Власть разума

— …У него температура сорок… — тихо проговорила девушка, её голос дрожал от едва сдерживаемой паники. Она сидела на краю расправленного дивана в гостиной, где царил хаос: по периметру комнаты были разбросаны вещи, а на журнальном столике сиротливо лежала распахнутая аптечка, извергнувшая своё содержимое. Девушка методично водила смоченной в ледяной воде с содой тряпкой по пылающей коже ребёнка. Жаропонижающие сиропы не справлялись, лишь на час даря призрачную надежду, которая таяла вместе с действием лекарства. Малыш, укутанный в одеяло, казался совсем крошечным и хрупким; он только тихо вздыхал, не приходя в сознание, его дыхание было поверхностным и частым. Это была сцена из несмешного фильма ужасов, где главная угроза исходила не от вируса, а от древней, первобытной магии. После полной демонической заморозки его маленький, беззащитный организм отказывался подчиняться законам обычной медицины, сопротивляясь исцелению на клеточном уровне. Брюнет бесшумно вышел из кухни, пропахшей горьким сигаретным дымом. Он провёл там минут пятнадцать, запершись в тесном пространстве, чтобы выкурить подряд две сигареты одну за другой, пытаясь унять дрожь в руках. Разговоры по телефону то с одним братом, то с другим не принесли облегчения, лишь добавили бессильной ярости. Нападение на их семью было жестоким, но одно дело — когда рискуешь ты сам, и совсем другое — когда эти ледяные твари посмели тронуть самое дорогое. — Ятен пообещал скоро приехать… — тихо выдохнул он. Его плечи были безвольно опущены, словно на них давил невидимый груз вины. — Сецуна тоже… — прошелестел слабый голос Хотару. Она наконец пришла в себя после удара и теперь полулежала на другом конце дивана, прижимая к затылку полотенце с завернутым в него куском льда. Боль пульсировала в такт ударам сердца, но это было терпимо, мелочь по сравнению со страхом за "племянника". — Если она сегодня же не расскажет всё, что знает, я её сама придушу… — сквозь зубы процедила Харука, даже не обернувшись. Её руки, продолжавшие обтирать сына, двигались механически, но костяшки пальцев побелели от напряжения. В ней кипела такая слепая, всепоглощающая ярость, что воздух вокруг, казалось, начал потрескивать. — Хару, это не так-то просто. Она может за это… — начала было заступаться за свою главную «маму» девушка, но её оборвал резкий окрик. Снаружи властвовала глубокая ночь, непроглядная и враждебная. В гостиной беззвучно работал телевизор, отбрасывая на стены мертвенно-синие блики. В камине потрескивали поленья, но этот уютный звук сейчас казался издевательством. Морозный ветер завывал за окном, бросая в стекло горсти колючего снега, словно вторя буре, бушевавшей внутри дома. — Мне плевать! — громко прикрикнула блондинка, резко вскинув голову. Она сверкнула на всех яростным взглядом, полным такой концентрированной злобы и раздражения, что спорить с ней больше никто не осмелился. Её материнский инстинкт превратился в оружие, готовое испепелить любого, кто встанет между ней и спасением её ребёнка. - Тено, успокойся, не ори раньше времени… - раздраженно проговорил Коу. Он присел на пол возле дивана, смотря на сына с такой болью, словно готов был сам разорвать этих тварей на куски. Да только исчезли они с их глаз также быстро, как и появились. Оставив за собой лишь предупреждение для всех воинов. Что они не потерпят вмешательства. -Лучше заткнись, Коу… Слова Харуки, брошенные в лицо Сейи, повисли в воздухе, ядовитые и острые, как осколки льда. Они ударили его сильнее любого физического удара, заставив на мгновение замереть. Он сидел на полу у дивана, глядя на своего сына с такой невыносимой болью, что она физически ощущалась в комнате — густая, давящая, почти осязаемая. В его глазах плескалась первобытная ярость отца, готового голыми руками разорвать этих тварей на куски за то, что они посмели тронуть его дитя. Но враг исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в морозной ночи и оставив после себя лишь звенящую тишину и холодное предупреждение: они не потерпят вмешательства. Это было унижение, которое жгло хуже огня. — Придурок, лучше вообще не вмешивайся! И без тебя разберусь, — хищно накричала на него девушка, её голос сорвался на хриплый шёпот. Она склонилась над ребёнком, словно пытаясь заслонить его от всего мира, даже от отца. — Тебя вообще не должно касаться всё это… Слишком много инопланетян на нашей планете, слишком много… Это стало последней каплей. Его задело не просто слово «придурок», а эта попытка вычеркнуть его из их общей беды, сделать чужаком в этом доме. — А, ну всё, это, то есть я виноват, что ваша планета притягивает зло как магнитом? — прорычал он, поднимаясь на ноги одним резким движением. Его оскорбляло такое заявление. Даже зная, что она сейчас на взводе из-за состояния их общего ребёнка, слышать эти слова было невыносимо больно. — Так, по-твоему? — Валите к себе на КинМоку, подальше от нас, а с этими мы сами разберёмся, — выплюнула Харука, сжимая руку в кулак с такой силой, что побелели костяшки. На долю секунды она прикрыла глаза, борясь с желанием обрушить этот гнев не только на демонов, но и на того, кто стоял перед ней. Её трясло от бессилия и страха. — Тено, перестань со мной так разговаривать… — голос Сейи был тихим, но вибрировал от напряжения. Он сдерживался из последних сил, чтобы не послать свою девушку далеко и надолго. Воздух между ними искрил от взаимной ненависти, рождённой из общей боли. — Как дети малые… — тихо проговорила Хотару, поведя плечом. Её голос прозвучал глухо и устало, разрезав накалившуюся атмосферу, как нож масло. Она медленно убрала полотенце со лба, морщась от остаточной боли. — Вы орёте друг на друга, пока ваш малыш горит изнутри. От ваших криков ему точно не станет легче. Харука вздрогнула всем телом, словно её грубо выдернули из липкого, удушливого кошмара. Мир вокруг неё, до этого момента сузившийся до одной-единственной пылающей точки ненависти, внезапно обрёл пугающую чёткость. Она посмотрела на свои руки — они мелко дрожали. Затем её взгляд метнулся к бледному, почти прозрачному личику ребёнка, и в груди что-то оборвалось. Плечи безвольно поникли под непосильной тяжестью осознания. Бешеный, неконтролируемый гнев схлынул так же