвоню, если всё получится... Она лишь кивнула в ответ, провожая взглядом подругу. Сил на слова уже не было. - Обещаю... - ещё одно обещание повисло в звенящей тишине коридора.

***

Тьма отступала неохотно, цепляясь за сознание липкими, холодными пальцами, словно не желала отпускать его из своих вязких объятий. Она растворялась медленно, слой за слоем, обнажая реальность. Первым вернулся звук — далёкий, глухой, будто доносившийся сквозь толщу воды. Монотонный, убаюкивающий писк приборов. Тихий, едва уловимый шелест шагов по линолеуму. Обрывки фраз, лишённые смысла, плавали в пустоте, пока разум не начал складывать их в слова. Затем пришло ощущение — странное, почти мистическое. Лёгкость. Невесомость. Полное, абсолютное освобождение от привычной тяжести бренного тела, которое теперь казалось лишь досадной помехой. Он парил в этой пустоте, свободный и бесстрастный. Память была кристально ясной. Он помнил всё. Помнил, как смотрел на себя со стороны — на собственное тело, лежащее на больничной койке. Бледное, безжизненное лицо, опутанное паутиной трубок и проводов, похожее на сломанную куклу. Он был здесь и одновременно — нигде. Бесшумный призрак, невидимый свидетель собственной драмы. Он слышал тревожные, приглушённые голоса врачей, их профессиональный жаргон, в котором сквозила плохо скрываемая тревога. Он чувствовал их усталость и напряжение. Слышал тихие, надрывные всхлипы братьев и друзей, их шёпот, полный отчаянной надежды и леденящего страха. Но ярче всего в его памяти жил образ маленького непоседы — его сына. Того самого мальчика, с которым он познакомился здесь, в этом призрачном мире. Именно его лицо он жаждал увидеть сейчас больше всего на свете. В сознании проносились калейдоскопом чужие воспоминания — картинки из прошлого, которые он с ловкостью опытного вора просматривал в голове спящей матери своего ребёнка. Он изучал его жизнь: первые неуверенные шаги, беззубую улыбку, первые слова. Он знал его так, как может знать только отец, наблюдавший за тайной жизнью своего сына со стороны. Обычно те, кто возвращается из комы, не помнят ничего. Память стирает этот пограничный опыт. Но не в этот раз. Он помнил всё. Каждую деталь этих полутора месяцев странного существования. Он был одновременно и главным героем этой трагедии, и её безучастным зрителем. И вдруг — резкий, болезненный рывок, словно сама ткань реальности натянулась и швырнула его обратно в клетку из плоти и костей. В тот самый миг, когда сознание уже готово было раствориться в призрачной, бархатной дымке небытия, когда тяжесть и покой казались единственным возможным исходом, невидимая нить, связывавшая его с миром живых, натянулась до предела. Она не просто удержала его — она с силой, грубо и безжалостно, выдернула его из объятий вечности. Свет стал невыносимо ярким. Он не просто резал глаза — он прожигал их насквозь, даже сквозь сомкнутые веки, заставляя мозг корчиться от этой белоснежной агрессии. Мир звуков обрушился оглушительной, хаотичной лавиной: писк приборов, чьи-то далёкие голоса, гул вентиляции. А затем пришла боль. Не тупая, ноющая, а острая, жгучая боль первого вдоха. Воздух, такой желанный и необходимый, пронзил лёгкие раскалённой иглой, заставив всё тело содрогнуться в беззвучном крике. Веки дрогнули. Они казались налитыми свинцовой тяжестью, неподъёмными плитами, которые он с огромным трудом начал размыкать. Мир обрушился на него всей своей невыносимой плотностью. Едкий, стерильный запах лекарств ударил в нос, смешиваясь с металлическим привкусом во рту. Холод больничных простыней обжигал кожу, а собственное тело ощущалось как неподъёмная глыба камня. Но в памяти всё ещё жил тот миг абсолютной, пьянящей свободы — когда он был лишь чистым сознанием, невесомой точкой в пространстве, когда видел всё