Власть разума

—... Ну, Хару, ну дорогая… — нежно, почти по-кошачьи промурлыкала аквамариновая красавица, надув губки в притворной обиде. Она картинно сложила руки в замок на груди, словно пытаясь отгородиться от неминуемого отказа, и грациозно откинулась спиной на резную спинку стула, отчего тот жалобно скрипнул. В этом движении было столько театральности и привычного кокетства, что Харука, стоявшая у противоположной столешницы, невольно закатила глаза. Этот разговор, проходил на кухне аутеров, через двое суток, после разгрома в торговом центре. — Нет. Я тебе ещё раз повторяю. Нет. — Голос гонщицы прозвучал глухо и непреклонно, как удар судейского молотка. Она даже не удостоила подругу взглядом, продолжая задумчиво смотреть поверх её головы в тёмное окно, за которым сгущались сумерки. Харука стояла, облокотившись спиной о холодную гладь столешницы кухонного гарнитура, копируя позу подруги с вызовом, и всем своим видом показывая, что крепость её решения неприступна. Мичиру, уловив эту непоколебимую решимость, на секунду замолчала, а затем пошла ва-банк. Она знала этот приём, знала его убийственную силу и то, как он действует на её упрямую подругу. — Ты меня любишь? — Голос Мичиру стал бархатным и низким, в нём зазвучали те самые нотки, которые всегда обезоруживали Харуку. Это был запрещённый приём, удар ниже пояса от бывшей девушки, которая знала все её слабости. Знала, что в конечном счёте Харука не сможет ей отказать. Ни-ког-да. — Это здесь при чём? — Харука резко повернула голову, и её голос прозвучал хрипло, выдавая растущее раздражение. Она ненавидела эти эмоциональные качели, эту двусмысленность, которая всегда заставляла её чувствовать себя загнанной в угол. — Я не в том смысле… — тут же пошла на попятную Мичиру, мгновенно уловив смену настроения. Она чуть наклонилась вперёд, меняя тактику с нападения на мольбу. Её локти мягко опустились на стол, а изящный подбородок лёг на сплетённые пальцы. Взгляд огромных, умоляющих глаз был устремлён прямо на Харуку. — Ну что тебе стоит? Это же всего на один вечер. Ты же знаешь, как это для меня важно. Она смотрела так, словно весь мир зависел от этого одного-единственного слова «да». И Харука почувствовала, как её броня даёт трещину под этим напором нежности и безмолвной просьбы. — Ты пользуешься тем, что я не могу тебе отказать, — обречённо констатировала она, глядя на Мичиру сверху вниз с усталой нежностью. — Именно поэтому ты меня и любишь! — просияла аквамариновая красавица, победно улыбаясь и уже предвкушая свой триумф. — У тебя для этого есть белобрысый. Он же играет на синтезаторе, вот его и доставай. Я-то здесь при чём? — продолжила отпираться гонщица, но уже без прежнего запала, не замечая, как теряет напор её отказ. — Не хочу выступать с мужем. Это пошло. — А с бывшей девушкой не пошло? Мало тебе хейта перед моим последним заездом? Решила взорвать интернет новыми статьями? — продолжала свой отказ блондинка, отказывая на самом деле очень даже правдиво и обоснованно. — Хару, ну пожалуйста. У меня выступление завтра. Я не виновата, что мой аккомпаниатор попал в больницу со сломанной рукой. Отменять концерт никто не будет. — Мичиру поджала губы и изобразила вселенскую скорбь, готовая вот-вот расплакаться. Выводить из себя беременную девушку — это был ещё тот грех. — Мичиру, одно дело было, когда мы встречались. Я не спорю. Но сейчас — нет. Мичиру замерла на секунду, словно собираясь с силами для последнего удара. Она выпрямилась и посмотрела на подругу взглядом, полным такой детской обиды и разочарования, что это казалось почти преступлением. — Ты меня не любишь… — тихо произнесла она по второму кругу, и в её голосе прозвучала такая бездна скорби, будто Харука только что разбила ей сердце вдребезги. — Опять… — обречённо выдохнула блондинка, прикрывая глаза ладонью, словно пытаясь спрятаться от этого