внезапно, как и нахлынул, оставив после себя лишь глухую, всепоглощающую усталость и вязкое, тошнотворное чувство вины. За окном продолжал завывать обезумевший ветер, бросая в стекло пригоршни колючего снега. Этот вой был единственным звуком в наступившей тишине, зловещим напоминанием о том, что главная битва за жизнь сына ещё впереди. Рука Харуки машинально снова сжала градусник. Она до боли в глазах всматривалась в маленький экранчик, отчаянно мечтая увидеть, что цифры ползут вниз. Но не тут-то было. Электронный термометр издевательски продолжал показывать отметку сорок один. Лекарство, которое должно было спасти, казалось, лишь подливало масла в огонь — оно словно не помогало, а наоборот, поднимало температуру малыша. Он лежал на спине совершенно неподвижно, безвольный и обмякший, словно брошенная тряпичная кукла. — Сто процентов, дело в том, что ты инопланетянин долбанный! — голос Харуки сорвался на визг. Она была так сильно взвинчена, что уже не контролировала себя. Ей нужно было выплеснуть эту боль хоть на кого-то, и Коу, стоявший рядом с его чуждой, холодной энергией, был самой удобной мишенью. Она специально хотела задеть по сути ни в чём не повинного брюнета. — Хорошо, определили, я виноват в том, что инопланетянин. Хорошо. И что тебе это даёт сейчас? — его собственный голос звучал глухо и безжизненно. Лучше было просто согласиться с этим бредом, чем выслушивать весь этот ночной кошмар до конца. — Во всём есть закономерность, идиот! Я не говорю, что вы зло! — она почти кричала ему в лицо. — Я говорю о том, что если притягивает добро из других планет, притягивается и зло! Вы остались жить у нас, значит здесь останется и зло! Поэтому не стоило разрешать вам здесь оставаться! Валите отсюда на все четыре стороны, на своё КинМоку, и забудьте дорогу на Землю! — Она ведь не шутила сейчас. В её словах была своя извращённая логика, от которой у Сейи к горлу подкатил огромный комок обиды и горечи. — Только ребёнок у тебя от меня... дура... — выдохнул он уже тише. Это была последняя попытка достучаться до неё через стену безумия. А после этого Воитель реально дёрнулся к двери. Он одним резким движением накинул на плечи свою куртку — его движения были резкими и рваными. Громкий хлопок входной двери сотряс стены дома. От этого звука Хотару испуганно вздрогнула. Она расстроенно смотрела в темноту гостиной, совершенно не понимая, что так вывело Харуку из себя и так обидело её парня. И не поймёт всей глубины его обиды. Как и не поймет, всей горечи материнского сердца. Как ей сейчас было страшно! Зная, что земная медицина здесь абсолютно бессильна. И оставалось только ждать Целителя с его врождённой магией. Ведь он говорил, что может исцелять лишь раны от лап демонов... А заморозка его племянника — это действительно было дело лап демонов. Бесспорно. За окном сначала послышался утробный рык отъезжающей машины — коричневое АУДИ метеора растворилось в снежной мгле. И тут же этот звук был перекрыт визгом шин паркующейся машины. Место у дома заняла ярко-красная вспышка — спортивное Порше Мичиру.И уже через пару минут Ятен и Мичиру действительно зашли в дом гурьбой, вместе с Тайки, Ами и Оливией. — ...Дорогая... — Мичиру поспешила обнять подругу за плечи, нежно поцеловав её в холодную щёку.— Как Крис? — Плохо... У него температура сорок один уже... и она ползёт вверх... — Харука замерла на миг, тяжело вздыхая. Её взгляд был прикован только к сыну. — Ятен! Ты точно сможешь это остановить?! — она не спрашивала. Это был почти приказ, отчаянная мольба о спасении. Она не замечала лёгкие объятия бывшей девушки. Не замечала и остальных друзей, столпившихся в дверях гостиной. Её мир сузился до одной точки: маленького мальчика в агонии и его родного детского личика. — Если это побочное действие чар... то должен... — неуверенно проговорил Ятен. Он присел возле дивана на корточки — именно там, где ещё несколько минут назад сидел его брат перед тем как уйти в ночь. — Просто отойдите все, я постараюсь, правда… — Он нахмурился, вынимая из внутреннего кармана белоснежного пиджака свой амулет для трансформации. Нет, перевоплощаться он не собирался, но вот источник силы призвать должен был. Он осторожно, почти благоговейно коснулся ладони ребёнка. Горячая. Очень сильно горячая. Настолько, что становится не по себе, словно прикасаешься к раскалённому металлу. — Ого-го… — тихо слетает с его губ изумлённый шёпот. Он крепче сжимает маленькую ладошку, закрывая собственные глаза. Ятен наклонился так близко, что его лоб коснулся пылающего лба Криса, словно пытаясь вобрать в себя эту чужеродную, смертельную энергию, поработить её, растворить в своей собственной. На мгновение уютная темнота ночной гостиной озарилась ярким, слепящим изумрудным сиянием. Вспышка была такой мощной, что лампочка на кухне не выдержала и лопнула, взрываясь на мелкие осколки. А тело малыша, выгнувшись дугой, чуть приподнялось над диваном и зависло в воздухе, окутанное зелёным светом, после чего безжизненно упало назад на матрас. Сам Целитель тяжело дышал, очень тяжело. У него кружилась голова, перед глазами плыли цветные круги, и он просто полностью осел на пол, пряча лицо в коленях, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Дайте воды… — тихо слетело с его пересохших губ. — Уже принесла, — бодро, с неожиданной для ситуации твёрдостью сказала Сецуна. Когда она приехала, они не заметили в суматохе, но на её мудром лице играла лёгкая, всезнающая улыбка. Она протянула стеклянный высокий стакан пепельному блондину, и он начал пить очень-очень жадно, почти захлёбываясь. — Милый, как ты? — озадаченно и испуганно присела рядом с мужем Мичиру, склонив голову чуть набок. — Сейчас отойду… — он с трудом выдохнул, пытаясь сфокусировать на лице возлюбленной свой расфокусированный взгляд. — А Кристофер? — безапелляционно оборвала их Харука. Ей было плевать на Ятена с высокой колокольни. Помог ли он ребёнку — вот что было действительно важно. Её голос звенел от напряжения и страха. — К утру придёт в себя… — удовлетворённо кивнула головой Сецуна, и её спокойный тон прозвучал как приговор для всех тревог этой ночи. Она подошла к дивану и положила свою прохладную ладонь на лоб мальчика. Температура спала. — Жар ушёл вместе с