со стороны и знал: он вернулся. Его глаза цвета летнего неба дёрнулись. Ресницы затрепетали, словно крылья пойманной бабочки. По небритым щекам покатились горячие слёзы — слёзы бессилия перед собственной слабостью и облегчения от того, что кошмар окончен. Ему хотелось кричать во весь голос, выплеснуть всё это дикое напряжение, этот коктейль из ужаса и радости, но проклятая трубка во рту не давала издать ни звука, лишь позволяя дышать с отвратительным хрипом. Единственное, что ему оставалось — это слабое движение. Он осторожно приподнял правую руку с вогнутой в неё иглой катетера. Рука дрожала от слабости так сильно, что казалось, будто она принадлежит кому-то другому. Собрав последние крупицы воли, он с глухим, обречённым стуком уронил её обратно на простыню. Этого едва заметного жеста хватило. Задремавшая в кресле у его постели Ами Мицуно дёрнулась всем телом и резко распахнула глаза. — Сейя! — её голос сорвался на хриплый шёпот. Она была в шоке. Ошеломлена. В её душе бушевала настоящая буря эмоций: триумф учёного от того, что её безумная гипотеза оказалась верна и эксперимент сработал, смешивался с чистым, неподдельным изумлением перед свершившимся чудом. Глаза Метеора были открыты. Они смотрели на неё. Она подскочила с места так стремительно, что кресло с грохотом отъехало назад. Пальцы судорожно нащупали кнопку вызова персонала. Раздался резкий, пронзительный звонок, разрывающий гнетущую тишину палаты. Чудо произошло. Известный певец, её близкий друг, брат её жениха — пришёл в себя. Через полчаса палата интенсивной терапии была просто переполнена энергией и напряжением. Воздух гудел от тихих профессиональных разговоров. Известные врачи — седовласые профессора госпиталя при институте Дзюбан — плотным кольцом окружили койку пациента. Их лица были сосредоточены и серьёзны; они оценивали и осматривали пришедшего в себя певца с дотошностью экспертов. Ему уже убрали систему ИВЛ. Тяжёлая трубка больше не давила на гортань, и он мог самостоятельно дышать. Он делал это тяжело и шумно, каждый вдох давался с трудом, словно его лёгкие забыли, как работать. Он не верил собственным глазам: эти люди в белых халатах казались ему призраками из прошлой жизни. Его язык то и дело касался собственных сухих, потрескавшихся губ. Горло нещадно болело после инородного тела трубки, которая помогала ему дышать эти бесконечные полтора месяца. Он не жаловался. Он лишь молча смотрел на них огромными глазами измученного зверя и отрицательно или положительно качал головой в ответ на вопросы врачей. Его проверяли методично: светили фонариком в зрачки, стучали молоточком по коленям. Они проверяли рефлексы с маниакальной тщательностью. Главный страх — не пострадал ли спинной мозг? Мог ли он двигать руками и ногами? К их огромному облегчению и удивлению — всё было в норме. — Где… мои… братья… — единственное, что он смог спросить. Слова выходили хрипло, царапая пересохшее горло. Он смотрел прямо в глаза лечащему врачу — пожилому мужчине с добрыми морщинками в уголках глаз. Тот лишь мягко улыбнулся успокаивающей улыбкой человека, который видел многое. — Не волнуйтесь так, мистер Коу. Им уже сообщили о вашем пробуждении. - Остальные участники «Трёх Огней» скоро приедут в госпиталь. — Ами… Кристофер? — ещё один вопрос сорвался с его губ. Теперь его взгляд был устремлён на подругу — молодого врача с бледным от волнения лицом. — Сейя… я им тоже позвонила сразу же, как только ты очнулся. Но зная Харуку… Вряд ли она его сюда привезёт. — Честно призналась девушка. Её голос дрогнул от горечи правды: она понимала всю сложность их отношений и знала характер своей старшей подруги слишком хорошо. Та точно не захочет ближайшие дни, знакомить в реальном мире певца с его сыном. Это уж точно. И ему придется только ждать.