Власть разума

Десять дней в больничных стенах тянулись для него, словно целая вечность, наполненная монотонным гулом ламп и запахом стерильности, от которого уже мутило. Одно дело — полтора месяца провести в забытьи, в спасительной, но пугающей пустоте комы, где время растворяется без следа. Совсем другое — десять дней мучительного, изматывающего ожидания выписки, когда ты уже чувствуешь себя здоровым, но вынужден оставаться пленником этих безликих стен. Каждый час, проведённый под слепящим белым потолком, казался мукой. Он смотрел в эту бесконечную белизну, и она давила на него, высасывая остатки терпения. А теперь, когда долгожданный день настал, сердце певца билось так часто и гулко, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, пробив грудную клетку. Он мечтал об этом моменте — вернуться домой. Не просто в квартиру, а в их старую, уютную нору, где каждый уголок был пропитан воспоминаниями и теплом их общей жизни. Только там, он мог по-настоящему почувствовать себя живым. Но эта мысль отдавала горечью. Ятен давно там не живёт, Тайки, по сути, тоже — он лишь периодически заглядывал, почти окончательно переехал к Ами. На радостях, переполнявших его душу после заточения, он даже согласился дать интервью. Выйдя к толпе взволнованных фанаток, он привычно включил свой фирменный шарм: улыбка не сходила с его лица, а в глазах плясали озорные искорки. Он подмигивал девушкам, шутил и позволял себя снимать, купаясь в лучах всеобщего внимания и любви. Вокруг него выросла целая гора букетов — море цветов самых разных оттенков: от нежных розовых пионов до ярких, как летнее солнце, гербер. Их тяжёлый, сладкий аромат смешивался с запахом летней «зимы» — морозного воздуха и выхлопных газов города — и на мгновение ему показалось, что он снова на сцене, в свете софитов, а не у больничного порога. Он с искренней радостью охал и ахал вместе с толпой, отвечая на их восторги своим бархатным голосом, и честно обещал, что скоро вернётся к ним с новыми силами. Братья, забиравшие его из госпиталя, лишь молча переглядывались на заднем плане. В их усталых взглядах читалось то, о чём не хотелось говорить вслух: все концерты их группы в ближайшее время будут пересмотрены. И на купленные ранее билеты найдутся другие даты. Ятен стоял чуть поодаль и не скрывал своего вечного раздражения; для него эта толпа была скорее бременем, чем радостью. Его красивое лицо было непроницаемой маской. Тайки же только мило улыбался из-за плеча Ятена; он всегда стеснялся своей популярности и был немного растерян от такого внимания. А вот Сейя... Сейя кайфовал. Он стоял в центре внимания с видом человека, получившего главный приз. Вот кто тащился от того, чтобы быть самым желанным парнем в Японии. Поэтому он не особо скрывал своих вечных мимолётных секс-интрижек с легкодоступными моделями или начинающими актрисами, ловя на себе восторженные взгляды толпы. В квартире его действительно ждал «сюрприз». Но это был не тот долгожданный сюрприз, о котором мечтаешь, когда наконец возвращаешься домой после долгих дней, проведённых в стерильной тишине больницы. Нет, этот сюрприз был совсем иного рода — тяжёлый, как свинцовое небо перед грозой, и строгий, как никогда прежде, взгляд Принцессы Метеор. Братья не стали говорить ему сразу, что уже пару дней их глубокоуважаемая принцесса тайно пребывала на Земле. Она явилась без предупреждения, и её появление было подобно внезапному порыву ледяного ветра, ворвавшегося в тёплую комнату. Она отчитала их с такой яростью, что её голос звенел в воздухе, словно разбившееся стекло. Её негодование было неподдельным, искренним до боли: её метеоры, её звёздные воины, вляпались в очередную опасную авантюру первыми! Она ругалась так страстно, с такой горечью и разочарованием, что казалось, вот-вот сорвётся на крик. Она грозилась немедленно, прямо сейчас, вернуть их всех на КинМоку, прочь с этой беспокойной планеты. Её не устраивало то, что её самые верные подопечные снова рисковали своими жизнями ради этого вечно неспокойного мира. Она честно призналась им всем — Земля притягивает к себе всё зло Галактики словно гигантский магнит, и им здесь не место. Они кое-как уговорили её подумать об обратном. Конечно, у Какю было сердце — огромное и горячее, и лишать Тайки и Ятена их любимых людей было бы с её стороны слишком жестоко и эгоистично. Но вот Сейю она пригрозила забрать «домой» по-настоящему, если ещё хоть раз он позволит себе вляпаться во что-то подобное. Её гнев был почти осязаем. Остановило её лишь одно — известие о том, что у её защитника на Земле был ребёнок. Это откровение удивило её до глубины души; оно смягчило гневный порыв, заставив сердце дрогнуть. Но вместе с тем ей очень хотелось самой познакомиться с этим маленьким человеком. — ...