ядом. Эти слова стали последней каплей. Ноги Харуки подкосились. Ей пришлось стоять, пока Ятен делал свое дело. Все эмоции, которые она держала в себе — дикий гнев на Коу, парализующий ужас за сына, изматывающее чувство вины — всё это схлынуло разом, оставив после себя лишь звенящую пустоту и невыносимую слабость. Она медленно осела на пол рядом с Ятеном, не в силах больше стоять. Мичиру тут же оказалась рядом, обнимая подругу за плечи уже по-настоящему крепко, поддерживая её. Харука уткнулась лицом ей в плечо от облегчения и пережитого кошмара. За окном всё ещё выл ветер и бился в стекло снег, но здесь, в этой комнате, буря утихла. Самая страшная битва была выиграна. — А Сейя где? — вопрос Тайки разорвал гнетущую тишину так внезапно и резко, что все вздрогнули. Он хмуро сдвинул брови к переносице и обводил взглядом присутствующих тяжёлым взглядом исподлобья; его тон не предвещал ничего хорошего. — Она его прогнала… — тихо, немного смущённо проговорила Хотару, кивая на свою «папу». В её голосе слышалась вековая усталость от вечных ссор этих двоих взрослых детей. — Я не прогоняла его… — отрицательно покачала головой блондинка, но её взгляд, которым она одарила «дочь», был суровым и испепеляющим. Она не привыкла признавать свои ошибки перед кем бы то ни было. — Ну, если в открытую послать на КинМоку прямым текстом «убирайся», это не прогнать, то я прям не знаю… — девушка усмехнулась уголком губ и чуть поморщилась от боли, всё ещё пульсирующей в затылке после недавних событий. Её сарказм был защитной реакцией на общее напряжение. — Я не виновата, что придурок слишком обидчив. Его проблемы! — Харука лишь небрежно пожала плечами под рукой Мичиру, пытаясь сохранить маску ледяного безразличия. Но внутри неё уже ворочался червячок глухого стыда за несдержанность. Но она скорее умерла бы здесь и сейчас на этом ковре от унижения гордыни, чем призналась в этом вслух. — Если бы он туда хотел… – подала голос молчавшая до этого принцесса Оливия. Она сжимала кулачками подол своей пышной юбки так сильно, что костяшки пальцев побелели; её взгляд был хмурым и настороженным. — Успокоится. Сейя вспыльчив как пороховая бочка. Раз обиделся до такой степени молчания — значит, его реально это задело до глубины души… уж я-то знаю, какая ты бываешь невыносимая в гневе… дорогая… — Мичиру мягко улыбнулась одними глазами и ободряюще провела рукой по пшеничным прядям подруги. — Ой, да пошёл он… не маленький! — отмахнулась гонщица с показной бравадой и дёрнула плечом в попытке сбросить руку Мичиру (жест получился слабым и неубедительным). Ей было плевать на хвостатого сейчас. Он вернётся. Куда денется? Сейчас её волновало совсем другое. Голос Тено снова начал набирать обороты, становясь громче и раздражительнее с каждым словом. Плевать на ссоры! Перед ней стояла более важная проблема! — Мне вот что непонятно, Сецуна! Почему ты не можешь нам всё рассказать?! Объяснить?! Почему моего ребёнка должно было это коснуться?! — Харука… я правда не могу вмешиваться напрямую так открыто… Я ни разу всерьёз не вмешивалась в ход вещей по своей воле за всё это время наблюдений. И сейчас не стану нарушать баланс… — Плутон поджала губы так плотно, что они превратились в тонкую бескровную линию. Ей это не нравилось ничуть не меньше их всех. Да, она была воином времени и пространства. Да, она знала всё: чего хотят Ледяные демоны; знала их истинные цели; видела тысячи вариантов будущего; знала о надвигающейся катастрофе с погодой… Но древний кодекс связывал ей руки крепче стальных цепей. До Рождества она оставалась лишь молчаливым наблюдателем. — Сецуна! Не уходи от ответа! У меня ребёнок сейчас на моих глазах превратился в ледяную скульптуру! А потом потерял сознание с температурой сорок один! Думаешь, я сейчас способна мыслить адекватно?! Твоё молчание меня убивает! — терпение Харуки лопнуло окончательно со звуком рвущейся струны. Сецуна замялась на секунду-другую; её взгляд стал отстранённым и глубоким одновременно — так смотрят сквозь время те, кто знает цену каждого мгновения. — И я ничего не могу тебе сказать… Только… — Сецуна замялась, её взгляд стал отстранённым, словно она смотрела сквозь время. — Оливия, будет лучше, если в декабре вы заберёте Кристофера к себе на планету. Ятен, который более-менее пришёл в себя сейчас благодаря воде и передышке от боли молча слушал перепалку из своего угла у дивана. Он медленно поднял голову от колен; его лицо всё ещё было искажено усталостью после магического истощения и теперь выражало полное недоумение вперемешку с нарастающей тревогой. Он представить себе не мог реакцию Сейи на эти слова… — Что?.. — выдохнул он, глядя то на жену, то на хранительницу времени. — На КинМоку? Зачем? В комнате повисла новая, звенящая тишина, гораздо тяжелее предыдущей. Предложение Сецуны было не просто советом. Это было пророчеством, завуалированным приказом самой судьбы. И оно означало одно: опасность, угрожающая Земле, была куда серьёзнее, чем они могли себе представить. - Мы будем в войне.. настанет время леденящей стужи .Я не могу сказать исход битвы. Но, так будет лучше. Безопаснее для него. Я бы предложила и Мичиру туда отправить, она все-таки беременна, и сражаться точно не сможет. Но я слишком хорошо ее знаю, она не улетит. -Ты правильно думаешь... Какой в этом смысл? Если они хотят заморозить всю планету... Если мы все станем частью их ледяного царства..... Мы должны быть здесь... Сражаться до конца... Или умереть вместе со своим домом... — голос Мичиру прозвучал глухо и обречённо; Её рука инстинктивно легла на ещё плоский живот в защитном жесте матери-медведицы, готовой встретить лицом к лицу лесного пожара ради своего детёныша. Этот простой жест говорил больше любых слов о её решимости. Её слова повисли в воздухе страшным эхом грядущей зимы человечества... Зимы, которой никогда не будет конца. Зимы без весны. — Я заберу его с собой, — голос Оливии упал до едва слышного шёпота, в котором смешались стальная решимость и глухая тоска. Она говорила это не им, а скорее себе самой, пытаясь убедить саму реальность в том, что этот кошмарный план можно осуществить. — В первых числах декабря, обещаю. Она бы забрала с собой и своих Метеоров, укрыла бы их от надвигающейся