безотказного оружия. Она знала этот приём наизусть. Знала и ненавидела его эффективность. — Ну, дорогая, ты лучше меня знаешь все партии, — Мичиру мгновенно сменила тактику, перейдя от мольбы к деловому аргументу. Её голос снова стал уверенным и певучим. — То, что ты перестала играть, и теперь только Сецуна, приходя к вам домой, вытирает пыль с твоего рояля, это не значит, что ты всё позабыла на своих гонках. Скажешь, за пять лет в Америке ты ни разу не садилась за инструмент? Харука скрипнула зубами. Эта чертовка била точно в цель. — Нет. Вот только рояля мне не хватало до полного счастья, — огрызнулась она, отталкиваясь от столешницы и делая раздражённый шаг к окну. — Мичиру, хочешь, одолжу своего придурка хвостатого? Пусть на гитаре аккомпанирует, если свой тебя не устраивает. — Ты неисправима, — фыркнула скрипачка, но тут же снова включила режим «беременная сирена». Она картинно положила руку на живот и посмотрела на подругу взглядом, полным вселенской скорби. — А я между прочим беременная! И расстраивать беременную женщину — грех. Тебе не стыдно? Ты самый дорогой мне человек в этом мире, и так обижаешь… Харука издала тихий, полный безысходности стон. Это было уже слишком. Манипуляция беременностью — удар ниже пояса, коварство, не знающее границ, после которого любое сопротивление становилось физически невозможным. Она чувствовала это всем своим существом: последние, самые крепкие бастионы её железной воли рушились, обращаясь в пыль под этим напором. Воздух в кухне, казалось, сгустился, став тяжёлым и вязким от напряжения. — Мичиру… — выдохнула она сквозь сжатые зубы, и это слово прозвучало как приговор. Сдаваясь, она медленно, словно каждое движение давалось ей с невыносимым трудом, повернулась обратно. Её плечи поникли. Она подняла руки вверх в жесте полной, безоговорочной капитуляции. Собирая по крупицам остатки самообладания, которое трещало по швам, она добавила глухим, севшим голосом: — Ладно. Но это в последний раз. Лицо Мичиру в тот же миг озарилось ослепительной, триумфальной улыбкой, от которой, казалось, сама кухня стала светлее и просторнее. Она вскочила со стула одним плавным, грациозным движением, совершенно позабыв про свой притворный недуг. В два шага преодолев разделявшее их расстояние, она бросилась девушке на шею. — Я знала! Я всегда знала, что ты лучшая! — воскликнула она, и звонкий, счастливый поцелуй в щёку стал печатью на их негласном договоре. Харука лишь тяжело вздохнула, её руки безвольно сомкнулись на талии подруги в ответном объятии. В этом вздохе сплелось всё: глухое раздражение от того, что её снова обвели вокруг пальца; бесконечная нежность к этой невыносимой женщине; и абсолютная, безграничная любовь, которая была сильнее любых доводов рассудка. — Только попробуй кому-нибудь сказать, что я согласилась из-за твоей беременности, — глухо проворчала она куда-то в плечо Мичиру, и в её голосе прозвучала едва уловимая угроза. — Убью на месте. — Что ты, что ты! — Мичиру отстранилась и замахала руками с таким наигранным ужасом, что это выглядело комично. Она смотрела на спортсменку честными-пречестными глазами, в которых плясали озорные черти. — Как ты могла подумать? Я просто сказала, что ты моя самая любимая… подруга! Она тут же схватила Харуку за руку и потащила её в сторону гостиной, где величественно возвышался чёрный рояль. — Идём! Нам нужно повторить Вивальди! Я нашла потрясающую новую интерпретацию вступления... — её голос звенел от восторга и предвкушения. — Ты что, и скрипку притащила? — Харука с лёгким ужасом посмотрела на чёрный футляр, который только сейчас заметила прислонённым к ножке стола. Это был уже не просто дуэт, а полноценная стратегическая операция. — Я была уверена на сто процентов, что ты мне не откажешь… — восторженно проговорила аквамариновая красавица, накручивая на палец локон и одаривая подругу самой