Я предупредила, — Оливия с задумчивым видом сидела в кресле гостиной, нервно поправляя свои атласные юбки платья. Она не привыкла к земной моде — всё казалось ей грубым и неудобным. И пугало буквально всё. Её пугал громкий и резкий телевизор, непонятная стиральная машинка, шипящая кофеварка... А уж про гудящий пылесос и постоянно звонящий сотовый телефон и говорить не стоило. Она боялась даже встать со своего места, словно пол мог уйти из-под ног. Ей было здесь неуютно, душно и тревожно. Сама идея проведать своих подопечных казалась ей теперь дикой авантюрой. — Мы не были виноваты, Оливия... — честно признался Сейя. Он стоял возле окна гостиной, сбрасывая пепел в фарфоровую пепельницу и выдыхая дым в приоткрытое окно. Даже кома не выбила из него эту дурацкую привычку, от которой принцесса обиженно поджимала губы и морщила свой изящный носик. — Он прав, мы не собирались ввязываться в их разборки, так уж вышло... — Ятен раздражённо оправдывался перед принцессой за всех троих. Его голос дрожал от досады и усталости. Тайки в это время молча суетился на кухне: подогревал чайник, собирал на поднос всевозможные угощения для принцессы, стараясь хоть как-то сгладить напряжение. — Ладно, тогда я хочу увидеться с Лунной принцессой. Воитель, ты проводишь меня к ней? — безапелляционно проговорила она. В её голосе звучала детская обида и непоколебимая уверенность в своей правоте. Она просто не понимала, что уж ему-то точно в гости к чете Джибо идти не хотелось — слишком много воспоминаний и боли было связано с этим домом. С его Оданго-атаме. — Оливия... — он напрягся всем телом, словно натянутая струна. — У меня иные планы, а вот Ятен отвезёт. Я так понимаю, сегодня её караулит Мичиру? — Да, он прав, принцесса. Сразу после чая я позвоню Мичиру. Узнаю, где они, и поедем. Вообще у него тоже были другие планы — нужно было срочно ехать в студию. Слишком долго они прохлаждались без дела из-за комы младшего брата, но прямого приказа игнорировать было нельзя. Такое положение вещей Оливию категорически не устраивало. В глубине души она чувствовала, что её место — рядом с Воителем, и только он должен быть её опорой, а не кто-то другой. Эта мысль зрела в ней давно, словно тихий, но настойчивый голос, который с каждым днём становился всё громче. Она мечтала вернуть его домой, туда, где его всегда ждали, а может быть, даже выйти за него замуж — чтобы он наконец обрёл покой и перестал терзаться воспоминаниями о лунной принцессе. Пусть это было эгоистично, но Оливия знала: рядом с ней он будет по-настоящему счастлив, ведь она всегда была к нему неравнодушна. — А какие, интересно, у тебя планы? — голос Тайки прозвучал неожиданно, вырывая его из раздумий. Он вошёл в комнату, держа в руках поднос с угощениями и чашками, от которых поднимался лёгкий пар. С грациозным, почти театральным жестом Тайки поставил поднос на журнальный столик прямо перед принцессой. В воздухе тут же разлился тонкий, обволакивающий аромат травяного чая — жасмин, бергамот и едва уловимая нота лимонного дерева сплетались в изысканный букет, наполняя гостиную уютом. — Ваше Величество, угощайтесь, — с лёгким поклоном произнёс он, опускаясь на диван и бережно беря в руки свою чашку. Его пальцы слегка согревались о фарфор, а взгляд оставался внимательным и спокойным. — А я что, должен перед вами отчитываться? А не наоборот? — резко бросил Сейя. Его голос звенел от едва сдерживаемого раздражения, а в глазах полыхал холодный огонь. Он с силой затушил окурок о дно пепельницы, словно вымещая на ней всю накопившуюся злость. С грохотом захлопнув окно, он будто отсёк себя от внешнего мира. В тот же миг ледяной ветер, словно обиженный зверь, с яростью ударился о раму, пытаясь прорваться обратно в тёплую гостиную, но наткнулся на глухую стену безразличия. — Придурок, — процедил пепельный блондин, сжимая чашку так, что побелели костяшки пальцев. В его голосе слышалась не только злость, но и искренняя, почти братская тревога, смешанная с усталостью. — Тебе пока напрягаться нельзя. У тебя мозги были наружу, а если сознание потеряешь? Ты хоть понимаешь, как это опасно? — Ой, не утрируй, — отмахнулся брюнет, даже не удостоив его взглядом. Он не собирался делиться с ними своими мыслями. Нашлись тоже няньки! Резко накинув на плечи куртку, он натянул на макушку кепку, надвинул на глаза солнцезащитные очки, пытаясь спрятаться от любопытных взглядов, и, подхватив с тумбочки ключи от машины, направился к выходу. Его движения были резкими, отрывистыми. — Буду поздно… Он даже не взглянул на Оливию. А она так надеялась поймать его взгляд — хоть на секунду, чтобы увидеть в нём хотя бы каплю тепла или участия. Но Сейя демонстративно прошёл мимо, словно её и не было в комнате. Для неё это стало настоящим ударом. Она почувствовала себя униженной и забытой, словно её чувства ничего не значили. Ей нужна была его поддержка, его внимание — простое человеческое участие, а он просто ушёл, оставив её на попечение Ятена. Единственное, что