бури на родной планете, но знала — они не полетят. Это было так же точно, как восход солнца. Они были воинами до мозга костей, слишком упрямыми и преданными этому миру, чтобы бросить его в час нужды. Мысль о том, что её верные защитники останутся здесь, на передовой этой невидимой войны, вызывала внутри тупую, ноющую боль. Но спасти хотя бы малыша, хрупкое продолжение её Воителя, было лучше, чем признать полное поражение. Это был единственный луч света в сгущающейся тьме. — Спасибо… — хмуро проговорила Харука, и эта короткая благодарность далась ей тяжелее любого боя. Её плечи немного опустились, словно с них спала часть невыносимого груза. — Это меняет дело. В любом случае, он слишком мал, чтобы участвовать во всём этом безумии… И всё же червь непонимания продолжал грызть её изнутри. Холодная логика воина требовала ясности, а туман недомолвок сводил с ума. — И я всё равно не понимаю! Неужели ты совсем ничего не можешь сказать, Сец?! — почти простонала она, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Сецуна медленно подняла на неё свой потусторонний взгляд. На мгновение показалось, что она снова уйдёт в своё безвременье, оставив их один на один с ужасом. Но затем её губы дрогнули. — Ладно. Одно есть, — её голос звучал безжизненно, как шелест опавших листьев по мёрзлой земле. — Зима летом... это вина самих жителей Земли. Ледяные питаются человеческими грехами. Чем больше грехов, тем им лучше. Чем им лучше, тем нам холоднее. И чтобы победить, нужно победить грехи. Но, испокон веков, люди не могут победить самих себя. Эти слова упали в звенящую тишину комнаты, как могильная плита. Ответ оказался страшнее любой битвы. Их враг был не просто армией или чудовищем из космоса. Он был отражением человечества в кривом зеркале, паразитирующим на самых тёмных сторонах души. А значит, война была проиграна ещё до своего начала, ведь сражаться приходилось не с внешним злом, а с тем, что таилось внутри каждого человека. — Накопив достаточно энергии от грехов, Ледяные начинают активно влиять на наш мир, — продолжила Сецуна, и её голос стал похож на шёпот ветра в мёртвом лесу. — Их природа — холод, стазис, абсолютное отсутствие жизни. Проявлением их возросшей мощи и становится искажение самих законов природы. Они буквально «замораживают» планету, принося вечную зиму даже в разгар лета. Таким образом, аномальный холод — это не причина, а лишь симптом, физическое проявление духовной болезни мира. Это лихорадка планеты, вызванная ядом, который мы сами впрыскиваем ей в кровь день за днём. Тишина, последовавшая за этим объяснением, стала почти осязаемой. Она давила на плечи, мешая дышать полной грудью. Казалось, сам воздух в комнате заледенел от безысходности. И тут из угла, где она сидела всё это время, словно маленькая тень, раздался тихий, но твёрдый голос Хотару. В нём звучала непоколебимая вера, которая сейчас казалась безумной. — Только Усаги сможет победить это, — воскликнула она, и её глаза вспыхнули знакомым серебряным светом. — Она любит каждый уголок этого мира. Каждую травинку, каждую душу... Её чистота и свет способны исцелить то, что испорчено тьмой. Слова девочки повисли в воздухе хрупкой надеждой, готовой разбиться вдребезги от любого неверного движения. — Но для этого нужно встретиться с их главным лицом к лицу, — холодный голос Сецуны мгновенно погасил этот робкий огонёк. — А этого до Рождества не будет. До тех пор они будут лишь усиливать свой голод, высасывая тепло из Земли и наших сердец. До Рождества. Слово прозвучало как приговор. Несколько недель. Всего несколько месяцев до того момента, когда станет окончательно поздно. И всё, что им оставалось, — это ждать неизбежного конца, глядя, как мир вокруг покрывается коркой льда. — А сейчас... всем нужно выспаться, — голос Сецуны прозвучал непривычно глухо и устало. Она обвела взглядом осунувшиеся лица друзей, задержавшись на спящем на диване ребенке. Время три часа ночи. Кристофер не встанет раньше восьми, она была в этом уверена. — Думаю, всем можно ехать по домам. Она кивнула друзьям головой, делая этот жест чуть более резким, чем требовалось. Это был приказ, замаскированный под заботу. Акцент был ясен: ничего страшного с ним уже не случится. Он отойдёт, проснётся, и будет думать, что это был просто дурной сон. Не более того. Будет рассказывать за завтраком о страшном кошмаре про демонов и воинов в матросках. И они будут только улыбаться, скрывая от малыша всю правду. Рано. Очень рано ему знать о том, что его родители совсем не простые люди, а мир полон ледяного ужаса. — Харука, ты как? — задумчиво посмотрела на неё Мичиру. Её взгляд был полон тревоги, она пыталась прочитать ответ в глазах подруги, думая над тем, можно ли теперь оставить её одну или ей всё ещё нужна поддержка здесь и сейчас. — Всё нормально, — отрезала гонщица, отворачиваясь к окну, за которым начинал брезжить серый рассвет. — Я останусь завтра с Кристофером сама. Пошло всё к чёрту. Это было окончательное решение. В нём звучала вся её горечь и злость. Теперь, после всего случившегося, она из принципа не хотела оставлять ребёнка даже с Хотару. Страх за ребенка пошатнул ее этой ночью, и теперь требовало от неё личного присутствия. — Тогда я заберу Хотару домой, — спокойно констатировала Сецуна. Она поняла невысказанный настрой подруги без лишних слов. — Если что, позвонишь. Я в любом случае вернусь завтра утром. И когда девушка проводит всех гостей, бесшумно закрыв за ними тяжёлую дверь квартиры, она наконец позволит себе вздохнуть. Спокойно. Безмятежно. Словно до этого момента она забыла, как дышать. Тишина обрушилась на неё со всех сторон, но это была благословенная тишина. Кристофер спал ровно, его грудь мерно вздымалась, он больше не корчился от боли. Температуры не было. Харука медленно подошла к дивану. Забравшись с ногами на мягкие подушки, она осторожно обняла сына одной рукой, прижимая его к себе. Его тёплое дыхание щекотало ей шею. Глядя на его умиротворённое лицо, она смотрела не на маленького мальчика, а на хрупкий сосуд, в котором билось продолжение её Воителя. И не заметит, как сама заснёт в этой неудобной позе, уронив голову рядом с его черными как смоль волосами, окончательно отпуская парализующий страх за его жизнь.

