Власть разума

В восьмом часу вечера, когда за окном уже сгустились сумерки и морозный воздух, казалось, звенел от тишины, Харука наконец-то вернулась домой. Усталость тяжёлым грузом легла на её плечи, но первым делом, действуя по привычке, она загнала машину в гараж. Щёлкнув кнопкой на стене, девушка с тихим гулом наблюдала, как автоматические ворота медленно опускаются, отсекая её от промозглого «зимнего» летнего вечера и оставляя в уютном полумраке гаража. Поспешив в дом, она распахнула входную дверь. Её тут же окутал густой, почти осязаемый аромат домашней выпечки — сладковатый запах ванили и свежей сдобы, смешанный с тонким, изысканным ароматом супа из морепродуктов. Этот уютный контраст с ледяным ветром снаружи мгновенно согрел её изнутри. В такие моменты Харука особенно ценила Сецуну. Подруга в роли няньки была не просто удобством — это было настоящее спасение. Холодильник всегда ломился от контейнеров со свежеприготовленной, полезной едой, а это значило, что Кристофер точно не голоден и накормлен чем-то вкусным и тёплым. — Мама! — пронзительный детский крик разорвал уютную тишину. С бешеной скоростью, перепрыгивая через две ступеньки и едва не потеряв равновесие на повороте лестницы, к ней навстречу нёсся Кристофер. Он протянул к ней свои маленькие ручки, не давая даже секунды на то, чтобы разуться или снять тяжёлую кожаную куртку. С растрёпанных волос Харуки на светлый пол уже падали и таяли последние хлопья снега, а щёки горели ярким румянцем от пронизывающего ветра. Если бы кто-то присмотрелся внимательнее, то заметил бы на её лице тонкие, едва различимые ниточки порезов — следы от острых, как бритва, осколков ледяных тварей. Но для неё это были лишь досадные мелочи. Через пару дней от них не останется и следа. — Крис, а ты если честно, уже не лёгкий, — привычно проворчала она, но в её голосе не было ни капли строгости. Она с нежностью позволила ему забраться к себе на руки, ощутив на своей шее горячее дыхание и тепло его маленьких ладошек. Его вес был для неё не бременем, а якорем, возвращающим в реальность из мира хаоса и сражений. — У тебя были сегодня соревнования или тренировка? — беззаботно спросил мальчишка, заглядывая ей в глаза. Он всё-таки спрыгнул на пол, давая ей возможность наконец-то разуться и повесить на вешалку мокрую от снега куртку. — Тренировка, малыш... ещё какая тренировка... — с нажимом проговорила Тено. Её взгляд стал серьёзным и усталым. Она смотрела прямо в глаза Сецуне, которая как раз появилась в дверном проёме кухни. — «Они»? — коротко и по-деловому спросила подруга, чуть наклонив голову набок. — Естественно. Разве могло быть иначе? — Харука горько усмехнулась. Без лишних слов, лишь обменявшись понимающими взглядами, они говорили на своём языке. Гонщица сообщила о новом нападении ледяных демонов на их принцессу. О жестоком сражении, после которого не только лицо, но и открытые части рук — там, где их не защитили белые перчатки — были покрыты тончайшей сеткой уже затягивающихся ран. — Завтра Хотару или я? — деловито уточнила Сецуна. — Хотару. У меня завтра заезд. Тебе снова придётся побыть няней. Просить Ируми сейчас опасно. — А у меня разве есть выбор? — девушка криво усмехнулась и направилась к вешалке, накидывая на плечи длинный драповый плащ. В этот момент за окном послышался тихий шелест шин — такси уже подъезжало к дому. — Такси здесь. Меня скоро Соичи из дома выгонит. Учти, если это произойдёт, придётся жить с вами. Харука лишь улыбнулась в ответ. Конечно, доктор Томоэ был не способен на такое. Он души не чаял в своей спутнице жизни. И главное — он знал всю правду. Он знал, кем были его дочь и её подруги. Знал и о том, кем он сам был более десяти лет назад. В этом было своё преимущество: им не приходилось ничего скрывать или притворяться. Он жил в этом мире демонов и сражений вместе с ними. — Не волнуйся, твою комнату мы не трогаем. Только комнату Мичиру. А вот если её белобрысый хвостатый выгонит из дома... я на пушечный выстрел к коттеджу не подпущу! На это Сецуна усмехнулась. И было совершенно непонятно: шутит сейчас спортсменка сейчас или говорит абсолютно серьёзно. За окном раздался резкий, почти тревожный стук — это хлопнула дверь автомобиля. Такой звук был совершенно не похож на привычное, мягкое закрывание такси. Сердце Плутона на мгновение замерло, и она, не раздумывая, поспешила к окну, чуть не споткнувшись о край ковра. Сквозь запотевшее стекло она увидела знакомое жёлтое такси с яркими чашечками на дверях, припаркованное у ограды коттеджа. Но рядом, почти вплотную к воротам, стоял ещё один автомобиль — дорогой, тёмно-коричневый, с лакированными боками, отражающими тусклый свет фонарей. От него к дому уже шёл молодой человек, держа в руках большую, пёструю коробку, из которой торчали разноцветные ленты. — А вот почему нельзя было приехать «ему» днём? — с явным раздражением пробормотала брюнетка, покачав головой так резко, что её тёмные локоны