обворожительной из своих улыбок. Она буквально светилась изнутри от предвкушения триумфа. — Кстати, а где Кристофер? Я как знаю, наши мальчики сегодня выступают в Осаке. — Хотару повела его в зоопарк. А потом они пошли в кино, — спокойно ответила Харука. Её пальцы уже привычно легли на клавиши из слоновой кости, проверяя их отзывчивость холодным, профессиональным касанием. — Думаю, скоро должны уже приехать. — Так ты сегодня совершенно одна… — ещё раз протянула Мичиру, делая многозначительную паузу. Её улыбка стала ещё шире и коварнее, а в глазах цвета морской волны заплясали озорные искорки. Она медленно, словно хищница, обошла рояль и остановилась за спиной у подруги, наблюдая за каждым её движением. — Я сама недавно пришла, Мичиру. Всё утро провела на стадионе под пронизывающим ветром, — честно призналась девушка, не сразу уловив игривый подтекст в словах подруги. Она пробежалась пальцами по клавишам, извлекая несколько чистых, холодных нот фа-мажора, настраиваясь на рабочий лад. В её мире «быть одной» означало лишь отсутствие необходимости готовить ужин на троих и возможность спокойно принять душ после изнурительной тренировки. А вот в игривых глазах бывшей девушки был совсем другой подтекст — тот самый, который совершенно не вписывался в понимание сегодняшнего вечера у рояля. Мичиру лишь тихо рассмеялась — мелодично и тепло. Она наклонилась к самому уху Харуки так близко, что её дыхание коснулось чувствительной кожи на шее. — Ты иногда такая наивная, моя дорогая. Но именно за это я тебя и люблю. И эти простые слова обожгли Харуку сильнее любого пламени. Сердце в груди пропустило удар и тут же забилось с бешеной скоростью о ребра. На щеках предательски вспыхнул румянец, а дыхание сбилось, выдавая её с головой. Нет, даже по прошествии более пяти лет Мичиру действовала на неё слишком откровенно, заставляя трепетать каждую клеточку тела. Но именно этого и добивалась эта аквамариновая чертовка, наслаждаясь её секундной растерянностью. Игривая улыбка озаряла её лицо, когда она выпрямилась и с видом триумфатора направилась к футляру со скрипкой. — Ну что, дорогая, покажем им всем класс? — бросила она через плечо с вызовом, уже открывая замки и любовно доставая из бархатного нутра свой инструмент. Харука лишь хмыкнула в ответ, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Кокетство Мичиру было таким же естественным и неотвратимым, как морской прилив или дыхание ветра, и сопротивляться ему было так же бесполезно. Она положила руки на клавиши поудобнее и кивнула. Вечер будет сегодня долгим. Первые же аккорды, взятые Харукой, не просто прозвучали — они рухнули в тишину гостиной, заполнив собой каждый уголок, каждый кубический сантиметр воздуха. Низкие, глубокие ноты рояля, словно могучий фундамент, сотрясли пространство, заставив тонкий хрусталь в серванте отозваться едва уловимым, певучим гулом. Это было не просто вступление, это было пробуждение. А затем, не успело эхо от басов утихнуть, в эту плотную, бархатную темноту ворвался голос скрипки. Он был совершенно иным природы — не каменная твердь, а расплавленное серебро. Мичиру повела смычком, и первая же протяжная, дрожащая нота прорезала басовый гул, взлетая к самому потолку. Она была острой, как лунный луч, пронзающий ночную мглу. Скрипка плакала и смеялась одновременно, её голос был полон такой невыносимой красоты и тоски, что перехватывало дыхание. Музыка Вивальди начала обретать форму. Рояль задавал неумолимый, пульсирующий ритм — это была поступь судьбы, тяжёлый шаг времени. А скрипка... скрипка танцевала над этой бездной. Она то взмывала в головокружительные высоты, рассыпаясь каскадом искрящихся трелей, то падала вниз, сплетаясь с басами рояля в страстном, почти отчаянном дуэте. Смычок Мичиру порхал над струнами с невероятной лёгкостью, извлекая звуки, которые казались живыми существами. Они