***

Её вырвало из сна не звук, а настойчивое, почти физическое понимание, что уже утро. Она спала на самом краешке дивана, в немыслимо неудобной позе, из-за которой затекло всё тело, превратив мышцы в ноющий камень. Осторожно приподнявшись на локтях, Харука поморщилась от боли в шее. Она обнаружила сына спящим на животе в позе «звёздочки». Малыш сладко посапывал, пуская на подушку тонкую струйку слюнки. Ему действительно было хорошо. Одеяло было скинуто куда-то в конец дивана, став ненужным грузом. В гостиной было на удивление тепло. Огонь в камине, который она, кажется, разожгла ещё вечером, не прогорел, а играл яркими, живыми языками пламени. Плотные шторы не могли полностью скрыть яркого солнечного света, который, отражаясь от выпавшего за ночь белого снега, заливал комнату ослепительным, почти стерильным светом. Она осторожно поднялась с дивана, сунув ноги в домашние тёплые тапочки. В спортивном костюме было даже душно от близости камина, и гонщица, поёжившись от неприятного ощущения липкости, стянула олимпийку, сбросив её небрежным комом в кресло и оставаясь в одной домашней футболке. Собираясь просто заварить себе кофе и попытаться привести мысли в порядок, она вдруг нахмурилась. С кухни доносились тихие, но отчётливые звуки. Подойдя ближе и заглянув в дверной проём, она лишь усмехнулась. — Вернулся? — язвительно проговорила Харука, опираясь плечом о косяк и наблюдая, как он, перекладывая со сковородки идеально поджаренную яичницу в тарелки, хозяйничал на её кухне. Сейя даже не посмотрел в её сторону. Даже не повёл плечом. Обида никуда не ушла. Она была осязаемой, тяжёлой и холодной, как лёд. И это было заметно. Хоть он и сварил кофе, поставив две чашки на стол. Хоть и поставил перед ней тарелку с яичницей из двух яиц. Но между ними выросла глухая стена, которую можно было буквально потрогать руками. — Хвост... — тихо выдохнула она про себя. А ведь Харука не думала, что он настолько обидится на брошенную ею фразу о возвращении на КинМоку и всей её нелюбви к инопланетянам. — Сейя, послушай... — слова давались ей с трудом, царапая горло. По сути, это был первый раз, когда она назвала его по имени, не по фамилии, не по прозвищу и даже не «идиотом» или «придурком». А по имени. И от этого он вздрогнул. Медленно приподнял на неё холодный взгляд своих васильковых глаз. — Я не хотела так тебя задеть. Честно. Ты обещал, что не станешь меня пытаться переделать. Я такая, какая есть. И другой не стану. Если тебя это не устраивает... нам лучше бросить всё это... — она выпалила это резко, на одном дыхании. Лучше так — больно, но быстро, чем потом страдать снова. И ему, и ей. — Не в этом дело, Тено... Не в твоих словах... — ему объяснять свою обиду было тоже тяжело. Два горячих лидера, два упрямых огня, которые не хотели уступать друг другу ни пяди. — А в чём? — она и не заметила, как сама подошла к нему почти вплотную, пытаясь заглянуть за маску гнева и понять истинную причину его обиды. — Ты до сих пор не даёшь мне права быть Кристоферу таким же родителем, как и ты, — его голос был глухим. — Ты хочешь всё делать сама. Волноваться сама. Решать всё сама. Разбираться с проблемами тоже сама. И даже брошенная вчера фраза про то, что я инопланетянин, который не имеет права жить на Земле — лишь подтверждение этому. Кристофер наполовину инопланетянин, но ты это в расчёт не берёшь. Он замолчал. Его слова били наотмашь, хлёстко и точно. Наверное, он был прав. Естественно прав. И признавать это самой себе было мучительно трудно. Особенно в её случае. Девушка такого не приемлет. — Прости меня..., наверное, ты в чём-то прав... — наконец выдавила она из себя. — Серьёзно? Харука Тено извиняется передо мной? Мир сошёл с ума... — Заткнись, Коу! Я правда перегнула палку, а тебе нужно научиться терпеть меня, если хочешь этих отношений! Не сумеешь — твои проблемы! — Ты правда дура, Тено... — выдохнул он с какой-то обречённой нежностью. — Я ведь люблю тебя... А дальше ответить она ему не дала. Да он и не собирался слушать ответ. Он впился в её губы поцелуем — жадным, собственническим поцелуем победителя, стараясь заткнуть самым надёжным способом или доказать себе и ей одновременно, как сильно он её любит. Обхватив её за талию, он с силой притянул Харуку к своей груди, чтобы насладиться этим мгновением. Проверить, не врут ли они друг другу ради того, чтобы быть с сыном. Не наигранные ли их чувства перед лицом надвигающейся ледяной бездны. И судя по тому, как сильно и гулко забилось сердце где-то в горле, по тому, как предательски задрожало всё тело от нахлынувшей волны желания, как захотелось одним движением смести со стола все тарелки на пол и прямо сейчас взять её на этой массивной дубовой столешнице — с его стороны чувства были не просто настоящими. Они были оглушительными. — Мама... Папа... Сонный детский голосок прорезал звенящую тишину, заставив их обоих вздрогнуть. Кристофер почти бесшумно зашёл в кухню, шаркая тапочками и сонно потирая кулачками глаза. Харука среагировала мгновенно. Она резко, словно обжёгшись, отстранилась от Сейи, разрывая контакт. Её лицо тут же приняло привычное отстранённо-спокойное выражение. Спортсменка поспешила к сыну, пересекая кухню в несколько широких шагов и уверенно подхватывая его на руки. — Ты проснулся, малыш, — её голос стал мягким, бархатным, совершенно непохожим на тот стальной тон, которым она говорила минуту назад. — Проснулся, а тебя нет рядом, — как-то совсем по-детски обиженно проговорил Кристофер, обнимая девушку обеими руками за шею и утыкаясь тёплым лбом в ямку возле шеи, всё ещё не открывая глаз полностью. Сейя отвернулся к раковине, делая вид, что ищет чистую чашку. Ему нужно было хотя бы пару минут, чтобы остыть, спрятать лихорадочный блеск в глазах и выровнять дыхание. Да и собственные брюки были сейчас словно малы. Он был рад, что сын его не видит. — Как спалось, Крис? — бодро, даже слишком бодро, проговорил он, включая воду. — Нормально. Мне приснился очень странный сон, — малыш наконец отстранился от матери, заглядывая в её серые, встревоженные глаза. — Я видел тебя, но знаешь, ты была другой... И вообще, я видел странных снеговиков, которые рычали. — Другой? — Харука напряглась. Голос прозвучал ровно, но пальцы чуть крепче сжались на спине сына. Она боялась. Боялась, что тот всё-таки заметил её в образе Сейлор Уран. Это было плохо. Рано ему знать правду. Ой, как рано. — Да! Я видел сон, где ты была в юбке! Представляешь, мама? Ты была девочкой, представляешь? — ребёнок звонко рассмеялся. Ну конечно, ребёнку же не объяснишь, что его мама категорически против всего такого. Ведь так. Его детская логика была проста и безупречна. — Папа, а ты видел маму хоть раз в юбке? Повисла неловкая пауза. Сейя медленно выключил воду и обернулся. На его губах играла едва заметная язвительная улыбка. — Видел. В платье видел. На свадьбе Усаги и Мамору, — ответил отец, глядя при этом не на сына, а прямо на Харуку. – Скажем так, это платье