взметнулись в воздухе. В её голосе смешались усталость и досада. — Вот сам бы и возился с вашим ребёнком. Нет? — Нет... ну нет... — разочарованно протянула гонщица, опускаясь в кресло и безвольно роняя руки на колени. Её взгляд был устремлён в пустоту, а в груди разливалась глухая тоска. — Вот что заладил... Теперь будет каждый день маячить перед глазами, портить мне нервы одним своим присутствием. Ещё пара таких дней, и я всерьёз задумаюсь о том, чтобы продлить контракт в Америке. Лучше уж летать через океан, чем видеть эту «хвостатую» физиономию каждый день. — Ну-ну... — тихо, с едва заметной усмешкой, пробубнила Плутон себе под нос. Она грациозно откинула за спину свои длинные, блестящие волосы, словно пытаясь стряхнуть с себя напряжение, и решительно направилась к двери. Ей не хотелось быть свидетелем этого разговора, не хотелось выбирать чью-то сторону. Она ведь итак знает все, что произойдет с каждым. Знала и исход сражений с ледяными демонами, знала и о том, что скоро у четы Джибо появиться их дочка. Она знала про всех подруг, как сложится их судьба. И это знание, было слишком тяжелым грузом. Она распахнула дверь как раз в тот момент, когда гость уже поднимался по ступенькам. С вежливой, но отстранённой улыбкой она впустила его в дом, словно просто выполняла роль хозяйки, а не близкого друга. Пусть сами разбираются. Плутон знала, что родителей Кристофера тянет друг к другу невидимой, болезненной нитью, но кто она такая, чтобы «промывать мозги» своей подруге? В двадцать восемь лет человек должен сам научиться отличать хорошее от плохого, даже если сердце подсказывает совсем другое. Сецуна скрылась за периметром коттеджа, и звук автомобиля, подтвердил. Девушка уехала наконец-то домой. Молодой человек же, вошел в гостиную без стука, без объяснений, отдав мальчишке, огромную коробку с новой железной дорогой. Старая была намного меньше, и паровоз уже заедало. -Спасибо, папа! – воодушевленно проговорил Кристофер, забирая коробку и вместе с ней рванул к лестнице, в свою комнату. Сейя не спешил подниматься следом. Весь день проведенный на первых после больницы сьемках, и небольшом выступление на записи какого-то шоу, он думал весь день. Думал о том, что случилось ночью. И забывать этого он не собирался. Наоборот. Хочет не хочет, блондинка, а с его стороны, он себе выводы сделал. — Тено, нам нужно поговорить, — его голос прозвучал низко и твёрдо, не оставляя ни единого шанса на возражение. Он смотрел на её напряжённую фигуру: руки скрещены на груди в защитном жесте, пальцы побелели от напряжения, а прищур серых глаз был способен испепелить на месте. — О чём? — её голос был пропитан ядом и раздражением. Взгляд мог бы расплавить металл. — О нас... — честно признался брюнет. Он медленно опустился на корточки перед её креслом, оказываясь на одном уровне с ней. В голове промелькнула мысль: самоубийцы всегда сами делают свой выбор. Здесь винить некого. — Коу, что ты себе напридумывал? О каких «нас» ты говоришь? — она попыталась вложить в эти слова максимум холода и безразличия. — Не строй из себя тупую блондинку, тебе это совершенно не идёт, — он усмехнулся, качая головой. В его усмешке не было злобы, лишь усталая уверенность. — Я знал, что с тобой говорить бесполезно. Знал, что ты упрямая дура. Но отрицать очевидное — это уже верх глупости. Её терпение лопнуло с оглушительным треском. — Коу, если ты сейчас же не заткнёшься, я клянусь, ты больше никогда не увидишь Кристофера! Я это гарантирую! — она резко дёрнулась, собираясь встать и собственноручно выставить этого несносного придурка за дверь. Её самообладание, истончившееся за этот бесконечный день, окончательно испарилось. Убить эту хвостатую моль казалось ей сейчас лучшим лекарством от усталости. Но встать ей он не дал. Одним стремительным движением Коу накрыл её руки своими ладонями и с силой прижал их к подлокотникам кресла. Его усмешка стала шире, в ней читался вызов. — Перестань, — его голос стал тише и опаснее. — Твоё настоящее отношение ко мне было вчера ночью. Когда ты отвечала на мой поцелуй. Не обманывай ни меня... ни себя. Он наклонился вперёд так близко, что его дыхание почти смешалось с её, а нос оказался в опасной близости от её лица. Вокруг, казалось, замер весь мир: тусклый свет лампы выхватывал из полумрака лишь их фигуры, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным её яростью — такой концентрированной, что, казалось, её можно было потрогать руками. Любой другой на его месте уже бежал бы без оглядки, но он лишь улыбался шире, чувствуя этот жар всем своим существом. Он знал, чувствовал каждой клеткой — это было взаимно. Абсолютно взаимно. Он был так близко, что их губы разделяло ничтожное расстояние в пару миллиметров. Достаточно было лишь лёгкого движения, мимолётного импульса, чтобы горячее дыхание обожгло кожу, чтобы этот момент стал неизбежным, как рассвет. Возбуждение и напряжение искрили в воздухе, смешиваясь с терпкой интригой и пьянящей опасностью. — Это не так... — прошипела она, пытаясь отвернуться, но его близость была подобна невидимым цепям, приковавшим её к месту. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки мира, а пальцы невольно сжались в кулаки, ногти до боли впились в ладони. — Так... — выдохнул он ей почти в губы. Его улыбка была одновременно победной и мягкой, как у хищника, который уже поймал свою добычу в капкан, но всё ещё растягивает удовольствие от игры. — Но знаешь... я не поцелую тебя больше. Пока ты сама об этом не попросишь... А я умею ждать. В его глазах не было ни капли сомнения — лишь спокойная, почти пугающая решимость человека, готового ждать вечность ради одного-единственного «да». Это была непоколебимая уверенность в своей правоте и в её слабости перед ним. — Ты просто самовлюблённый придурок! — выплюнула она. Как же ей хотелось сейчас просто придушить его — с лёгкостью, с рвением, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Сколько яда было в этом взгляде! Сколько едва сдерживаемого раздражения и бессилия перед его магнетизмом. — Такого никогда не будет. — Уверена? — снова прошептал он, и его голос был бархатом, пропитанным ядом. Он почти выдыхал слова ей в рот, а кончик его языка дразняще скользнул по её нижней губе. Это было слишком интимно, слишком возбуждающе. Самому было трудно дышать от этой близости. — От меня ты можешь дождаться только кулак в челюсть, не больше... И знаешь, Коу... — она постаралась прошептать это с тем же трепетом, с тем же нескрываемым желанием, что и он. Её голос дрожал от ярости и чего-то ещё — тёмного, запретного чувства, в котором она сама боялась себе признаться. — Я действительно... тебя хочу... От неожиданности услышанной фразы Сейя удивлённо сделал шаг назад. Его ладони инстинктивно отпустили её руки. Это же было просто признание чистой воды. — ...очень сильно хочу тебя, Коу... — это было сказано уже с настоящим наигранным возбуждением, её глаза сверкали опасным блеском. — ...уничтожить! Наконец-то это сорвалось с её губ. А в следующее мгновение его челюсти коснулся твёрдый кулак. Раздался глухой звук удара, эхом прокатившийся по комнате и разбивший вдребезги эту удушающую тишину. По его скуле тут же потекла тонкая струйка крови. — Придурок. Сказала же. Её грудь вздымалась так часто и рвано, что казалось, ещё немного — и она просто задохнётся от собственного бешенства. Пальцы всё ещё были сжаты в побелевшие кулаки, мелко дрожа от остаточного адреналина и той чудовищной силы, что она вложила в удар. Она смотрела на него сверху вниз — с ледяным презрением и вызовом, но где-то в самой глубине зрачков тлел странный, тревожный огонёк. Эта игра ещё не закончена. И самое страшное — она сама не хотела ставить в ней точку. — Вот же стерва... неуравновешенная... — процедил он сквозь стиснутые зубы, медленно проводя тыльной стороной ладони по саднящей скуле. Кровь размазалась по коже, оставляя липкий, предательский след. — Это всё желание, Коу… просто желание… — она усмехнулась, но улыбка вышла кривой и горькой. — Да по тебе психушка плачет. — По тебе-то… — начала она, но договорить не успела. Гнетущую тишину комнаты вспорол резкий, назойливый звук. Простая, встроенная мелодия её сотового телефона — без всяких навороченных рингтонов — ворвалась в их личный мирок как чужеродный элемент, грубо возвращая к реальности. Девушка скользнула рукой в карман джинсов, выуживая аппарат. На экране высветилось имя: Сецуна. Если бы она ехала не в такси по вечерним пробкам, а уже была дома, звонок наверняка пришёл бы на часы-передатчик. Но раз уж она ещё в пути, оставалось только это. — Да, — нажав на зелёную кнопку, проговорила гонщица. Голос её был ровным, но с каждым словом собеседницы лицо её мрачнело всё сильнее. Тень пробежала по её лбу, губы сжались в тонкую линию. — ...поняла. Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. А, нет… Да не за что… — она вставляла в разговор короткие, отрывистые фразы. — ...А Мичиру? А вот как… Всё, ладно. Она крепко сжала корпус телефона так, что побелели костяшки пальцев. Взгляд её метнулся к так и сидевшему на полу парню. — Коу, у тебя завтра какие планы? С утра до вечера. — А? — он недоумённо вскинул голову, всё ещё злясь на неё за удар и эту дурацкую сцену. Голос его звучал глухо и устало. — Честно сказать, не знаю. Весь график у Ятена. А что? — Да без разницы в любом случае. — она демонстративно скрестила руки на груди, словно отгораживаясь от него невидимой стеной. В её позе читалась непреклонная решимость. — Завтра проявишь свой отцовский долг. Кристофер весь день на тебе. У меня благотворительный заезд. Это был не вопрос и не просьба. Это был ультиматум. — Я могу взять его с собой на съёмки? И реально сказать, что это мой сын? И твой? Ты же не хотела огласки... — он удивлённо вскинул бровь, усмехаясь уголком рта. — Можешь. Он слишком похож на тебя. Люди и так замечают... — она обречённо вздохнула, словно эта мысль