кружились по комнате, отражаясь от стен, наполняя гостиную невидимым, но осязаемым светом. Это была не просто игра двух инструментов. Это был диалог. Иногда они спорили — когда резкие аккорды рояля сталкивались с дерзкими, отрывистыми пассажами скрипки. Иногда они соглашались, сливаясь в единой, гармоничной мелодии, от которой на душе становилось светло и щемяще. Музыка текла непрерывным потоком, она была то бурным горным потоком, то тихим лесным ручьём. Она пронизывала всё: бархатную обивку дивана, холодный лак рояля, тёплый свет торшера. Казалось, даже воздух в гостиной стал плотнее и гуще от этих звуков. И когда последняя нота, тонкая и звенящая, растворилась в наступившей тишине, она оставила после себя звенящую пустоту и ощущение чуда. Гостиная всё ещё была наполнена музыкой; она медленно оседала на полках с книгами, впитывалась в старый паркет, оставляя после себя лишь лёгкое, почти призрачное эхо и чувство абсолютной гармонии. Звук поворачивающегося в замке ключа и последовавший за ним щелчок входной двери на мгновение разорвал плотную, звенящую тишину, оставшуюся после музыки. Харука и Мичиру, всё ещё погружённые в свои мысли, синхронно повернули головы. Первой в гостиную впорхнула Хотару, стягивая с шеи шарф, а за ней, ссутулившись от усталости и прижимая к груди огромного плюшевого тигра, вошёл Кристофер. Мальчик замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Он ожидал увидеть привычную картину: маму, которая встречает его с улыбкой, папу усмехавшегося над очередной шуткой в сторону мамы. Но то, что открылось его взору, было похоже на сцену из сказки. Он ни разу не видел, чтобы кто-то вообще подходил к роялю. В центре комнаты, залитая мягким светом торшера, сидела его мама. Но это была какая-то другая, незнакомая ему мама. Её лицо, обычно строгое или усталое, сейчас было совершенно преображено. Глаза были полуприкрыты, а на губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она не смотрела на него. Её руки всё ещё покоились на клавишах рояля, словно она боялась их убрать и спугнуть волшебство. Рядом с ней стояла тётя Мичиру со скрипкой в руках, и её фигура излучала такое же тихое сияние. Кристофер медленно опустил плюшевого тигра на пол. Он сделал несколько несмелых шагов вперёд, его глаза, огромные и полные изумления, перебегали с маминых рук на клавиши и обратно. Он никогда не видел её такой. В его сознании мама была — быстрой, сильной, той, кто водит крутые машины и решает все проблемы, с легкостью оставляя взаде себя огромных сильных мужчин, не давая и шанса победить себя. Но сейчас перед ним был кто-то совершенно иной — хрупкий, прекрасный и невероятно талантливый. — Мам... — прошептал он почти беззвучно, но в наступившей тишине этот шёпот прозвучал оглушительно. Харука вздрогнула и резко повернула голову. Их взгляды встретились. Увидев сына, она мгновенно стёрла с лица мечтательное выражение и вернулась в реальность. Её плечи чуть напряглись. — Крис? Вы уже вернулись? — её голос прозвучал немного хрипло и растерянно. Мальчик не ответил. Он просто подбежал к ней и крепко обхватил её за талию, уткнувшись лицом в её свитер. Он вдыхал знакомый запах — смесь её мужского парфюма и едва уловимого аромата полироли для дерева от рояля. В этом объятии было всё: и удивление от сделанного открытия, и безграничная гордость за неё, и внезапная, щемящая нежность. За последние дни, для маленького Кристофера его родители открывались по-новому. За пять лет Америки, он казалось вообще ничего не знал о своей маме. Тено на секунду замерла от неожиданности, а затем её рука неуверенно легла на его черные волосы. — Тебе понравилось, малыш? — тихо спросила она, нарушая тишину. Кристофер лишь ещё крепче сжал объятия и энергично закивал, не в силах произнести ни слова от переполнявших его эмоций. В этот вечер его мир стал намного больше и прекраснее.

