Власть разума

Наверное, в этом мире нет ничего, о чём не смогли бы пронюхать репортёры, стоит этому только случиться. Вот и сейчас они ворвались в здание госпиталя, словно ураган, задолго до того, как Тайки и Ятен успели добраться до места. Воздух снаружи был тяжёлым, пропитанным сыростью и едким запахом мокрого заснеженного асфальта, а вспышки фотокамер ослепляли, как молнии в грозовую ночь. Охрана медучреждения пыталась сдержать натиск, но это было всё равно что пытаться остановить ветер голыми руками. Пронырливые стервятники, охочие до сенсаций, обезумели от желания проверить: правдивы ли слухи, что младший из братьев наконец-то вышел из комы? Их не останавливали ни строгие врачи в белоснежных, накрахмаленных халатах, ни полицейские, терпеливо объяснявшие, что певец слишком слаб для интервью. Слова разбивались о стену алчного любопытства. И лишь когда старшие братья, измотанные долгой дорогой и гнетущей тревогой, всё-таки смогли пробиться сквозь эту живую, кричащую преграду, объясняя на ходу, что сами ещё ничего не знают, им наконец-то позволили войти в тот самый закрытый бокс. — Тайки! Я была права! — голос Ами звенел, словно хрустальный колокольчик, переполненный восторгом и таким огромным облегчением, что, казалось, оно вот-вот вырвется наружу слезами. Она буквально подлетела к своему парню, её глаза сияли ярче любых звёзд, а на щеках играл лихорадочный румянец волнения. В этот момент для неё не существовало ни стерильных стен палаты, ни монотонного писка приборов — только он и их общая победа. — Я в тебе и не сомневался, — голос Тайки был бархатистым и тёплым, как летняя ночь. Он поймал её ладонь, его пальцы были горячими и уверенными. Поднеся её руку к губам, он нежно поцеловал прохладную кожу. Молодой нейрохирург буквально светилась от счастья, её хрупкая фигурка излучала энергию. Её невероятная идея — использовать стволовые клетки сына певца — была рискованной, балансирующей на грани безумия и гениальности, но теперь стало очевидно: это было единственно верное решение. Сейя очнулся. И судя по его осознанным реакциям, его память или абстрактное мышление после полутора месяцев комы не пострадали. — Сейя! — пока Тайки благодарил Ами и обменивался профессиональными репликами с лечащим врачом, Ятен стремительно рухнул на стул возле кушетки. Его пальцы с силой сжали тёплую ладонь младшего брата, словно боясь, что тот снова исчезнет. В его глазах стояли слёзы — жгучие, злые слёзы облегчения, которые он отчаянно пытался скрыть за привычной маской суровости. — Как ты нас напугал... Я думал... Я не мог... Понимаешь? Я был беспомощен! — его голос сорвался на хриплый шёпот, дрожа от переполнявших эмоций. Он наклонился к самому лицу Сейи, чтобы их никто не услышал. В палате пахло стерильностью и лекарствами, холодным металлом и отчаянием, но для Ятена сейчас существовал только брат. — Как только сам пришёл в себя после нападения, я пытался тебя исцелить... Моя сила не помогала... Твоё звёздное семя почти погасло... Я чувствовал это! Оно угасало у меня в руках! — Перестань... — тихо, едва шевеля пересохшими, потрескавшимися губами, проговорил брюнет. Каждое слово царапало горло наждаком. Он сжал ладонь брата в ответном жесте поддержки, вкладывая в это пожатие всю свою любовь и благодарность. Его пальцы были слабыми, но тёплыми. Каждое слово давалось ему с трудом: горло после интубационной трубки горело огнём. Дышать самому после системы ИВЛ было непривычно — каждый вдох был шумным, тяжёлым и казался победой над смертью. — Я всё помню... Всё что было... пока я был призраком... абсолютно всё... — его взгляд был ясным и глубоким, как бездонное ночное небо. В нём больше не было мутной пелены беспамятства. — Я всё видел... Я знаю... Ты сделал всё что мог... Не вини себя. В этот момент в маленькой палате повисла тишина. Она была густой, осязаемой и звенящей. Её нарушали лишь монотонный писк мониторов да тяжёлое дыхание Сейи. Но эта тишина была наполнена такой безграничной любовью и облегчением, что она казалась громче любых слов. — А Оливия знает об этом? — так же тихо проговорил он. Внутри у Тайки всё сжалось от этого вопроса тугой пружиной страха. Все эти дни Сейя ни разу не слышал и не видел, знает ли их принцесса с Кинмоку о том кошмаре, что произошёл на