повлияло на многое, пять лет назад. И на твое рождение, в какой-то мере тоже… — Ты идиот? — зашипела Харука, поспешно усаживая ребёнка со своих рук на стул и ставя перед ним тарелку с яичницей. Она метнула в сторону Сейи испепеляющий взгляд искоса, боясь напугать сына громким голосом. — Так вот значит, как? Не алкоголь? Решил меня при ребёнке поддеть? — А ты себя хоть помнишь в том платье? — не унимался парень, делая вид, что полностью увлечён своим кофе, хотя его губы предательски кривились в улыбке. Он прекрасно видел, как она бесится, и получал от этого извращённое удовольствие. — Вы все были в одинаковых же, или нет... — Нет. Фасон один, цвет разный, — хмуро бросила она, отворачиваясь к окну и дотягиваясь до своей чашки с уже остывшим кофе. — Жаль, что это было только раз... — мечтательно протянул он, но тут же сменил тон на более деловой: — Слушай, Тено, а почему бы тебе не надеть что-то такое на... Но договорить она ему не дала. Громкий стук керамики о блюдце оборвал его фразу на полуслове. Харука с грохотом поставила чашку обратно на стол. — Нет, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. Её щёки слегка порозовели, то ли от смущения, то ли от злости. — У меня не было выбора. Приказ Усаги — одно дело, свадьба Ами и твоего брата — другое. Это была необходимость! — Тено, это даже обидно, — вздохнул Сейя, тоже делая глоток из своего стакана и демонстративно морщась от горечи остывшего напитка. Он поставил стакан на стол и посмотрел на неё с наигранной грустью. — Я думал, ты для меня постараешься, а ты всё про приказы... Кристофер, молча поглощавший завтрак, переводил любопытный взгляд с отца на мать, совершенно не понимая сути их спора, но чувствуя, что родители снова «играют» в свою любимую игру «кто кого переговорит». — ...Опять спорите, — это на кухню зашла Сецуна. Её появление было бесшумным, как и всегда. В руках у неё был объёмный бумажный пакет, откуда торчали зелёные хвосты бананов и румяные бока яблок. Похоже, девушка просто боялась, что переживший такой стресс ребёнок будет плохо накормлен своими безалаберными родителями. Она серьёзно не доверяла им заботу о Кристофере до конца, подсознательно ожидая от них какой-нибудь глупости. — Няня Пи! — воодушевлённо взвизгнул мальчишка, соскакивая со стула так резко, что чуть не сбил тарелку с недоеденной яичницей. Он бросился к ней, раскинув руки для объятий. — Ура! Ты приготовишь мне запечённые бананы в кляре? Как тогда, помнишь? — А что, они тебя голодом морят, да, малыш? — ласково усмехнулась хранительница времени, ловко подхватывая его на лету свободной рукой. Заботливо потрепав мальчика за щёку, она чмокнула его в макушку, пахнущую детским шампунем. Не обращая больше внимания на родителей, Сецуна поспешила к раковине мыть фрукты и исполнять все требования Криса, словно они были королевскими указами. Харука лишь закатила глаза, глядя на эту картину. Сейя же, напротив, тихо хмыкнул, допивая свой кофе одним глотком. — Знаешь, Хвост, нам можно ретироваться, — насмешливо прошептал он ей на ухо, вставая из-за стола. — Сейчас она тут устроит приступ грозной гувернантки. Мы будем только мешать её гиперопеке. — Что, прям так строго? — уголки губ Сейи дрогнули в едва заметной улыбке, но спорить он не стал. Ему и самому хотелось уйти отсюда, чтобы переварить события прошлой ночи и утреннюю ссору. Не дожидаясь ответа, девушка поднялась вслед за ним. Им действительно было о чём поговорить наедине, вдали от всевидящего ока Сецуны и детских вопросов. До того момента, пока Сейе не пришлось бы ехать на очередные съёмки.

***

Ровно через две недели, в десятых числах сентября, когда по счастливой случайности было намного теплее, чем обычно, и выпавший снег местами растаял под не по-осеннему щедрыми солнечными лучами, а с крыш домов была слышна радостная, звенящая капель, пришёл важный день для их большой, пусть и не совсем обычной, семьи. Свадьба Тайки и Ами. И не сказать, что это было громкое событие. Напротив. После того хейта, что обрушился в своё время на Мичиру с Ятеном, а затем и на Сейю с Харукой, все старались скрыть это событие от прессы. Поэтому гостей не звали. Пришли только самые близкие: несколько родственников Ами, включая её растроганную до слёз маму, принцессу Оливию, их верные подруги и семья Джибо. Пришлось, скрепя сердце, пригласить ещё менеджера группы и продюсера, который клятвенно пообещал не поднимать шумиху в прессе. Ами была очень скромным человеком, как и сам Тайки, и им лишние слухи были совершенно ни к чему. Ещё было несколько человек из госпиталя, где работала невеста. И всё. Но это были именно те люди, которые искренне любили их и могли по-настоящему порадоваться за влюблённых. Ради этого события они даже уехали за пределы Токио, в один из маленьких, почти забытых богом городков, подальше от столичной суеты и чужих глаз. Утро выдалось по-осеннему прозрачным и хрустальным. В маленьком городке, где улицы пахли мокрым асфальтом, прелой листвой и дымом из печных труб, в старинной христианской часовне с высокими витражными окнами царила звенящая тишина. Здесь не было пышного убранства и пафосных цветочных арок; лишь несколько веточек сливы с едва распустившимися белыми цветами стояли в простой керамической вазе у алтаря — символ стойкости и надежды. На невесте было не пышное европейское платье, а сиромуку — традиционное кимоно из белоснежного, плотного шёлка. Ткань, словно чистый горный снег, струилась по полу тяжёлыми складками, а широкий алый оби, расшитый золотыми журавлями, подчёркивал хрупкость её фигуры. Тяжёлый парик с высокой прической и заколками-кандзаси придавал образу строгую, почти иконописную торжественность. Её лицо было бледным, как дорогой фарфор, а глаза скромно опущены вниз. Рядом с ней стоял жених в строгом чёрном хакама и хаори поверх белоснежного кимоно. Его осанка была безупречной, но в едва заметном подрагивании пальцев и том, как он то и дело поправлял широкий пояс, читалась лёгкая нервозность. Он так и не решался поднять на неё взгляд. Они специально выбрали традиционные наряды, подчёркивая всю скромность и невинность церемонии. Так уж вышло, что сам брачный договор был подписан накануне в узком кругу. Гости почти не перешёптывались. Они наслаждались моментом. Слёзы не сходили с глаз матери Ами, принцессы Оливии, которая растроганно любовалась своим Творцом. Рядом с ней всхлипывала беременная Мичиру, которой гормоны застилали глаза. Девушка то и дело утыкалась в плечо своего мужа, говоря ему сквозь слёзы, что вспоминает их свадьбу. Но то торжество было слишком глобальным; если сейчас в часовне собралось чуть больше тридцати человек, их свадьба когда-то давно перевалила за отметку в сто пятьдесят гостей. Атмосфера была наполнена глубоким, почти осязаемым уважением к этому моменту. Священник говорил тихо и размеренно. Его слова на английском языке о вечной любви и верности казались здесь чужими в этой синтоистской тишине, но оттого ещё более