немного утешало: ночью он должен был вернуться домой. А его братья уедут по своим делам. И тогда она наконец-то останется с ним наедине. — Не расстраивайтесь, принцесса, — мягко проговорил Тайки, его голос звучал деловито и спокойно, но в нём сквозила искренняя забота и лёгкая, едва уловимая грусть. - Вы знаете, каким он становится при упоминание Усаги. Это как красная тряпка для быка, - Он видел её боль, чувствовал её, как свою собственную, и прекрасно понимал причину этой тоски, что сейчас плескалась в её глазах. Ему хотелось обнять её, укрыть от всех невзгод, но он лишь сдержанно улыбнулся, давая понять, что она не одна. — Всё так плохо? До сих пор? — тихо спросила Оливия. Её голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. Она сделала маленький глоток чая. Тёплая жидкость согрела горло, но не смогла унять ледяную тоску, сковавшую сердце. Она подняла на Тайки взгляд, полный благодарности за эту хрупкую, но такую необходимую сейчас поддержку, и ласково улыбнулась ему. — Иногда даже хуже, — тяжело вздохнул он, отводя взгляд к окну. Там, за толстым стеклом, бушевала непогода. Ветер завывал всё сильнее, бросая в окно пригоршни мокрого снега, словно сама природа вторила их мрачному настроению. — По-любому решил достать Тено, сто процентов поехал к ним домой, — усмехнулся блондин. Он небрежным движением поправил выбившуюся прядь волос. В его усмешке не было злобы или осуждения — лишь холодная констатация факта, привычная для него манера скрывать волнение за цинизмом. — Ну, она сама виновата, — философски заметил Творец, пожав плечами. В его голосе звучала вековая мудрость и лёгкое осуждение. — Если бы он знал о ребёнке раньше, то согласился бы видеться в определённое время. А так... Естественно, ему хочется всегда быть рядом с мальчиком прямо сейчас. Узнавать его. Пытаться наверстать упущенное время... — Он говорил тихо, словно размышляя вслух о вечном бремени ошибок прошлого. — Он правда так сильно похож на Воителя? — заинтересованно нахмурила нос принцесса. Она поставила чашку на стол с едва уловимым звоном фарфора о дерево — этот звук показался ей оглушительным в повисшей тишине. Она осторожно взяла пирожное, но её мысли были уже далеко, витая где-то между прошлым и будущим. — А я могу показать! — с мальчишеским задором бросил Ятен, доставая из кармана сотовый телефон. Его пальцы быстро пролистывали галерею с бесчисленными снимками своей любимой жены — счастливыми моментами их жизни, запечатлёнными в пикселях. Наконец он нашёл нужный кадр и развернул экран к Оливии. На нём был изображён мальчишка, сидевший на больничной койке. Он чуть наклонился вперёд и смеялся над чем-то рассказанным ему отцом. Сам Сейя был виден наполовину, он обнимал сына свободной от капельницы рукой. Во взгляде обоих чувствовалось такое уединение, такая нерушимая связь, что и не скажешь, будто они только познакомились друг с другом. Оливия всматривалась в экран телефона неуверенно, её глаза расширились от удивления и восторга. Сам аппарат пугал её своей чужеродностью и сложностью земных технологий, но вот изображение мальчишки было чарующим, живым. — И правда… Даже слишком. Совсем ни одной черты от Урана, — прошептала она заворожённо. Её голос был едва слышен. Она передала телефон обратно своему Целителю чуть неуверенно, словно боясь нарушить хрупкую магию увиденного. Наличие мальчишки портило её планы, вносило хаос в стройную картину желанного ей будущего. Но не совсем. Его присутствие не меняло главной возможности вернуть своего защитника домой. Просто возникало небольшое осложнение, новая преграда на пути к цели. Но ей казалось — и это препятствие можно побороть. — А теперь пойдём, Целитель. Мне нужно поговорить с Лунной принцессой. Она резко поднялась с кресла. Движение было порывистым, полным энергии и решимости. Она поправила подол своего платья уверенным жестом хозяйки положения. — Эм... Принцесса, я тут подумал… Может мы вначале вас переоденем? На Земле не ходят в таком виде... Только на светских балах или в опере... — Ятен задумчиво покосился на Тайки в поисках поддержки, чувствуя себя неловко от её непоколебимой уверенности. — Я не собираюсь надолго оставаться на Земле, — она отрицательно покачала головой. В её голосе прозвучала стальная решимость человека, у которого есть цель и нет времени на условности этого мира. — Ятен прав, принцесса, будет лучше, если мы вас переоденем. — Нет. – строго ответила она, подавая вперёд к вешалке, где висела её тёмно-бордовая накидка. Её пальцы коснулись тяжёлой ткани с нежностью старого друга. – Ваш мир не для меня, мои метеоры... Оставив всё как есть… — Как считаете нужным, ваше Величество. – Ятен тоже поспешил за курткой, надевая её на плечи. А на голову он накинул капюшон и ещё замотал шею причудливым шарфиком — явно подобранным Мичиру с особой заботой о его здоровье в эту промозглую погоду.