Земле. Что она могла лишиться всех троих своих защитников. А если бы узнала правду о том ледяном аде, она могла бы просто за шкирку от греха подальше вернуть их на планету вечнозелёных олив, запретив больше жить на этой опасной Земле. — Нет, мы не говорили ей, — подбирая правильные слова, чтобы не поняли ничего простые врачи, дал ответ Тайки. Его голос звучал ровно и спокойно для окружающих, но в душе бушевала буря из страха за брата и ответственности перед принцессой. — Она выходила на связь дважды, но мы соврали, что ты на отдыхе… Иначе бы был полный «конец». То, что принцесса за полтора месяца выходила на телемост двух планет всего два раза из-за занятости государственными делами, было правдой. А то страшное обстоятельство, что на день рождения Сейи они просто не ответили на вызов из-за его состояния на грани жизни и смерти, он не стал говорить вслух. Оливия и правда могла сама в ближайшее время оказаться на Земле с проверкой. Это было слишком очевидно для их лидера. Но волновать Старлайта номер один, только-только пришедшего в себя из бездны небытия, было боязно. — Профессор Цокомото! — громко проговорил Ятен, его голос обрёл стальные нотки приказа. Он впился взглядом прямо в глаза лечащему врачу – взглядом человека, готового защищать свою семью до последней капли крови. – Можно мы поговорим наедине. Пожилой мужчина кивнул с глубоким пониманием мудрого человека. Он видел эту семейную драму без слов по их глазам и напряжённым позам. — Да, конечно. Он вышел из бокса с достоинством короля в изгнании, пообещав проследить за тем, чтобы репортёры сюда не прорвались. — А теперь… Расскажите… что сейчас происходит… как часто… нападают ёмы… были ли… такие… же… случаи… Как наша стычка? — Сейя попытался приподняться на локтях в порыве командирской воли, но тело предательски отказывалось слушаться: мышцы были ватными после долгого бездействия. Ему на помощь пришла Ами. Молодой врач нажала на кнопку пульта управления кушеткой с нежной заботой. Механизм тихо загудел сервоприводами, и верхний край плавно приподнялся, переводя певца в полусидящее положение. — Такие ёмы больше не встречались. Тогда из пяти ты смог уничтожить одну лишь. Две другие проломили тебе череп своими ледяными когтями так легко, будто он был сделан из стекла. Которые ледяные демоны сейчас нападают на город — намного слабее тех титанов. Они даже не особо сопротивляются земным воительницам. Почти все сталкивались с ними уже раза по два-три. И мы тоже патрулируем улицы без прежнего риска для жизни. Но таких больше не было. — Может это их предводители были? Или просто элита? — тихо проговорил Сейя, облизывая пересохшие губы кончиком языка. Ами тут же взяла со стола специальный пластмассовый стаканчик с трубочкой и поднесла ко рту певца с материнской заботой: — Попей немного. Сейя сделал несколько жадных глотков прохладной воды с привкусом пластика и чистоты. Жидкость обожгла пересохшее горло блаженством жизни. После чего он просто прикрыл глаза в знак благодарности ей за всё. — Мы знаем одно: у тебя есть время прийти в себя и восстановить силы до прежнего уровня. Они готовят нападение на декабрь, в канун Нового года… — На новый… год…? — выдохнул Сейя, и в его голосе прозвучала смесь неверия и гнева. Он прищурился, глядя на неё из-под полуопущенных век. — Почему именно Новый год? — Это логично, — Мицуно пожала плечами, но её взгляд оставался серьёзным. Она подошла к приборам, проверяя показания. — Новый год — время их силы. Пик льда. Боюсь представить, насколько они станут сильны в эту ночь. Пока девочки и Луна с Артемисом ищут их логово, но пока безуспешно. — А аутеры? — с внезапным нажимом переспросил Сейя. Он перевёл тяжёлый взгляд на Ятена. В этом вопросе была вся его суть: он знал их лучше всех, ведь Мичиру была его женой. Он должен был знать правду. Ятен напрягся под этим пронзительным взглядом брата. — А они поочередно охраняют Усаги днём, пока Мамору на работе, — осторожно проговорил он. — Она их главная цель, поэтому большая агрессия и была направлена на тебя в её день рождения, ну, мы так считаем… Сам знаешь почему. Напоминать брату о его тайной любви к лунной принцессе было всё равно что поджечь фитиль бомбы. — Ой, прекрати… — Сейя устало закатил глаза к потолку. Его лицо исказила