*****

Мичиру увезла уставшую, но счастливую Хотару домой около десяти вечера. Гостиная опустела, наполнившись запахом остывшего кофе и едва уловимым, сладковатым ароматом туалетной воды Мичиру, который ещё витал в воздухе. Харука осталась одна разбираться с последствиями бурного дня. Кристофер же устроил настоящий бунт. Грозная мама повела его спать под громкие, отчаянные протесты. Мальчишка топал ногами, хлюпал носом и упрямо твердил, что будет ждать папу. Ему терпеливо объясняли: Сейя приедет ночью, после концерта, дорога из Осака долгая. Но логика четырех с половиной летнего ребёнка пасовала перед тоской по отцу. Он вредничал, психовал, требовал включить свет во всех комнатах и отказывался даже смотреть в сторону своей кровати. Это была настоящая битва характеров, которая длилась целый час. Когда же мальчишка наконец выбился из сил, на часах было уже одиннадцать. Такого долгого и выматывающего укладывания не было уже давно. Дом окончательно опустел, погрязая в вязкой, звенящей тишине и покое. Лишь за окном уныло и протяжно выл по-зимнему холодный, совсем не сентябрьский ветер, словно пытаясь проникнуть сквозь толстые стены и погрузить дом в страшный сон. Снег сегодня не шёл, но холод, казалось, сковывал сам воздух внутри. Ощущения тепла катастрофически не хватало. Приняв душ, чтобы смыть с себя напряжение дня, натянув свою любимую тёплую фланелевую пижаму, Харука спустилась в гостиную. Она закуталась сверху в огромный шерстяной плед, ища в нём защиты от внутреннего холода, который был куда сильнее внешнего. Девушка села на диван напротив камина, бросив в него пару поленьев. Огонь лениво занялся, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. Тихо бормотал включенный телевизор, создавая иллюзию присутствия. Ей самой отчего-то не хотелось ложиться спать. Мысль о том, чтобы остаться одной в холодной, огромной постели, вызывала глухое раздражение. Она настолько привыкла к своему «хвостатому придурку», к его ворчанию, запаху и теплу, что без него кровать казалась чужой и пустой, ледяной пустыней. Она то и дело украдкой посматривала на тёмный экран сотового телефона, лежавшего рядом на подушке. В груди теплилась глупая, почти детская надежда получить от него весточку — какую-нибудь романтичную глупость, короткое «скучаю» или, на худой конец, смазанную фотографию пустого ночного шоссе с размытыми огнями встречных фар. Харука всегда фыркала и говорила, что эта его сентиментальная чушь её раздражает, но на самом деле именно в эти моменты она чувствовала себя по-настоящему живой, заземлённой. Знание того, что он думает о ней даже за сотни километров, было её тайной слабостью. Но телефон предательски молчал. Экран оставался тёмным и безжизненным, как кусок холодного обсидиана. И это напряжённое, тягучее молчание давило на нервы сильнее любого скандала. Оно было вакуумом, который её воображение тут же пыталось заполнить самыми мрачными, пугающими картинами. Это невыносимое ожидание медленно сводило её с ума. В голове стучала лишь одна, сводящая с ума мысль: лишь бы её придурок, этот упрямый идиот, вновь не ввязался в стычку с ледяными демонами. Мысль о том, что он может ей изменить, вообще не закладывалась в её голове. Она знала его слишком хорошо, знала силу его чувств — он был не из тех, кто ищет утешения на стороне. Хотя с другой, более трезвой и холодной стороны, её собственная постоянная отстранённость и вечная занятость могли сотворить и такое. Её ледяная броня могла оттолкнуть кого угодно. Она бездумно листала каналы на телевизоре, не задерживаясь ни на одном, лишь мимолётно вслушиваясь в бубнёж новостей. На душе было неспокойно. Тяжёлый камень тревоги лежал где-то под рёбрами. Хоть они и пытались жить обычной, размеренной жизнью — готовить завтраки, водить Криса в парк, решать бытовые проблемы, — в глубине души каждая из них знала: это лишь затишье перед бурей. Они все знали, что