*****

—… Сец, мне уже пора… — хмуро бросила блондинка, с глухим стуком опуская ногу на пол. Её пальцы, чуть дрожа от нетерпения, ловко застегивали тугие ремни мотобот, её взгляд был прикован к электронным цифрам на стене. Часы в гостиной, висящие над камином, отсчитывали секунды с раздражающим тиканьем, и каждая из них казалась ей вечностью. Она ждала. Ждала, когда с кухни наконец-то появится Плутон, чтобы можно было выдохнуть и уехать на стадион. — А я так быстро не могу! У меня, между прочим, пирог скоро сгорит в духовке! — голос брюнетки прозвучал резко, с нотками отчаяния. Она стояла в дверном проёме кухни, одной рукой придерживая фартук, а другой упираясь в косяк. Её лицо было напряжено: брови сошлись у переносицы, а в глазах читалась смесь раздражения и тревоги. Она следила за подругой, которая уже натягивала на плечи тяжёлую спортивную куртку, пахнущую дорогой кожей и бензином. Шлем, висевший на крючке вешалки среди курток и пальто, матово поблёскивал в свете люстры. — Закрой на верхний замок, — обречённо вздохнула спортсменка, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть материнской усталости. Она не просто так медлила у двери. Ей нужно было убедиться. Убедиться, что тяжёлая дубовая створка захлопнется за спиной подруги с глухим, надёжным стуком. Маленький проказник, её сын, пока не понял, как справляться с этим хитрым механизмом. Но она знала: стоит оставить щель — и он тут же юркнет в неё. Такое уже было. — Воспитывать надо ребёнка, а не позволять ему всё, что его душе захочется, — проговорила брюнетка голосом вечной «няньки», в котором звенели стальные нотки морализаторства. Она поправила выбившуюся прядь волос и бросила на подругу укоризненный взгляд. В этот момент тишину уютного коттеджа разорвал оглушительный рёв мотора. Он нарастал из глубины улицы, превращаясь в глухой, утробный гул тормозов. Харука метнулась к окну, отдёргивая тяжёлую штору. Прямо напротив их крыльца, замерло тёмно-коричневое авто. Машина была тонирована в круг — хищная, дорогая тень на фоне вечернего неба. — О! Вот ему про воспитание мозги парь… — блондинка иронично закатила глаза к потолку, но в её голосе проскользнула усмешка. Из машины, грациозно распахнув дверь со стороны водителя, вышел черноволосый певец. Его силуэт был чётко очерчен светом уличного фонаря. — А я сваливаю… — выдохнула она уже тише, словно боясь спугнуть момент. – Буду часа через три. К этому времени, надеюсь «этот» свалит. И не дожидаясь, пока метеор нажмёт на кнопку звонка у калитки, она резко распахнула входную дверь. Прохладный вечерний воздух ворвался в дом. Не сказав ни слова приветствия, даже не взглянув на гостя у ворот, она промчалась мимо подруги к выходу. Коу не особо и разочаровался. Он лишь проводил её долгим, равнодушным взглядом через окно. Смотря, как блондинка выгоняет свой мотоцикл из гаража, как заводит мотор, и рёв двигателя растворяется в вечерней тишине вслед за ней. Ему было на неё так же плевать, как и ей на него. Это было молчаливое перемирие двух эгоистов. — Здравствуй, Файтер, — деловито улыбнулась ему брюнетка, стоило парню переступить порог и войти в дом. Она демонстративно щёлкнула замком за его спиной, пропуская метеора в тёплую полутьму гостиной. В её позе чувствовалась напряжённая собранность. — Сецуна, привет. — парень улыбнулся в ответ, но его взгляд тут же стал мягче, заметив забавные следы муки у неё на щеках и на кончике носа. Это делало её домашней и по-настоящему живой. И не догадаешься, что это дочь самого Хроноса. — Кристофер в детской, — просто бросила она, кивком указывая на лестницу. Её голос был ровным, но в нём слышалась усталость долгого дня. – Извини. Мне нужно заниматься ужином. — Да, спасибо, я понял. — Он сухо кивнул в ответ, спеша подняться по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Где из бывшей мастерской Мичиру была создана уютная комната мальчика. Он видел её лишь мельком раньше, когда скользил по дому призраком. Сейчас же это был его первый настоящий визит к сыну после выписки из больницы. Он почти бесшумно пересёк длинный коридор, стены которого были увешаны старыми фотографиями и детскими рисунками. Без стука он открыл белоснежную дверь со смешной самодельной табличкой: «Портал в свинарник открыт». Сам же мальчик был полностью поглощён своим делом. Он сидел, поджав под себя ноги, и высунув от усердия кончик языка, слегка нахмурив тонкие чёрные брови. В его маленьких пальцах, крепко сжатых, лежал толстый цветной карандаш. Он держал на коленях огромный альбом, и его рука летала по белому листу с такой силой, что грифель противно скрипел, оставляя за собой жирные, уверенные линии. На бумаге постепенно проступали три чёткие, но причудливые фигуры. — Крис, что это? — осторожно спросил метеор, опускаясь рядом с ним на мягкий ковёр. Его голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не спугнуть творческое вдохновение сына. — А так не понятно? — обиженно поджав губы и не отрывая напряжённого взгляда от рисунка, проговорил мальчуган. В его голосе прозвучала детская гордость за своё творение и лёгкая досада от того, что отец не понимает