гримаса досады и боли. — Тогда проще… было бы… на её мужа… напасть… а не на меня… Половину слов он проглатывал из-за слабости, но смысл был ясен как день. Он итак знал многое, шатаясь по дому аутеров как бесплотный призрак ночи. Но тогда его интересовали лишь сны Харуки и его сын; враги казались чем-то далёким и неважным. Сейчас всё изменилось. Жгучая жажда мести, словно раскалённая лава, клокотала в его груди, обжигая изнутри. Она была порождена тем, что они сделали с ним, — полтора месяца жизни, вычеркнутых из реальности, проведённых в мучительном, вязком сне, когда время утекало сквозь пальцы, а силы таяли, как снег под весенним солнцем. Каждый день этого забытья был украден, и теперь Сейя чувствовал, как эта несправедливость разъедает его душу, не давая покоя. — Когда они напали на вас в квартире, там были все, кроме вас троих, — мягко возразила Ами. Её голос прозвучал тихо, но уверенно, словно она пыталась остудить пожар, бушующий в его сердце. Она подошла ближе, и в воздухе повеяло едва уловимым ароматом чистоты и медикаментов. Её тонкие пальцы с аккуратностью и заботой коснулись его локтевого сгиба, проверяя систему подачи капельницы. Прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в них чувствовалась твёрдая рука профессионала. — Это было бы нелогично с их стороны — нападать на нас при таком явном неравенстве сил. Вы просто... попались под горячую руку. Это была случайность. Она говорила рассудительно, её слова были подобны прохладному компрессу на воспалённую рану. Она пыталась успокоить не только его тело через действие лекарств, но и его израненную душу, взывая к логике и здравому смыслу, которые сейчас казались ему такими далёкими. — Не думай сейчас об этом, — вступил в разговор Тайки. Его голос был твёрдым, но в нём слышалась искренняя забота. Он всем своим видом показывал, что тема демонов и мести должна быть закрыта немедленно. Для блага самого Сейи. Он видел, что брат ещё слишком слаб, его геройство лишь усугубило положение, и сейчас главным было сохранить хрупкую нить жизни. — Хорошо... это подождёт... — выдохнул Сейя. Он прикрыл глаза, признавая правоту друга. Сопротивление отнимало последние силы. Но стоило ему немного успокоиться, как на смену гневу пришла новая, ещё более острая тревога. Его голос дрогнул, когда он задал вопрос, который жёг его изнутри сильнее любой мести: — Когда меня выпишут? Я хочу увидеть сына... В палате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинских приборов. — Я думаю... — вновь заговорила Ами после долгой паузы. Её взгляд стал задумчивым и устремился куда-то сквозь стену палаты. В её глазах мелькнула тёплая искорка надежды. — Он сам достанет мать в ближайшее время. И у Харуки не останется выбора, кроме как познакомить вас в реальной жизни. Он все уши ей прожужжит про тебя. Она улыбнулась немного смущённо и сделала шаг назад от кушетки, словно давая ему пространство для дыхания. Но Сейя не мог успокоиться. Тревога за самое дорогое существо в его жизни вытеснила все остальные мысли. — Он не пострадал?.. — с нажимом и едва уловимой дрожью в голосе вновь обратился он к Ятену. В этом вопросе сплелись воедино надежда и страх. Ведь тот обещал исцелить малыша после того, как тот отдал свои стволовые клетки. Сейя помнил этот момент как сквозь туман: хрупкое тельце сына на больничной койке и собственное бессилие. — Я всё сделал, — голос Ятена был ровным и спокойным. Он утвердительно кивнул головой. Вчера, сразу после изнурительной процедуры, он приехал домой к аутерам. Он видел это хрупкое тельце четырёхлетнего малыша и своей силой восстановил его иммунную систему, которая так шатко пострадала ради спасения отца. — Спасибо... — еле слышно прошептал Сейя. На его бледном лице скользнула вымученная улыбка — слабая тень былой силы. — А выпишут тебя не раньше чем через дней десять, — голос Ами, словно холодный душ, вновь вернул их к реальности. Она выпрямилась, и в её интонациях не осталось ни капли прежней мягкости — только профессиональная строгость врача, привыкшего говорить правду, какой бы горькой она ни была. — Сейя, ты только очнулся. Твоё тело ещё слишком слабо. Это просто нереально — восстановиться так быстро. Даже для сенши, правда. Сейя молча кивнул, принимая приговор. Его плечи едва заметно