тяготила её больше всего на свете. — Во сколько забрать его? — Приедешь к десяти утра. И Коу... учти. — её голос стал низким и опасным, как рычание хищника перед прыжком. Она шагнула к нему ближе, нависая над ним и заставляя его невольно вжаться в пол. В её глазах читалась такая стальная решимость и холодная ярость, что он понял: она действительно способна на это. — Если с ним что-то произойдёт... я с тебя скальп сниму. Самолично… Понял? И это была не метафора. — Договорились. – Без возражений, отрезала девушка. — А что Сецуна? — Она завтра будет караулить «Котёнка». Должна была Хотару, но она заболела. А у Мичиру самой завтра выступление в филармонии. Поэтому... — она сделала паузу, глядя ему прямо в душу своим тяжёлым взглядом. В нём смешались усталость и мольба о том, чтобы он понял всю серьёзность ситуации. — Коу... становись отцом по-настоящему. — Тено, у меня два условия, — с хитрым, почти победным прищуром проговорил Коу, наконец-то поднимаясь с пола и отряхивая свой тёмно-синий пиджак. Его голос звучал вкрадчиво, но в нём слышалась стальная решимость. — Во-первых, первый общий выходной мы проведём втроём. Как нормальные родители. Спортсменка на мгновение задумалась, скрестив руки на груди. В её взгляде промелькнуло одобрение, смешанное с настороженностью. — Ну, это я ещё согласна. Кристофер будет рад, — проговорила она, и её голос прозвучал мягче обычного. Но внутри всё сжалось от предчувствия. Она слишком хорошо знала этого «хвостатого». Коу никогда не останавливался на полпути, если решил её достать. — А второе условие? Он сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнул опасный, азартный огонёк. Он шёл ва-банк, понимая, что отступать некуда. — Ты поцелуешь меня. Сама. Или струсишь? — его губы изогнулись в усмешке. — Или грозный Воин Урана боится поцеловать ненавистного ей «хвостатого»? Придурка? Вот учти, это моё условие. Гарантирую, что не отпущу от себя Криса дальше метра. Внутри него бушевала буря. Он ведь поклялся себе, что больше не поцелует её первым, пока она сама не попросит. Но кто сказал, что ему этого не хотелось? Кто сказал, что его не тянуло к ней с бешеной скоростью, с силой, от которой дрожали колени и перехватывало дыхание? — Коу, ты вообще нормальный? — её голос дрогнул от возмущения и шока. — Шантажировать меня таким ради того, чтобы провести день с сыном? Самому не противно? Он покачал головой, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни капли раскаяния. — Нет. Наоборот, Тено... наоборот. Она тяжело вздохнула, чувствуя себя загнанной в угол. Оставить ребёнка с Иннерами она не могла. И аутеры завтра все заняты. И Ируми сейчас не вариант, в мире стычек с ёмами. Опасно. Работу никто не отменял. И этот невыносимый, самоуверенный тип прекрасно знал, на какую больную мозоль давить. — Ладно... хвостатый придурок, твоя взяла... — процедила она сквозь зубы. Тено сделала два шага ему навстречу. Она смотрела на него сверху вниз, и эта разница в росте всегда казалась ей преимуществом, которое Коу почему-то упорно игнорировал. Схватив обеими руками ворот его пиджака, она резко притянула его к себе — так дёргают за нитки марионетку на шарнирах. Её взгляд был ледяным, но в нём читалась внутренняя борьба. А затем она накрыла его губы своими. Демонстративно грубо. Не ласково и не нежно. Наоборот — со всей накопившейся злостью и раздражением. Но где-то в глубине этого яростного порыва пряталось постыдное наслаждение, от которого щёки заливал румянец стыда перед собственной совестью. Коу не противился ни секунды. Наоборот, он ответил на этот поцелуй с жадным рвением. Одной рукой он зарылся пальцами в шелковистые пшеничные пряди её коротких волос на затылке, а второй крепко обнял за талию, притягивая к себе так близко, чтобы она физически ощутила бешеный ритм его сердца через ткань одежды. Как от простого поцелуя, он распыляется, ощущая невыносимое наступающее возбуждение. Он хотел, чтобы она почувствовала: этот жар исходит не только от неё. Его дыхание сбилось окончательно. — Доволен?.. — выдохнула она ему в самые губы, отстраняясь лишь на миллиметр. В её голосе смешались гнев и растерянность от нелепости происходящего. — Более чем... Тено... — прошептал он в ответ с самой открытой и обезоруживающей улыбкой, на которую был способен. — На первый раз хватит. Он ослабил хватку, но не отпускал её из плена своих объятий до конца. — Ты ведь могла отказаться... Я бы всё равно забрал сына завтра на весь день. Я же пообещал... Но... — он отпустил её и сделал шаг назад, разворачиваясь к двери с видом победителя. Его голос прозвучал тихо и уверенно: — ...я тебе не безразличен, Тено. Теперь я в этом уверен. Не дав ей опомниться и возразить, а может быть и повторно вдарить в итак побитое лицо, он стремительно вышел из коттеджа. Громкий хлопок двери эхом отозвался в пустом помещении, оставив Тено стоять посреди комнаты в звенящей тишине и полной растерянности перед бурей собственных чувств.