очевидного. — Это ты... это я... это мама... — он тыкал коротким карандашом в «фигуры», которые больше походили на три разномастные кляксы или причудливые цветы с торчащими во все стороны лучами. Но для юного художника это были самые важные люди в его жизни, и он видел их именно так — такими, какими они жили в его сердце. - Красиво… - усмехнувшись, ответил Воитель, - особенно мама, вот один в один Тено, - он воодушевлённо закивал, смотря на нечто похожее на желтый кабачок, с разными круглыми глазами на пол лица. Сам он был изображен черным карандашом, и глаза представляли собой две голубые точки. И если у мамы ребенок как-то начиркал светлые волосы, на манер птичьего гнезда, его волосы были изображены только в виде черной челки. – А где мои пряди? — Просто мама говорит, что вас всех троих давно надо побрить, — так же задумчиво проговорил мальчишка, не скрывая своего удивления от длинных волос отца. — Сказал бы я твоей маме… пару ласковых… — теперь уже обиженно пробурчал метеор, наблюдая за ребёнком. — Папа! — резко сменив деятельность и отбросив альбом в сторону, воскликнул Кристофер. Он рванул к отцу и ловко вскарабкался к нему на колени. Заглядывая в глаза снизу вверх, он с надеждой и нетерпением пробубнил: — А ты теперь можешь меня подкидывать вверх? Или тебе ещё нельзя напрягаться? В груди у мужчины что-то кольнуло при этом вопросе. В больнице он дважды пытался играючи подбросить ребёнка вверх, и оба раза получал строгий выговор от врачей: ему нельзя поднимать такие тяжести после операции. Но как объяснить это четырёхлетнему малышу, для которого папины руки — это целая вселенная? — Эээ… Наверное, можно… — неуверенно протянул он и, не рассуждая больше, крепко обхватил сына руками. Он поднялся с ковра и сделал первый осторожный бросок вверх. Кристофер взмыл в воздух, и его звонкий, счастливый смех рассыпался по комнате, словно хрустальные колокольчики. Отец ловил его у самого пола, и мальчик снова взлетал, хохоча во весь голос. Этот смех был не просто звуком — он заполнял каждый уголок, вытесняя остатки тишины и наполняя дом жизнью. Постепенно подбрасывание сменилось игрой в «маленький самолёт». Отец кружил сына по комнате, изображая рёв мотора. Его руки были сильными и надёжными, а в глазах плясали озорные искорки. Затем началась настоящая битва: они кидались друг в друга мягкими игрушками, которые летали по воздуху пушистыми снарядами. Кристофер заставлял отца играть с ним в машинки, строить башни из кубиков и даже захватывать монстрами воображаемые города. И если сказать по правде, к концу третьего часа Сейя был выжат как лимон. Пот струился по его лбу, дыхание сбилось, а руки гудели от приятной, но изматывающей усталости. Но он видел сияющие глаза сына — ребёнок отрывался по полной за все четыре года и два месяца их незнания друг о друге. В каждом мгновении этой игры Кристофер наверстывал упущенное время, а Сейя чувствовал, как внутри него тает лёд отчуждения, уступая место безграничной, щемящей нежности. — ...Сейя, ты чай будешь? — проговорила заглянувшая в детскую Сецуна. Она усмехнулась, видя измученный вид певца: растрёпанные волосы, собранные на локтях рукава рубашки и расстёгнутые верхние пуговицы. Он выглядел так, будто только что сошёл с марафонской дистанции. — Яду... — брякнул брюнет, уворачиваясь от очередных мягких игрушек, летящих в его адрес. — Пойдём, я тебя напою чаем с яблочным пирогом. Сейчас уже Харука вернётся, и я поеду домой... — Она умилённо улыбнулась открывшейся ей картине. — Пи, можно тебя на минутку! — внезапно проговорил мальчуган. Он покосился на скатившегося на пол отца и заговорщически потащил девушку в коридор. Этот разговор Коу не знал и даже не догадывался о нём. Для его же блага. Но у малыша на уме были совсем детские желания. Исполнение которых зависело сегодня именно от «няни» Пи. Через пару минут Сейя спустился в кухню. На часах было уже половина десятого. И действительно, через мгновение дверь в коттедж открылась, впуская в помещение резкий запах машинного масла, мазута вперемешку с бензином. Тено вернулась с тренировки: хмурая, уставшая, она плюхнулась на один из высоких стульев и покосилась на всё ещё не свалившего отсюда певца. — Хвост, а тебе не пора ли на крышу с мартовскими котами горланить? — демонстративно усмехнулась она. — Знаешь, Тено, тебя не спросил, где и с кем мне петь, — закатив глаза к потолку, проговорил Сейя и задумчиво покосился на девушку. — Придурок... — Неуравновешенная фурия... — Идиот одноклеточный... — Ду... — Так! Стоп! Родители называются! — внезапно прикрикнула на них Сецуна. Её голос звенел от негодования. В воздухе повисло напряжение. — У вас у ребёнка температура тридцать девять, горло красное, а они соревнуются в красноречии! Ребёнок ваш, вот и занимайтесь им! А у меня тоже своя жизнь есть! И не говоря больше ни слова, Мейо демонстративно вышла в гостиную. Там она схватила с вешалки пальто и вышла из дома, громко хлопнув дверью. Этот звук эхом прокатился по дому, заставив всех вздрогнуть. — Кристофер? — выйдя из ступора, поспешила к сидевшему в кресле мальчишке блондинка. Её сердце сжалось от