опустились, будто на них легла невидимая, но неподъёмная тяжесть. Взгляд, только что светившийся робкой надеждой, снова потускнел и стал тяжёлым, как свинец. В нём теперь читалась не только глухая боль от осознания потерянного времени, но и отчаянное, почти животное желание — скорее увидеть сына. Эта мысль о маленьком родном существе была единственной искрой, заставлявшей его цепляться за жизнь и бороться с навалившейся слабостью. — Моя смена закончилась ещё вчера вечером... — голос Ами дрогнул, в нём проскользнула нотка смущения и усталости, накопленной за бессонные часы у постели близкого друга. Она робко подняла глаза на Тайки, ища поддержки. — Вы не будете против, если я поеду домой? Тайки тут же шагнул к ней, его движения были полны нежной заботы. Он мягко взял её под руку, готовый не просто проводить, а буквально укрыть от всех тревог этого мира. — Конечно, поезжай. Тебе нужно отдохнуть. Влюблённая парочка ушла, оставляя за собой шлейф тихой нежности. Молодому врачу действительно был необходим отдых, а барабанщик «Трёх Огней», собирался не только довести возлюбленную до дома. Он хотел укутать её своим теплом, уложить рядом с собой и охранять её сон до самого утра. Теперь и он мог вздохнуть спокойнее: его брат пришёл в себя, и это было очевидно. Как только за ними закрылась дверь палатного бокса, тишина стала почти осязаемой, густой и тяжёлой, словно ватное одеяло, укутавшее всё вокруг. Воздух в палате, и без того стерильный, показался ледяным. Сейя тут же сбросил маску внешнего спокойствия, которую носил, как доспех. Он резко повернулся к Ятену, и в его серых глазах вспыхнул лихорадочный, почти безумный огонь решимости, смешанный с отчаянием человека, загнанного в угол. — А теперь... — его голос был хриплым, надломленным, но в нём звенела стальная твёрдость, — ты можешь... исцелить меня? Я не хочу... терять здесь... время! Слова прозвучали не как вопрос, а как требование, как последняя мольба. В них слышалась глухая ярость на собственное бессилие и на эту белую, бездушную палату, ставшую для него клеткой. Ятен усмехнулся. Это была кривая, горькая усмешка, полная усталости и цинизма человека, который слишком много видел. Он медленно покачал головой, и этот жест отрицал не только возможность чуда, но и саму надежду. — Я исцелил твоего сына, — произнёс он тихо, но весомо. Его голос был подобен глухому удару колокола. В его тоне слышалась глухая обида на судьбу и собственное бессилие, смешанная с тенью гордости за совершённое. — До нового нападения Ём я не могу... За твоё ранение я восстановил Кристофера. И использовать силу Целителя я смогу только при очередной атаке Ём. Это равенство. Сейя замер. Его плечи поникли под невидимой тяжестью. На мгновение в его глазах погас тот яростный огонь, уступив место бездонной пустоте разочарования. — Ясно… — выдохнул он. В порыве бессильной злости он с размаху ударил кулаком по кушетке. Боль в руке была ничем по сравнению с болью в душе. Он так надеялся, что сможет приезжать теперь постоянно к аутерам, вырвавшись из этого чистилища. Ему как воздух нужно было видеть этого малыша — своего сына, свою кровь и плоть, единственное светлое пятно в его мрачной жизни. В палате повисло тяжёлое, давящее молчание. Оно нарушалось лишь мерным, монотонным писком медицинских приборов, отсчитывающим секунды их общего, мучительного ожидания. И вдруг... И видимо, кто-то там, наверху, действительно думал о нём. Или его преданные звёзды сегодня были за него, потому что дверь в его бокс снова тихо приоткрылась. Это были не врачи в белых халатах, не суетливые медсёстры и уж точно не хищные репортёры с их вечными вспышками камер. В образовавшуюся щель проскользнула маленькая фигурка. Это был он — маленький черноволосый мальчишка с чуть отросшими кудрями, которые непослушно падали на лоб. Он резко потянул ручку бокса на себя и буквально «залетел» в палату, подобно внезапному морскому бризу или порыву ветра, сносящему всё на своём пути и врывающемуся в затхлое помещение свежестью. — Папа!!! — его звонкий детский голос разорвал тишину. Он не спрашивал. Он был абсолютно уверен. Сейчас он увидит именно его — настоящего. Не призрака из снов, который был с ним последние полтора месяца, не безжизненное тело в коме. Нет. Он увидит живого