значимыми и весомыми. Когда он спросил о согласии, ответ прозвучал почти шёпотом, но эхо разнесло его по всей часовне. Самым трогательным моментом стал обмен чашечками саке — сан-сан-кудо. Жених и невеста, сменив кимоно на более простое цветное иро-утикакэ, сели на татами, расстеленное прямо у алтаря. Они трижды пригубили священный напиток из трёх чаш разного размера. Это был древний ритуал, символ их объединения не только друг с другом, но и с семьями. В звенящей тишине часовни тихий звон фарфора казался оглушительным. Когда церемония завершилась, гости не бросились к выходу с шумом. Они выстроились в чинную очередь у выхода из церкви. Каждый подходил к новобрачным по одному, низко кланялся и произносил несколько тёплых слов или просто молча вручал небольшой конверт или подарок. Это был не просто обмен любезностями, а глубокое проявление почтения. Выйдя на улицу после полумрака часовни, они оказывались в небольшой зоне празднования. Праздничный шатёр цвета слоновой кости размещался на задней территории. Немногочисленные столики были накрыты с безупречным вкусом, а официанты в кремовых костюмах бесшумно скользили между гостями. А самое интересное — играли им сегодня их же музыканты из группы «Трёх Огней», которые выступали с ними на концертах. Так было спокойнее и душевнее. А на крыльце часовни уже ждала чаша с рисом и солью — древний оберег от злых духов для их будущей совместной жизни. Это была свадьба без лишнего шума и блеска софитов, но полная внутреннего достоинства и глубокого смысла. Скромность торжества лишь подчёркивала чистоту их чувств, а камерность происходящего делала этот день по-настоящему сокровенным. Через полчаса, когда официальная часть осталась позади, музыка наконец заполонила пространство, позволяя молодожёнам и гостям окунуться в чарующую, почти магическую атмосферу их дня. Теперь они снова переоделись в более неформальные наряды. На Ами было не пышное длинное белое платье, а элегантный наряд с необычной шляпкой вместо традиционной фаты. Тайки же щеголял в строгом, но стильном костюме без галстука, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки придавала ему расслабленный вид. И неожиданно тёплая погода позволяла в полной мере насладиться этим днём. За городом термометр показывал около пятнадцати градусов тепла. За всё лето и начало осени это был поистине тёплый, подаренный судьбой день. Хотя в самом Токио, как передавали по новостям, столбик термометра застыл на отметке около нуля. В мегаполисе власть Ледяных чувствовалась острее, в пригородах же было гораздо спокойнее, словно холод боялся подступиться к этому островку счастья. — ...Знаешь, Тено, это уже вторая свадьба, на которой мы находимся вместе, замечаешь? — Сейя сделал несколько глотков обжигающего виски из своего стакана, не отрывая прищуренного взгляда от танцующих и косясь на девушку, сидящую рядом за их круглым столиком. — Третья, если быть точнее, — иронично перебила его Харука, даже не повернув головы. Её внимание было приковано не к нему, а к Крису, который с заливистым смехом носился между танцующими в центре купола парами. Им, простым смертным, было не понять, что мальчишка на самом деле носился за призрачным псом, сотканным из лунного света, который радостно вилял ему хвостом и дразнил, заставляя играть. Только молчаливые Луна и Артемис, сидевшие на выступе у колон, понимающе переглянулись. Они-то видели то же, что и ребёнок. — Нет, первая не в счёт, — фыркнул Сейя, делая ещё один глоток и задумчиво наклоняя голову. — Ты там ни с кем не разговаривала, обиженно переваривая свадьбу бывшей девушки, а я совратил одну незаурядную модель. Прямо в уборной. Огромная разница, Тено… — он усмехнулся своим воспоминаниям. — Хвостатый, давай без подробностей… - ее это даже задело. — Пойдём потанцуем? Или не сможешь себя пересилить? И здесь крылась причина его веселья. К его собственному удивлению, она действительно была сегодня в чёрном длинном платье с полностью оголённой спиной. Дело было вовсе не в её внезапном желании надеть на праздник что-то женственное. Она ему проспорила. Тупо и безоговорочно. Его выигрыш в очень банальном споре на желание оказался для неё делом чести. Вот и пришлось надевать на себя этот «ужас» из струящегося чёрного шёлка, который на ней сидел так убийственно хорошо, что парню хотелось больше снять его с неё, чем просто смотреть. А все потому, что они поспорили, что Сейя научит за день завязывать шнурки Кристофера. И если быть честным, Ятен с Мичиру лично помогли в этом деле. Точнее сказать Мичиру. Ей было интересно, какое платье на нее напялит парень. — Господи, хвостатый, как ты меня достал… — в шутку, а может, и всерьёз, проговорила девушка, ставя на стол свой хрустальный стакан с яблочным соком. Она закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке. Выдержав паузу для приличия, она всё же вложила свою ладонь в его протянутую руку. И не сказать, что ей было некомфортно в этом вычурном виде. Напротив, Жар его тела был слишком близко, он окутывал её, проникая сквозь тонкую ткань платья, и этот контраст — прохлада шёлка и обжигающее тепло его ладони на талии — сводил с ума. Поддавшись чувствам, она сделала то, чего не позволяла себе никогда: положила голову ему на плечо, вдыхая знакомый аромат его парфюма, смешанный с запахом дорогого алкоголя, и табачного дыма. И впервые за двадцать восемь лет позволила кому-то вести себя в танце. — Знаешь, о чём я думаю сейчас... — тихо, почти беззвучно шепчет Сейя, наклоняясь к самому её уху. Его дыхание коснулось чувствительной кожи шеи, посылая волну мурашек по спине. Он почти касался своими губами её мочки уха. — О чём? — отвечает она таким же взбудораженным шёпотом, от которого у него самого перехватывает дыхание. — Может, следующее торжество будет наше? Если бы я сделал тебе предложение, чтобы ты ответила? Она не подняла головы с его плеча, лишь улыбнулась в ткань его пиджака. Её голос прозвучал глухо, но в нём не было злости, только привычная колкость, ставшая частью их игры. — Послала бы. Далеко и надолго... Он тихо усмехнулся, крепче прижимая её к себе в такт музыке. — Я так и думал... — выдохнул он, зарываясь носом в её волосы. И это «я так и думал» сказало больше, чем любое признание. Это была констатация факта, принятие её такой, какая она есть — дикой, непокорной гонщицы Харуки Тено, которая никогда не скажет «да». По крайней мере, не сразу. Не под давлением традиций и не ради галочки. Но именно поэтому мысль о том, чтобы однажды сломить её упрямство и услышать из этих уст совсем другое слово, казалась ему самым сладким вызовом в жизни. Их уединённый танец, полный невысказанных слов и тихой нежности, прервался самым бесцеремонным образом. — Так-так! — раздался рядом с ними насмешливый, но добродушный голос Ятена. Он стоял, обнимая одной рукой свою беременную жену, которая уже не всхлипывала от умиления, а счастливо улыбалась, положив голову ему на плечо. — Нашу ледяную королеву наконец-то