тревоги: мальчик выглядел бледным и притихшим. В его глазах больше не было прежнего задора — только усталость и что-то похожее на разочарование от того, что взрослые снова начали ссориться. - Останься у нас, сегодня… - продолжил исполнять свой план в действие, Кристофер. — Крис? — теперь и парень рванулся к сыну, опускаясь рядом с креслом на колени. Он смотрел на мальчика с щемящей жалостью и виной, готовый забрать всю его боль себе. — Мама, Сецуна уже набрызгала мне лекарство, и сироп какой-то дала от температуры… — по полной врал маленький интриган. Голос Кристофера звучал ровно, почти беззаботно, но внутри у него всё клокотало, словно бурлящий вулкан, готовый вот-вот извергнуться. Это была ложь во спасение, ложь во имя великой цели, и от осознания этого его маленькое сердце билось чаще, а ладони становились влажными. За две недели, прошедших с тех пор, как его отец пришёл в себя после комы, мальчик успел стать тонким психологом. Он слушал их огрызания и крики, впитывая яд взаимной ненависти, который, казалось, пропитал даже воздух в их доме. И не понимал главного: как он вообще появился на свет у этих людей? Как из такой всепоглощающей злобы могло родиться что-то настолько светлое и чистое, как он сам? Но малыш поставил перед собой цель — непоколебимую, как детская вера в чудо: папа с мамой должны быть вместе. А лучшее средство примирить их вначале — это он сам. Его болезнь. Его беспомощность. Забота о нём должна была стать тем клеем, который склеит их треснувшие взаимоотношения, залатает дыры в их израненных душах. Про демонов, про воинов в матросках он не знал ровным счётом ничего. И уж тем более не подозревал, что мама, кроме стадиона, бывает на тайной службе у загадочной принцессы. Хотя с Усаги он познакомился в тот страшный день происшествия, её образ остался для него лишь смутным воспоминанием о суете и страхе. А то, что папа пострадал в жестокой драке с Ёмами — об этом он даже не догадывался. Для него это была просто автокатастрофа. Просто катастрофа, которая перевернула их мир. Поэтому он и решился на этот отчаянный шаг — подговорить заботливую Сецуну. И если честно, девушка не особо-то и возражала. Ей тоже до смерти надоели эти бесконечные разборки, эта ядовитая атмосфера, от которой хотелось бежать без оглядки. — Да? — блондинка удовлетворённо кивнула и коснулась ладонью его лба. Лоб был холодный и сухой на удивление, что придало её голосу нотки профессионального спокойствия. — Похоже, уже подействовало противолихорадочное… — констатировала она. Кристофер не дрогнул ни единым мускулом лица. Врать он умел мастерски, превратив это в высокое искусство выживания. В его глазах на мгновение промелькнула тень торжества: первая часть плана сработала. — Я тогда поехал. Если что, Тено, позвонишь тогда… — певец отстранился от сына, поднимаясь с колен. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая усталость. В этот момент хрупкая тишина снова взорвалась. — Нет! — резкий выкрик мальчика заставил всех вздрогнуть ещё раз. Воздух в комнате словно сгустился от напряжения. Кристофер дёрнулся вперёд всем телом и вцепился маленькой горячей ладошкой в руку отца с неожиданной для больного ребёнка силой. Его пальцы были цепкими и горячими. — Останься у нас… сегодня… — прошептал он дрожащим голосом, продолжая исполнять свой план до конца. В его глазах плескался первобытный страх: а вдруг не сработает? Вдруг отец увидит его игру и просто уйдёт? Эта мысль была невыносима. — Да я не могу… Мне нужно домой, Кристофер… — голос отца звучал мягко, но непреклонно. И он не врал. Если Ятен с Тайки свалят, Оливия останется одна. А оставлять одну принцессу он не мог. Просто не имел права. Да и провести ночь в компании «этой», тоже не было ни малейшего желания. — Нет! Папа, а если мне станет хуже… — обиженно проговорил малыш. Он поджал трясущиеся губы, и посмотрел в лицо отца честными глазами, полными наигранными слезами, которые блестели так убедительно, что сердце взрослого мужчины дрогнуло. — Ладно… Тено, у вас комната для гостей хоть есть… — обречённо буркнул он, позволяя сыну обхватить себя за шею и перебраться с кресла на отцовы руки. Тяжесть детского тела была приятной и одновременно пугающей ответственностью. — В гостиной, на коврике… — иронично усмехнулась гонщица. Её сарказм был защитной реакцией на собственную усталость и напряжение последних дней. – Ладно, диван в твоём распоряжении. – Она кивком указала на диван так же поднимаясь с колен. Она поспешила к дивану и из нижней полости достала плед и подушку. – Пользуйтесь, хвостатый. А если честно, укладывай тогда его сам спать. Хоть какую-то пользу общественности принеси. А я пока тогда в душ. И учти, зная Кристофера, трёх сказок будет мало... – её голос затих в коридоре, оставив после себя лишь эхо шагов по кафелю и звенящую тишину в гостиной. В комнате повисла неловкая пауза. Отец смотрел на сына в своих руках с какой-то новой смесью нежности и тревоги, а мальчик притих, уткнувшись носом в его плечо, чувствуя запах дорогого парфюма и табака. Он выиграл этот раунд, но впереди была долгая ночь и ещё более сложная битва за их будущее.