человека, отца, с которым он так отчаянно мечтал познакомиться по-настоящему. Мальчишка рванул со всех ног через палату. Его маленькие кроссовки гулко стучали по кафельному полу. Он бежал к нему, не отрывая взгляда от лица Сейи — распахнутых огромных глаз цвета весеннего неба, в которых плескалась целая гамма чувств: неверие, надежда и безграничная детская любовь. — Папа… — более тихо проговорил он, внезапно останавливаясь посередине палаты. Он замер в паре шагов от кушетки. Его взгляд скользнул по фигуре отца. Он видел перед собой болезненно худого парня в полусидящем положении. Это был совсем не тот человек из его грёз — не красивый молодой певец в чёрном концертном костюме с алой розой в кармане. Перед ним был человек с отросшей щетиной на осунувшемся лице, с исколотыми венами на руках и искусанными в кровь губами. Под глазами залегли глубокие тени от усталости и боли. Но нежная улыбка и свет в точно таких же глазах — его глазах! — не оставляли ни единого шанса на сомнение. — Кристофер… — выдохнул Сейя. Он кивнул сыну и вымученно улыбнулся одними уголками губ. Эта улыбка была слабой, но она была настоящей. — Папа! Ты правда мой папа? Правда-правда? — голос мальчика дрогнул от переполнявших его эмоций. — Началось… — раздался позади ироничный хриплый низкий голос одной из двух посетительниц. В палату следом за мальчиком вошли ещё две фигуры. Это была Мичиру. Её взгляд был полон тревоги и нежности одновременно. К ней тут же поспешил подняться Ятен. Их встреча была тихой и полной невысказанных слов поддержки. И Харука. Девушка стояла у двери с каменным лицом и скрещенными на груди руками. Она вообще не желала здесь находиться. Каждая минута в этой стерильной больнице была для неё пыткой. Будь её воля, она бы уже мчалась по шоссе назад в Америку, прочь от этого места и этих людей. А не стояла бы сейчас здесь, вынужденная выяснять отношения с этим идиотом Сейей, который снова умудрился всё усложнить своей несокрушимой упёртостью. — ...Ятен, не знаешь, в кафетерии кофе вкусное? — заговорщически проговорила Мичиру, обращаясь к мужу. Её голос был мягким, но в нём слышалась стальная решимость. Она собиралась совершить маленькую диверсию — оставить их наедине. Пусть разбираются сами. Харука всё поняла мгновенно. Её взгляд, брошенный на подругу, мог бы испепелить на месте. В нём полыхала такая ярость и досада, что казалось, ещё секунда — и она взорвётся. Но для Мичиру этот взгляд был не страшнее летнего дождика. За столько лет яд Харуки на неё просто не действовал. У неё был стойкий иммунитет к её вспышкам. — Да, дорогая, пойдём. Думаю, пара кексов нам тоже не помешает, — хитро усмехнулся пепельный блондин. Он понимал жену без слов. Взяв её за руку, он поспешил к выходу, стремясь поскорее оставить палату, чтобы дать двум упрямцам шанс поговорить. Дверь снова закрылась, отрезая их от внешнего мира. Маленький ураган по имени Кристофер замер у кушетки, не решаясь сделать последний шаг. Его сердце колотилось так отчаянно, что, казалось, этот стук эхом разносится по всей стерильной палате, нарушая её гнетущую тишину. Мальчику до боли хотелось прикоснуться к отцу, обнять его, почувствовать живое тепло, но он робел перед этим незнакомым, но таким родным мужчиной. Волнение сковывало его, словно невидимая цепь. Сейя всё понял без слов. Его губы тронула нежная, ободряющая улыбка. Свободной от капельницы рукой он сделал едва заметный, но такой тёплый приглашающий жест. И в этот момент Кристофер, набравшись невиданной смелости, буквально взлетел на кушетку. Он замер, зачарованно всматриваясь в глаза отца. В них он видел невероятное, почти пугающее отражение самого себя — ту же бездонную глубину и тот же упрямый, непокорный блеск. Дрожащими пальцами мальчик протянул маленькую ладошку и осторожно коснулся небритой щеки. — Тёплая... — еле уловимый шёпот сорвался с его губ. В этом слове было столько удивления и трепета, ведь раньше он мог чувствовать лишь призрачное дуновение холодного ветра, исходящее от образа отца. — Спасибо тебе, малыш... что спас меня... — голос Сейи дрогнул, выдавая всю глубину его переживаний. — Если бы не ты... Тебе было больно? — Нет! — воскликнул мальчишка слишком быстро и громко. Он изо всех сил старался выглядеть храбрым и серьёзным в эту первую