***

Летний морозный воздух, казалось, обжигал лёгкие при каждом вдохе, словно невидимая ледяная рука сжимала грудь. Крупные хлопья снега, нехотя опускаясь на землю, тут же таяли на тёплых стёклах машин и крышах токийских небоскрёбов, оставляя после себя лишь влажные следы. Слабое, едва заметное солнце робко выглядывало из-за серой пелены облаков, но его свет был холоден и безжизненен — он не грел, а лишь дразнил, напоминая о лете, которое так и не пришло. Тёмно-коричневый автомобиль с тихим урчанием проскользнул за шлагбаум КПП, ведущего к комплексу съёмочных павильонов и месту где находилась студия «Трёх огней». У проходной, как и всегда, собралась стайка девушек. Их щёки раскраснелись от холода, но глаза горели нетерпением. Они притопывали ногами в изящных сапожках, обмахивались плакатами и перешёптывались, высматривая кого-то из своих кумиров. Сегодня их ожидание было особенно напряжённым: судя по ярким постерам в их руках, они пришли именно за ним. — Знаешь, Крис, сейчас ты окунёшься в папину работу. Гарантирую. — Мужчина усмехнулся, заглушая мотор на полупустой парковке. Его пальцы быстро отстегнули ремень безопасности детского кресла — того самого, что он приобрёл вчера вечером, решив не одалживать его у гонщицы. Он освободил маленького пассажира — черноволосого непоседу с лукавым взглядом. — Папа, а почему у тех девушек твои фотографии? — беззаботно поинтересовался малыш. Его голос был звонким и чистым. Он привык к другой жизни: в Америке мама редко брала его с собой на работу. Мир её ревущих моторов и слепящих прожекторов он видел лишь на экране телевизора. Харука скрывала его рождение от посторонних глаз, словно оберегая от всего мира. А вот отец был полной противоположностью. Ему хотелось с гордостью вывести сына в свет, показать его всем — это была разность моделей поведения, два разных полюса родительского контроля. — Поклонницы. — Честно признался певец. Он вышел из машины, и морозный воздух тут же окутал его фигуру. Обойдя автомобиль, он открыл пассажирскую дверь и протянул руку сыну. Мальчик доверчиво вложил свою ладошку в отцовскую. Певец вытащил с заднего сиденья небольшой детский рюкзак — заботливо собранный матерью, где лежала каждая мелочь для ребёнка. Он ощущал, как в его ладони доверчиво и крепко сжимается маленькая детская рука, и это прикосновение, такое простое и искреннее, придавало ему уверенности. С каждым шагом к главному входу сердце билось всё чаще, а волнение, словно тугая пружина, сжималось где-то внутри. Он вёл сына туда, куда без специального пропуска не мог попасть никто — даже для съёмок в популярном шоу охрана требовала выписывать одноразовые пропуска, ведь строгий порядок здесь был нерушим, как закон. Мужчина чувствовал, как внутри всё сжимается от волнения и трепета: он впервые вёл своего ребёнка в святая святых — туда, где рождалась его слава, где писалась история его успеха. Это было не просто здание, это был храм его творчества, место, где он становился другим человеком — звездой. Когда тяжёлые стеклянные двери бесшумно распахнулись перед ним, его охватила волна нескрываемой эйфории. Воздух здесь был пропитан особым запахом успеха, кофе и лёгкой тревоги. Ему безумно хотелось, чтобы его мальчик вдоволь окунулся в этот мир, чтобы почувствовал ту магию, что окружала его отца. Он жаждал, чтобы сын наконец узнал, кем на самом деле является его папа. Ведь горькие слова, услышанные ещё в больничной палате — о том, что Тено за все четыре года ни разу не включила ему его песен, — до сих пор отзывались в душе ноющей обидой. Нет, сегодня он демонстративно исправит эту несправедливость. Он покажет им всем. — Доброе утро, мистер Коу, — мелодично и с искренней улыбкой проговорила высокая девушка в идеально сидящем брючном костюме. Она стояла у поста охраны с папкой в руках, пропуская внутрь только избранных. — Как дела, Юми? — голос певца звенел от воодушевления и едва сдерживаемого ликования. Он осторожно провёл сына сквозь рамку металлоискателя, словно защищая его от этого строгого мира. — Всё прекрасно. Ваши братья и сестра уже в студии, — ответила девушка, но её взгляд уже был прикован к мальчику. В её глазах читалось неподдельное удивление и любопытство. Никто ведь не знал о его существовании. В этот момент Коу понял: это не просто визит. Это вызов. Это разрешение всех тех скандальных статей в жёлтой прессе. Гарантированный взрыв. — А… простите… — девушка запнулась, подбирая слова, но мысли путались от