новое, последнее сражение будет в конце декабря. И эта неизвестность пугала до дрожи. Пугал и тот страшный факт, что Сецуна со свойственной ей холодной прямотой посоветовала отправить Криса на Родину его отца. Не просто в путешествие, а для того, чтобы спасти от мгновения финальной битвы на Земле. Эта мысль была подобна удару под дых. Она косвенно заставляла задуматься о самом страшном: а будет ли у этой планеты вообще какое-либо будущее? Выживут ли они? Сможет ли Крис когда-нибудь вернуться в дом, который они так отчаянно пытаются защитить? И от этих мыслей становилось так холодно, что даже жар от камина не мог согреть её заледеневшую душу. Она плотнее закуталась в плед, словно пытаясь спрятаться от этих пугающих вопросов, на которые у неё не было ответов. Телефон в её руке завибрировал так внезапно, что она едва не выронила его. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Экран наконец ожил. «Тено — ты ведьма!» Короткое сообщение. Всего несколько слов, но они подействовали как разряд тока, пронзив сгустившуюся тьму. Напряжение, сковывавшее её тело все эти часы, начало медленно отпускать, уступая место тёплой волне облегчения. Он был в пути. И он думал о ней, пусть даже такими нелепыми словами. Она быстро набрала ответ, усмехаясь над его вечной манерой сводить всё к шутке, даже когда ему плохо. «Придурок, ты скоро?» Но ответа не понадобилось. За окнами коттеджа послышался короткий скрип тормозов, а затем яркий свет фар такси полоснул по плотно задернутым шторам и погас, оставив после себя лишь красные отблески габаритных огней. Это могло значить только одно: солист «Трёх Огней» вернулся с концерта. Если бы гонщица посмотрела в окно, она бы увидела, как Метеор, расплатившись с таксистом, небрежно суёт водителю несколько крупных купюр, а затем расписывается в помятом ежедневнике, оставляя автограф для маленькой дочери этого уставшего человека. Через пару минут Сейя открыл дверь своим ключом. В гостиную тут же ворвался сложный букет запахов: холодный ночной воздух смешался с тяжёлым духом табака, сладковатым ароматом разнообразных цветов (остатки букетов, которые он раздал поклонникам ещё в Осаке) и еле уловимым запахом терпкого алкоголя и остывшего кофе. — Привет... — хмуро бросил он, даже не глядя в её сторону. Сняв куртку, он повесил её на вешалку привычным, механическим движением. Он не улыбнулся. Он даже не попытался подойти и обнять её, поцеловать, хотя ему всегда было тяжело сдержаться. — Хвостатый, что с тобой? — гонщица поморщилась, инстинктивно отворачиваясь от ненавистного ей запаха коньяка, который смешивался с табаком. Лицо парня блестело от сценического грима, а концертный костюм яркого алого цвета был весь в блёстках. — Ничего такого, что могло бы тебя напрячь, — сухо, с явным раздражением проговорил он. Голос звучал глухо. Хоть запах алкоголя и чувствовался, говорил он чётко. Он был трезв. Ну, почти трезв. — Коу, если ты сейчас же не объяснишь, что случилось, я пойду спать. У меня завтра тяжёлый день, — устало и раздражённо проговорила девушка, совершенно не понимая его резкую холодность. Её собственное напряжение начало перерастать в глухое недовольство. — А может, ты мне объяснишь, что, чёрт возьми, происходит?! — резко выкрикнул метеор, перекрывая унылую песню пожилой певицы, доносившуюся из телевизора. Его голос сорвался, звеня от сдерживаемой ярости. Харука была растеряна. Она реально сейчас не понимала, что в его тупой башке могло произойти за один день. Взгляд Сейи был полон ледяной злобы и раздражения, которую он пытался скрыть за агрессией. А ведь всему виной были недвусмысленные, игривые сообщения от Мичиру Ятену, отправленные с целью вывести мужа на ревность. Наивные рассказы о том, как она провела день в обществе бывшей возлюбленной. Наедине. И тот, просто показал все сообщения Сейе прямо на телефоне, сразу после концерта, выбив у того почву из-под ног и