***

Мальчишка уснул, как и было обещано, — примерно через сорок минут, которые для Сейи растянулись в целую вечность. Всё это время сын с упоением изводил второго родителя, заставляя его снова и снова вслух перечитывать любимые сказки братьев Гримм. Он не просто слушал — он командовал, хихикал, требовал повторить самые страшные или смешные моменты, словно наслаждаясь своей маленькой, безграничной властью. Сейя был вынужден сидеть на полу у детской кроватки, не смея даже пошевелиться. Стоило ему попытаться встать, как сын тут же открывал глаза и строго, по-взрослому, приказывал оставаться на месте. Его совершенно не устраивало, что отец собирается спать внизу. В свои четыре года он искренне не понимал, почему нельзя просто пожелать — и всё будет так, как хочется. Почему родители не могут быть друг для друга «всем», почему у них есть какие-то свои границы и правила, которые он пока не в силах постичь. В конце концов, усталость взяла своё. Неясно, кто уснул первым: сам лидер метеоров, уткнувшись носом в последнюю страницу книги, или мальчишка, победно улыбающийся во сне, уверенный, что его хитрый план сработал. Когда Сейя наконец очнулся от тяжёлой, липкой дремоты, наручные часы показывали начало первого ночи. Комната была погружена в бархатную, почти осязаемую темноту. Лишь флуоресцентные звёздочки на обоях слабо мерцали, словно далёкие галактики, а крошечный ночник бросал на стены причудливые, танцующие тени. Тело затекло так, что каждое движение отзывалось ноющей болью. Он осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, поднялся с пола и бережно закрыл книгу. Мышцы протестующе заныли — сидеть на жёстком полу у кроватки сына оказалось настоящим испытанием на выносливость. Теперь нужно было спуститься вниз. Горло пересохло, мучительно хотелось пить. Осторожно, почти бесшумно прикрыв за собой дверь в детскую, Сейя на цыпочках поспешил вниз по лестнице. Дом спал, окутанный ночным покоем и тишиной, нарушаемой лишь скрипом старых ступеней под его ногами. Он прошёл через гостиную, утопающую во мраке, и направился в кухню, где в полной темноте его ждал глоток прохладной воды. Но... Заходя в кухню, он двигался бесшумно, словно тень, и невольно прищурился, когда полумрак, густой и бархатный, обступил его со всех сторон. Лишь призрачный, холодный свет луны, пробиваясь сквозь лёгкий, почти невесомый тюль окна, робко разбавлял темноту, рисуя на полу и стенах причудливые серебристые узоры. Он замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Удивление, смешанное с глубокой, почти болезненной задумчивостью, сковало его движения. Взгляд невольно приковался к фигуре, застывшей в глубине комнаты. В темноте, окутанная лунным сиянием, стояла девушка. Её короткие волосы, ещё влажные после душа, казались тёмным атласом, в котором запутались крошечные алмазные капли воды, вспыхивающие холодным блеском при каждом её едва заметном движении. Простой спортивный костюм не скрывал, а скорее подчёркивал мягкие, но уверенные изгибы её спортивного тела, и это зрелище отзывалось в нём предательским, почти запретным теплом. Сейя не хотел тревожить этот хрупкий момент. Его первоначальная цель была проста и прозаична — лишь налить стакан воды и незаметно вернуться в комнату сына, или свалится все-таки на диван гостиной. Но ноги словно приросли к полу. Он не мог сдвинуться с места, заворожённый этой подсмотренной картиной, интимной и запретной. В голове мелькнула мысль: «Это просто эхо желаний Кристофера, не мои собственные». Но сердце знало правду. Возможно, дело было в тех бесчисленных сновидениях, в которых он, незримым призраком, блуждал по лабиринтам её сознания. Из-за них внутри разливалось непривычное, обволакивающее тепло. Он видел Харуку Тено иначе — не как вечно недовольную, язвительную гонщицу, вечно достающую его своими колкостями, а как мать своего ребёнка. И в этот миг именно этот образ взял верх. В пустынной тишине кухни она стояла у окна, всматриваясь в холодный лик луны с какой-то тихой, затаённой тоской. Обеими руками девушка бережно сжимала большую кружку со свежесваренным кофе. Пар от напитка клубился в лунном свете, словно живое существо. Она не могла лечь спать. Просто не могла. Пока их сын температурил, её материнское сердце не знало покоя. Поэтому она наблюдала за ночью, наслаждаясь терпким вкусом горького благородного напитка и тишиной — той самой тишиной, которая сейчас была их общим секретом. Он смотрел на её силуэт, на то, как лунный свет очерчивает её тонкий профиль, и чувствовал странное, щемящее волнение. В груди что-то дрогнуло — не от физической усталости после долгого дня, а от внезапного, острого осознания хрупкости и красоты этого момента. Ему отчаянно хотелось продолжать наблюдать за ней вечно. Но ещё более глупое и невероятное желание вспыхнуло в нём с такой силой, что перехватило дыхание: ему захотелось сейчас подойти и просто обнять её. В этой звенящей тишине и интимном полумраке они были никем иным — не врагами и не вечно грызущимися союзниками. Они были просто двумя родителями, связанными невидимой нитью общей тревоги и безграничной любви к своему сыну. Сейя стоял в дверях кухни, боясь даже вздохнуть слишком громко, чтобы не нарушить эту хрупкую гармонию ночи своим неловким движением или случайным звуком. Он просто смотрел на неё — на ту, кого привык считать чужой и далёкой стеной из колючей проволоки и льда — и впервые за долгое-долгое время внутри него пробудился и затрепетал незнакомый, пугающий и одновременно согревающий огонь. — Он спит? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он показался оглушительным. Она стояла спиной к нему, обхватив ладонями чашку с обжигающим напитком. Даже не шелохнулась, чтобы взглянуть на метеора, словно его присутствие было чем-то само собой разумеющимся. — Спит… — выдохнул Коу. Его голос дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот. Сердце колотилось так бешено, что казалось, этот грохот разносится по всей квартире, эхом отражаясь от стен. Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд, будто его тянула невидимая сила. Горло пересохло, стало трудно дышать. Нужно было что-то сказать, нарушить этот тягучий, немой миг, перестать быть безмолвным наблюдателем, но тело отказывалось подчиняться. Он продолжал всматриваться в её расслабленную фигуру, окутанную полумраком. Она снова поднесла чашку к губам, но сделала слишком большой глоток. Горячая жидкость обожгла горло, и она резко дёрнулась, издав тихий, сдавленный звук. Сейя вздрогнул в ответ на это движение, словно обжёгся сам. Его тело неловко задело край стола. Раздался громкий, режущий слух стук. От неожиданности Харука дёрнулась назад, отшатнулась так резко, что чашка выскользнула из ослабевших, ставших непослушными пальцев. Тонкий фарфор жалобно, почти по-человечески вскрикнул, ударившись о холодную плитку пола. Горячий кофе брызнул во все стороны тёмными, уродливыми кляксами, а сама чашка разлетелась на несколько острых, хищно поблёскивающих осколков. — Вот же… — выдохнула она с досадой, и в её голосе смешались злость на собственную неуклюжесть и странное облегчение от того, что хоть что-то нарушило эту гнетущую тишину. Она опустилась на колени, неловко шаря руками в темноте, пытаясь нащупать крупные куски фарфора. Сейя тут же оказался рядом. Он рухнул на колени напротив неё так стремительно, что их плечи едва не соприкоснулись в этой странной, вязкой тишине. В полумраке осколки были почти невидимы — лишь их острые грани хищно поблёскивали в редких лучах лунного света, пробивающегося сквозь занавески. Они шарили руками по холодному полу на ощупь, словно два слепца, ищущих что-то давно утерянное в кромешной тьме. Внезапно девушка тихо охнула и резко отдёрнула руку. Пальцы коснулись чего-то острого, и она почувствовала резкую, жалящую боль. — Дай сюда… — голос Сейи прозвучал низко и хрипло, почти как приказ. Он бережно, но решительно обхватил её ладонь своими дрожащими пальцами. Нужно было включить свет! Немедленно! Разрушить этот морок, этот обманчивый миг близости и ясности. Но ни он, ни она не двинулись с места. Он был как околдован. Его губы коснулись её порезанной ладони — нежно и отчаянно одновременно. Кончиками зубов он осторожно подцепил острый осколок фарфора и вытащил его из раны. Этот жест был слишком интимным, слишком диким и собственническим. От него у обоих предательски заколотилось сердце, грозя выпрыгнуть из груди. Коу сплюнул осколок в свою ладонь и замер. Он не мог пошевелиться. Его взгляд был прикован к её лицу, скрытому спасительной тенью ночи. И хорошо, что сейчас темно. Он просто не мог видеть предательского румянца на её щеках — так ему и ей было спокойнее. Ведь правда спокойнее? Ведь если бы он увидел этот румянец смущения или гнева, весь хрупкий мир этого мгновения рассыпался бы в прах. — Спасибо… — её шёпот был едва слышен, сорвался с губ вместе с облачком пара. Она попыталась подняться, собираясь наконец включить свет и вернуть их обоих в реальность. Но не успела. Вместо ответа Сейя подался вперёд. Он не отдавал себе отчёта в том, что делает. Его вело вперёд её слишком близкое дыхание и магия этого полумрака. Рывком, необдуманно, случайно — а может быть, наоборот, слишком закономерно — он накрыл её губы своими. Это был поцелуй-украденный вдох, поцелуй-ветер: быстрый, отчаянный и запретный. Харука замерла от неожиданности. В голове пронеслась мысль о неправильности происходящего: неловкость ситуации абсурдность момента… Но почему же тогда она не отстраняется? Почему вместо удара или пощёчины она лишь сильнее сжимает его волосы здоровой рукой на затылке? Почему подаётся ему навстречу? Её тело предавало разум, тянулось к нему вопреки всем запретам. Ответ был пугающе прост: желанность. Поцелуй перестал быть робким. Он углубился, стал требовательным и жадным. Сейя пробовал её губы на вкус, заставляя их приоткрыться под его напором, покоряя своей волей. Его язык ласкал её язык в медленном, пьянящем танце, от которого кружилась голова. Его руки легли на её плечи в почти невесомых объятиях. В этот миг разбитый фарфор и брызги кофе на полу перестали существовать. Остались только два сердца, стучащих в унисон так громко, что казалось, они заглушают весь мир вокруг… В этом мгновении хотелось раствориться без остатка. Резкий толчок в его грудь. Шумный выдох сквозь зубы, и гневное шипение разорвало магию момента. — Придурок! Ты что с ума сошёл… — Она в мгновение поднялась с пола, дотягиваясь до выключателя над вытяжкой. Яркий электрический свет залил кухню, безжалостно разрушая этот предательский полумрак и обнажая их раскрасневшиеся лица. – Хвост! Ты с кем меня перепутал! – Она разозлённо сверкала глазами, готовая сейчас его просто уничтожить. Разорвать, припечатать к полу и задушить за эту дерзость. — Тено… прости… Я не… — Но оправдываться метеор не стал. Он лишь усмехнулся уголком губ. Она ведь ответила. Сама ответила на его поцелуй. Но говорить он этого не стал. Просто поднимаясь с пола, он нашёл на вешалке свою куртку и натянул кепку, пряча взгляд. Открывая дверь в ночную темень, он исчез из коттеджа. Она слышала звук открывавшейся двери автомобиля, громкий рёв мотора, а потом наступила звенящая тишина. И если быть честной до конца — она сейчас была зла. Нет, не на него. На себя. И на своё постыдное желание, чтобы этот украденный поцелуй никогда не кончался… её губы предательски пылали, горели огнём. И в первые за пять лет, она ощущала это забытое чувство желания.