шока. Слишком уж ошеломляющей была эта новость. — Да, Юми, можешь не спрашивать, — просто кивнул певец, махнув ей рукой. В этом жесте было всё: и гордость отца, и вызов всему миру. Он демонстративно повёл ребёнка к лифтам. В коридорах кипела своя, потаённая жизнь знаменитостей. Воздух был пропитан ароматом дорогих духов, кофе и едва уловимым волнением, которое всегда сопровождает большие события. Здесь можно было встретить десятки знакомых лиц — актёров, чьи улыбки были отточены на тысячах фотосессий, музыкантов, чьи голоса звучали из каждого динамика, и продюсеров, чьи имена открывали любые двери. Это был особый мир, сверкающий и недоступный, со своими неписаными законами, сложными контрактами, бесконечными съёмками и головокружительными гонорарами. За каждой дверью скрывалась своя история — интересная, яркая, порой драматичная жизнь, скрытая от глаз простых людей. Поднимаясь на двадцатый этаж в зеркальном лифте, Коу с замиранием сердца наблюдал за сыном. В широко распахнутых детских глазах смешались испуг перед этим огромным, шумным миром и безграничное, почти священное восхищение. Мальчик впитывал каждую деталь: блеск зеркал, мягкое гудение механизма, мелькающие цифры этажей. И в этот миг певец был по-настоящему счастлив. Это чувство было глубже, чем радость от аншлага на стадионе или победы в престижной премии. Это было тихое, тёплое счастье обладания самым главным сокровищем. А когда он распахнул дверь их студии с лаконичной табличкой «Три Огня», его пафосному самолюбию уже не было предела. Он стоял на пороге своего мира — места, где рождалась музыка и творилась магия, — крепко держа за руку самое дорогое, что у него было. — …Ну, наконец-то… — тут же его ушей коснулся хмурый скрежет вечного недовольства Ятена. Тот сидел за столом из тёмного дерева, пролистывая очередной договор для съёмок в рекламе мужского парфюма. Его тонкие пальцы с безупречным маникюром нервно постукивали по глянцевой бумаге. Он читал описание самой рекламы, брезгливо поджав губы, а дойдя до суммы гонорара в конце документа, лишь тяжело вздохнул и закатил глаза. — …А Кристофер, что здесь делает? — теперь удивился и Тайки. Он в ожидании Сейи сидел на широком кожаном диване цвета горького шоколада, медленно глотая свежий, обжигающий кофе. Обсуждая с представителем того самого парфюма сегодняшние съёмки, он выглядел собранным и деловитым. Павильон уже был готов несколькими этажами выше, прямо на крыше здания, чтобы в кадре было небо. и им давно пора было идти заниматься «работой», но появление ребёнка нарушило привычный ход вещей. — А что непонятно? Мне вчера чётко объяснили, что я должен стать отцом по-настоящему. А зная нрав Тено, выбора у меня нет. Сегодня он весь день с нами. — Сейя… — с непривычки запнулась Оливия. Девушка и правда тоже была здесь. Она смущённо опустила на мгновение взгляд на свои руки, потом перевела его на мальчика. Её привычное королевское платье было сменено на длинное, строгое одеяние тёмно-синего цвета, видимо заботливо приобретённое Ятеном. Для неё было в диковинку называть своих «метеоров» по имени, но титулами при посторонних было опасно пользоваться. — Наконец-то ты нас познакомишь. — Кристофер, это моя старшая сестра Оливия. Она живёт очень далеко от Японии, поэтому навещает нас раз в полгода… — честно признался Сейя. И это была ведь правда. А то, что её дом находится на КинМоку, он объяснит сыну лично. Наедине, без посторонних глаз. — Здравствуйте… — застенчиво проговорил мальчишка, сильнее вцепившись в руку отца. Его маленькие пальчики сжались так крепко, словно он боялся раствориться в этом новом для него мире роскоши и славы. Оливия смотрела на него с таким любопытством, нежностью, и страхом. Не замечая, как в ней борется две стороны собственного «Я». Как принцесса своих метеоров, она была счастлива видеть продолжение своего лидера. А как влюбленная в Сейю девушка, начинала ревновать и злиться. Почему-то, ей было страшно. Что именно из-за него, Сейя не отвечает ей взаимностью. Она просто не могла допустить мыслей, что метеор, и правда чувствует что-то к матери своего ребенка. Просто не могла. И сказать по правде, Оливия сейчас была кстати. Она пообещала, следить за мальчишкой, пока отец и его дядюшки будут сниматься в рекламе. Это фотосьемка, не видео. Поэтому, займет сегодня не более трех часов. А когда мальчик засыпать, Оливия пообещала вместе с агентом группы, уложить его на дневной сон назад в студии на одном из кожаных диванов.