растопили? Смотри, Харука, ещё немного, и он заставит тебя печь печенье по воскресеньям. — Не боишься, что я тебя побрею? Налысо? – язвительно проговорила девушка, хмурясь и пытаясь скрыть предательский румянец злостью. Тено бросила на блондина уничтожающий взгляд, который, впрочем, совершенно не возымел эффекта. — Отвали, Хвостатый, — беззлобно огрызнулась она, высвобождаясь из объятий Сейи, хотя всё её тело протестовало против этого. Ей нужно было вернуть себе привычную маску отстранённости. Сейя лишь хмыкнул, подмигнув брату, и отошёл к столу, чтобы обновить свой стакан. В этот момент музыка сменилась. Медленный вальс уступил место живой джазовой композиции, которую заиграл их собственный бэнд. Это был знак для следующего ритуала. — Время тостов! — объявил Тайки, подходя к микрофону. Его лицо сияло таким непривычным, открытым счастьем, что даже вечно хмурый вид гонщицы смягчился. Рядом с ним стояла Ами, румяная и прекрасная в своём простом наряде. — Но первый тост я хочу произнести не как жених, а как друг, как брат, как «метеор». – Последнее он говори с нажимом, зная, что его поймут именно друзья. Последнее – это часть его жизни. — За тех, кто всегда прикрывал мою спину. За моих братьев... и любимую старшую сестру, — он просто не мог сейчас назвать Оливию принцессой, так как здесь были и простые люди, коллеги Ами из госпиталя. И началась череда поздравительных речей. Первой, конечно, взяла слово Усаги, которая, несмотря на недавний испуг, снова светилась от счастья за подругу. Её речь была сбивчивой, эмоциональной и вызвала новый всплеск слёз у Макото и Минако. Затем выступил Мамору, его слова были более сдержанными, но невероятно тёплыми и искренними. Рей говорила о силе духа Ами и о том, какой опорой она стала для всех них. Макото, не стесняясь, рыдала в три ручья, желая им вечной любви и попутно жалуясь на то, что все красивые парни разобраны. Минако, шмыгая носом, заявила, что они с девчонками уже готовы стать подружками невесты на следующей свадьбе, многозначительно поглядывая на Харуку, отчего та лишь закатила глаза и поперхнулась соком. Сейя в ответ поднял демонстративно бокал, осушив его залпом. Он не против такой перспективы. Каждая речь добавляла в атмосферу тепла, превращая праздник из формального события в настоящий гимн дружбе и любви. Когда микрофон взял Сейя, он сказал всего пару фраз, но они прозвучали весомее любых поэтичных од: — Вы лучшие. Берегите друг друга. Пока есть на это возможность... А знаешь, Ами-чан, придется научится бороздить небеса, такова судьба спутницы… - он хотел добавить «метеора», но остановился, вновь сделав большой глоток. Это было обещание не только счастливой жизни, но и защиты от того мрака, что притаился за пределами этого солнечного дня. И именно эта простая фраза заставила новобрачных посмотреть друг на друга с особой, глубокой нежностью, пониманием всей серьёзности и ценности момента. Ближе к девяти вечера, когда на город мягко опустились сумерки, а в шатре зажглись тёплые гирлянды, неугомонные и уже слегка подвыпившие иннеры, обступив Ами, наперебой стали просить, чтобы невеста бросила букет. По всем канонам это должно было произойти ещё в самом начале, сразу после церемонии. Но скромная Ами, не любившая быть в центре внимания, специально этого избежала. Ей казалось глупым и показным кидаться цветами в толпу подруг. Но нет же. Подстрекаемая Минако, которой не хватало зрелищ, толпа требовала шоу по полной. И девушке, краснея от смущения и под общий смех, пришлось сдаться. Она позволила им выстроиться неровным, нетерпеливым полукругом позади себя. — Ну же, Ами! Не жадничай! — крикнула Минако, подпрыгивая на месте от нетерпения. — Покажи нам свою силу! — поддакивала Макото, разминая плечи, словно готовясь к рывку на сто метров. Ами лишь покачала головой, пряча улыбку. Она повернулась спиной к подругам, на секунду закрыла глаза, собираясь с духом, и с лёгкостью, неожиданной для её хрупкого вида, бросила букет вверх и назад. Какая началась драка! Это было больше похоже на регбийный схватку, чем на изящный девичий ритуал. Макото, пользуясь своим ростом и силой, пыталась пробиться в центр. Минако, юркая и быстрая, нырнула кому-то под ноги. Воздух наполнился визгами, смехом и возмущёнными возгласами. Букет, словно в замедленной съёмке, пролетел над головами дерущихся и начал плавно опускаться. И тут Рей. Всегда собранная и хладнокровная жрица Хикава просто взяла то, что ей было нужно. Она сделала один-единственный, выверенный шаг вперёд и поймала цветы одной рукой с такой невозмутимостью, словно это была самая естественная вещь в мире. Когда толпа расступилась, являя победительницу, Рей стояла с абсолютно спокойным лицом, сжимая в руке слегка помятый букет белых роз. Она не прыгала от радости и не визжала, только мечтающе улыбалась в пустоту. Теперь Ючиро не отвертится — ...Поехали уже домой, Кристофер скоро уснёт носом в тарелке, — тихо, почти шёпотом проговорила Харука, наблюдая, как гости по одному вызывают такси. Праздник для них закончился, уступая место тихой земной рутине. — Согласен, — так же тихо отозвался Сейя. Брюнет осторожно, словно величайшую драгоценность, поднял на руки реально спящего ребёнка. Кристофер даже не пошевелился, лишь доверчиво уткнулся носом в плечо отца. Они не стали прощаться с молодожёнами, которые, обнявшись, провожали их взглядом. Тайки и Ами оставались здесь до утра. От шатра к небольшому, уединённому мини-отелю вела усыпанная лепестками роз дорожка — там должна была пройти их первая брачная ночь, по всем законам земным и небесным. Пикнула сигнализация, разблокировав двери желтой Феррари. Харука села за руль, а Сейя, обойдя машину, осторожно открыл заднюю дверь. Он уложил сына на сиденье, заботливо накрыв его сверху своей курткой. Ткань всё ещё хранила терпкий, едва уловимый аромат дорогого табака и его собственный парфюм. Кристофер что-то сонно пробормотал и свернулся калачиком, не выпуская из рук какую-то игрушку. Сейя сел на пассажирское сиденье и, откидывая спинку назад, с облегчением понял, что вырубится сразу же, как только Харука заведёт мотор. Алкоголь с никотином жестокая вещь. Как он еще донес ребенка, самому было загадкой. Дорога до Токио предстояла долгая, почти два часа в ночной тишине. Он был безмерно рад, что не ему сегодня вести эту ревущую машину. В такие моменты с упоение понимаешь, что встречаться с первой гонщицей Японии полезная вещь. Харука повернула ключ в зажигании. Двигатель отозвался низким, утробным рыком, который тут же сменился ровным, успокаивающим урчанием. Она бросила быстрый взгляд на сына в зеркало заднего вида — он спал. Затем посмотрела на Сейю — его глаза уже были закрыты. Усмехнувшись уголком губ, она плавно нажала на педаль газа. Желтая эффектная машина бесшумно тронулась с места и растворилась в ночной темноте, увозя домой свою необычную семью. А впереди у них было лишь тихое шуршание шин по асфальту и тепло остывающего мотора.