встречу, но внутри него бушевал настоящий шторм из эмоций, готовый вот-вот прорваться наружу то ли слезами радости, то ли нервным смехом. — Значит, ты идёшь на поправку? Какая досада... — иронично протянула Харука, опускаясь в кресло напротив кушетки. Её привычная поза — руки скрещены на груди, словно она пыталась удержать саму себя от необдуманных поступков. Взгляд её скользил по стенам палаты, избегая смотреть на Сейю, потому что в его глазах она боялась увидеть то, что окончательно разрушит её защитную стену из показного равнодушия. — А не очнулся... бы... Ты... бы... была... рада... — с трудом проговорил он, но в его голосе звучала не только слабость, но и едва уловимая надежда. Свободной рукой он наконец-то обнял сына, прижав его к себе так крепко и бережно одновременно. Он вдохнул родной аромат его волос — сладкий, почти приторный запах детского ягодного шампуня — и на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь запечатлеть этот миг в памяти навсегда, чтобы не потерять его даже в самых тяжёлых снах. — Прекрати паясничать. Не сказала бы, что рада. Мне на тебя параллельно, Коу, — отрезала она, но её голос предательски дрогнул, выдавая то, что она так старательно прятала за маской безразличия. — Но ты всё же привела Кристофера... ко мне... — возразил певец с едва заметной усмешкой, в которой смешались ирония и благодарность. Мальчик молчал, не мешая родителям разговаривать и выяснять отношения. Он просто замер в объятиях отца, впитывая это долгожданное тепло всем своим существом. Его маленькое сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Он так долго мечтал об этом моменте — чтобы папа был его настоящим папой каждый день, а не как в фильмах про редкие выходные, когда отец появляется лишь на пару часов, а потом снова исчезает в тумане гастролей и славы. — У меня не было выбора. Он меня достал, — честно призналась Харука, поджимая губы от досады, но в её глазах мелькнула тень вины. — Тено... почему ты думаешь... что если бы ты мне рассказала о нём раньше... его будущее было бы печальным? С издевательствами репортёров... из-за твоей ориентации... и моей репутации? — Это было одно из самых длинных предложений, которое он произнёс за всё время разговора. Каждое слово давалось ему с огромным трудом; он задыхался не только от физических усилий, но и от нахлынувших чувств — обиды, разочарования и странной, болезненной нежности. — Откуда ты это взял... — сдвинув брови к переносице, проговорила она. Девушка же никогда это не произносила вслух. Он смог вырвать это признание из её головы, когда призраком смотрел её сны. И эта правда пугала и обижала его одновременно. — Ты не ответила. Тено... та ночь... хоть и была случайной... я от неё не отказывался... А ты... оказывается... настоящий трус. Он усмехнулся ей прямо через макушку сына — хитро и вызывающе, специально выводя её из себя, но в этой усмешке была и горечь. — Коу... не искушай судьбу. За такие слова можно снова в кому впасть. Она не угрожала. Она предупреждала. И в её голосе звучала такая безмерная усталость и такая скрытая боль, что даже холодные стены больничной палаты, казалось, стали безмолвными свидетелями их общей неразберихи. — Я не искушаю… Я хочу понять… — Лучше не при ребёнке, Коу. — хмуро бросила она, сквозь плотно поджатые губы. — Давай так: тебя выпишут, и мы поговорим… наедине… — говорить при ребёнке на такую деликатную тему было чревато, и она это прекрасно понимала. — Папа! А ты правда известный певец с толпой поклонниц! Я их видел! У госпиталя, там столько много! Там и цветов куча! — беззаботно проговорил малыш, не замечая накалившейся неловкости родителей. — Правда, я солист… самой популярной… поп-группы Японии. А что, она тебе… даже ни разу… не включала… ни одной песни? — как-то обиженно проговорил певец, поведя плечом и поправляя руку с капельницей. Иголка катетера немного больно сковала локтевой изгиб. — Хвост, чтобы меня вырвало! Увольте, — демонстративно отрицательно ответила за сына девушка, не скрывая своего отвращения. — А это, кстати, обидно… Тено. Могла бы… хоть раз ему концерт… или клип включить… — Обойдёшься, Хвост, - честно ответила девушка. Она замолчала, не желая больше говорить на эту тему. Не сейчас. Пусть общаются между собой. Она будет молчать.