*****

Чуть больше часа ушло на преображение, на магию перевоплощения, где грим и стилисты, словно скульпторы, лепили из их лиц и образов идеальные формы. Переодевание в брендовые костюмы, подобранные для каждого с хирургической точностью, стало отдельным ритуалом. Тайки в такие моменты с едва заметным вздохом надевал контактные линзы — мир вокруг на мгновение расплывался, а затем обретал пугающую чёткость. Очки, его верные спутники, оставались в гримёрке, уступая место образу, который требовал от него иного взгляда на мир. Для Сейи это были не просто съёмки. Это были его первые шаги в большой мир после долгой, мучительной тишины комы и выписки из больницы. Каждый щелчок затвора камеры отдавался в его груди гулким эхом. Это была его первая запись после вынужденных «каникул», и важность момента давила на плечи невидимым грузом. Он чувствовал себя гладиатором, вернувшимся на арену, чтобы доказать — он всё ещё здесь. Павильон, арендованный на верхнем этаже современного небоскрёба-стекляшки, превратился в стерильную, идеальную студию. Огромные панорамные окна открывали захватывающий дух вид на энергетический Токио. Город не просто был фоном — он стал живым участником фотосессии. Миллионы огней внизу пульсировали, словно вены гигантского спящего зверя. Интерьер был выполнен в строгом минималистичном японском стиле: гладкие, холодные бетонные стены, тёмное, почти чёрное дерево, несколько изящных икебан и одинокая ветка цветущей сакуры в прозрачной вазе. Здесь не было ничего лишнего, чтобы не отвлекать внимание от главного — от образов трёх молодых людей. Стиль каждого был уникален, но при этом пугающе точно соответствовал реальности его характера, его привычек и внутренней сути. Ятен — воплощение чистой, концентрированной энергии и напора. Его взгляд был серьёзен и пронзителен, а чётко очерченные скулы казались высеченными из камня. Для него выбрали строгий чёрный костюм современного кроя, который лишь подчёркивал его атлетичную фигуру. Его сцена — это динамика. Он стремительно шёл по длинному коридору павильона, и полы его пиджака развевались за спиной, словно крылья. Свет от окна рисовал на полу длинные, резкие тени, превращая его походку в кинематографичный кадр. Белоснежные пряди его волос были безупречны — ни один волосок не выбивался из тугого хвоста. Ему даже разрешили оставить обручальное кольцо на пальце — этот вызывающий миг говорил о том, что их парфюм подходит даже для тех, кто уже связан узами брака. Тайки — сама элегантность и умиротворённое спокойствие. Его мягкая полуулыбка могла растопить лёд, а расслабленная поза излучала уверенность без тени высокомерия. На нём было кашемировое пальто цвета кэмел поверх простого чёрного лонгслива. Он сидел в глубоком кожаном кресле, задумчиво глядя на огни города за окном. В его руках был строгий флакон парфюма, который он изучал с видом истинного ценителя, словно пытаясь разгадать сложный аромат времени. Его волосы были типично зализаны назад гелем, добавляя эстетики полного контроля над собой. И наконец, вид самого лидера «Трёх Огней». Сейя — бунтарь по натуре, покоритель женских сердец с репутацией плохого парня. В его образе всё кричало о небрежности: волосы уложены так, будто он только что встал с постели; верхние пуговицы на белоснежной рубашке расстёгнуты; чёрный пиджак небрежно наброшен на плечи. Сама рубашка была наполовину заправлена в брюки, другая часть выпущена наружу, и даже язычок ремня был лишь наполовину заправлен в шлевки — эта нарочитая небрежность добавляла образу порочной сексуальности. Он стоял у панорамного окна, прислонившись к холодному стеклу всем телом, и смотрел вниз на бурлящую жизнь Токио с таким видом, словно бросал ей личный вызов. Фотограф, известный мастер своего дела с ледяным взглядом профессионала, работал молча, лишь изредка делая короткие, рубленые замечания. Он ловил не просто позы, а состояния: мимолётную задумчивость во взгляде Тайки, вспышку стальной уверенности в глазах Ятена, лёгкое движение руки Сейи. Съёмка была похожа на медленный, тягучий танец под музыку тишины. Запах дорогого парфюма с древесно-цитрусовыми нотами наполнял воздух, смешиваясь с прохладой ночного воздуха из приоткрытого окна. В перерывах между кадрами в павильоне воцарялась звенящая тишина. И лишь еле уловимые возгласы Кристофера нарушали этот покой. Мальчик находился в приятном удивлении от работы своего отца. Он не сводил с него восторженного взгляда, забыв обо всём на свете. Он даже не замечал, что этот самый фотограф украдкой снимал и его тоже — эти моменты искренности за кулисами глянцевой картинки были бесценны. Особенно когда грим поправляли Сейе: Кристофер отрывался тогда от Оливии и стоял рядом с отцом, следя за каждым его движением с замиранием сердца. Финальный кадр снимали уже всех троих. Три силуэта стояли у самого стекла плечом к плечу. Их лица были подсвечены мягким светом софитов так, что черты казались одновременно резкими и нежными. Это был образ абсолютного единства, несокрушимой силы и современного мужского братства. В этот момент объектив поймал не просто рекламу аромата — он запечатлел саму суть города и молодости: дерзкую, стильную и незабываемую. Когда съёмки наконец подошли к концу, стрелки часов уже перевалили за три часа дня. За окнами ресторана сгущались тучи, и город, уставший от дневной суеты, готовился к вечернему оживлению. И новой снежной бури. В воздухе витал аромат свежесваренного кофе и тёплой выпечки, а за соседними столиками негромко переговаривались люди, наслаждаясь редкими минутами покоя. Давно пора было обедать, а маленькому Кристоферу — отправляться на дневной сон. Его веки уже слипались от усталости, а тело налилось приятной тяжестью, но мальчик упрямо мотал головой, стоило отцу намекнуть на отдых. В его широко распахнутых глазах читался немой протест: он не хотел терять ни единой драгоценной минуты рядом с папой. Этот чужой, шумный, сверкающий мир съёмочных площадок и ярких софитов казался ему настоящим волшебством. Здесь всё было иначе: пахло не домом, а чем-то новым, загадочным и взрослым. Устроившись за столиком, Кристофер с восторгом смотрел по сторонам. Он с упоением уплетал принесённый для него полезный заказ — свежие овощи, кусочки курицы и яркий фруктовый салат. Но даже еда казалась ему частью этого праздника. Он был по-настоящему счастлив: щёки раскраснелись, глаза блестели, а сердце стучало в такт его сбивчивому дыханию. В этот момент для него не существовало ничего важнее, чем быть рядом с отцом. А вечером их ждал ещё один сюрприз. Они отправились на запись одного из выступлений в финале какого-то невероятно популярного телешоу, и уже на подходе к студии воздух дрожал от гула сотен восторженных голосов. Огромный зал, похожий на гигантский улей, гудел от нетерпения и предвкушения, а слепящие софиты, казалось, пронзали саму тьму, превращая обычное помещение в сказочное королевство света. Сцена, уходящая в бесконечность, манила к себе, обещая чудо. И вот, когда первые аккорды музыки взметнулись под самый купол, Кристофер замер, забыв, как дышать. Он впервые услышал, как поёт его отец. Это был не просто звук — это была стихия. Сильный, чистый голос, лишённый фальши и сомнений, с такой лёгкостью сливался с голосами его братьев, что создавалось ощущение абсолютной гармонии, почти чуда. Мальчик смотрел на сцену как заворожённый, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки восторга. В этот миг он гордился папой так сильно, что казалось — сердце вот-вот выпрыгнет из груди и взлетит к софитам. Он уже знал: вернувшись домой, он первым делом бросится к маме. Будет взахлёб рассказывать ей обо всём, что увидел и услышал, перескакивая с одного на другое и размахивая руками от восторга. Он опишет ей каждую деталь: и как светились софиты, словно тысячи маленьких солнц; и как вкусно пахло в ресторане — чем-то пряным и праздничным; и как красиво, как божественно пел папа. А Харука будет слушать его с наигранной улыбкой, кивать и делать вид, что ей безумно интересно. Она честно постарается сдержаться и не скривить лицо, не изобразить на нём лёгкую тошноту при упоминании этой сладкоголосой поп-группы, которую она на дух не переносила. Но в глубине души, за этой маской вежливого безразличия, она будет по-настоящему рада видеть сына таким счастливым — с горящими глазами и мечтательной улыбкой на лице. «Наверное, стоило Сецуне сбить планы», — промелькнёт в её голове мысль, окрашенная усталой благодарностью. «И действительно оставить мальчишку хоть раз на папашу». Но эта мысль тут же сменится привычной тревогой. Она будет уверена: завтра газеты взорвутся, описывая неизвестную им историю рождения мальчишки в самых разных, порой уродливых планах. Чего она боялась всегда. Но столько скрывать было невозможно. И слава звёздам, сегодня нападения на них не было... Хотя Сецуна же вступала в бой с ледяными скульптурами. Эта мысль кольнёт её холодом, напоминая, что их хрупкий покой — лишь короткая передышка.