заставив мир рухнуть от ослепляющей, всепоглощающей ревности. Он честно, не думал, что брюнет принят все в серьез. — Да что с тобой такое? — её голос звенел от смеси растерянности и закипающего гнева. Окончательно сбитая с толку, Харука резко встала. Тёплый плед слетел с плеч и бесформенной кучей упал на пол за диваном, но она этого даже не заметила. Она стояла перед ним, раздражённо сверкая глазами. С каждым днём его странное поведение начинало выводить её из себя всё сильнее, и сегодня он, похоже, перешёл все мыслимые границы. — Просто... я не понимаю вас. Ни тебя, ни Мичиру, — честно признался Сейя. Он говорил громко, раздраженно, грубо. А затем он выдал такой горький, ироничный смешок, полный злобы, что даже сам дёрнулся от удивления, будто этот звук вырвался у него против воли. — Ты больной? Что ты там в своей безмозглой башке придумал опять? — Харука всплеснула руками, теряя остатки терпения. Её серые глаза, обычно холодные как сталь, сейчас были распахнуты в неподдельном изумлении. — Она в подробностях поведала ваш романтический вечер. Вдвоём, — наконец-то выдавил из себя метеор. Он устал бороться с этой ревностью, которая жгла его изнутри калёным железом. Он раздраженно опустился рядом с ней на диван, и даже не пытался посмотреть ей в глаза, боясь сорваться и наговорить лишнего — В подробностях, что мы репетировали Вивальди, и я завтра буду ей аккомпанировать на сцене? Ты про это? — голос Харуки стал ледяным. Это было уже слишком. Бред какой-то. — Нет… Про ваши объятия, и про то… какая ты бываешь горячая, — его собственный голос предательски дрогнул, сорвавшись на шёпот. Он смотрел прямо перед собой, в пустоту, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Значит, вы решили начать всё с начала? Она хоть Ятена предупредила... Вот к чему приводит женское коварство. Мичиру просто хотела вывести мужа на эмоции, поиграть на нервах, и теперь наверняка получала дома очень много внимания со стороны своего звёздного супруга. А то, что простодушный Ятен покажет сообщения Сейе, а тот, снедаемый паранойей, реально поверит в их содержание — об этом у неё и в мыслях не было. Это была всего лишь шутка, обернувшаяся катастрофой. Харука смотрела на него несколько долгих, тягучих секунд, переваривая услышанное. Вся её злость испарилась так же внезапно, как и появилась, уступив место холодной, всепрощающей усталости. Она покачала головой — не осуждающе, а скорее с грустным пониманием человеческой глупости и тупости. Подойдя к камину, она подбросила в огонь ещё одно полено. Пламя жадно лизнуло сухое дерево, выбросив сноп ярких искр в дымоход. — Ты придурок, Коу, — спокойно и абсолютно серьёзно произнесла она, поворачиваясь к нему. В её голосе больше не было ни капли раздражения, только бесконечная усталость, смешанная с жалостью к этому большому ребёнку. Она села рядом на диван, накрыв его сцепленные в замок руки своей тёплой ладонью. Её пальцы были сильными, но касались его удивительно мягко. — Между нами ничего нет уже почти шесть лет. И быть не может. Это всё в прошлом. А сегодня... Мичиру просто любит выводить так Ятена. Когда он думает, что у него есть соперница, он становится шёлковым на месяц вперёд. Женские игры. И такое происходит частенько. Знал бы, как она его выводила, когда мы общались через скайп… Сейя молчал, переваривая информацию, но червь сомнения всё ещё грыз его изнутри. — И ты действительно мне не изменяла с ней? — хрипло спросил он, не поднимая головы. Его лоб был нахмурен, между бровями залегла глубокая складка. Харука закатила глаза и издала звук, похожий на смесь стона и рычания. — Ещё одно такое слово, и я подумаю, что нужно вызвать тебе скорую. В психушке, похоже, сегодня потеряли одного из клиентов, — выдохнула она, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. — К тому, что ты бесшабешный идиот, вечно вляпывающийся во все неприятности, ты ещё и ревнивый параноик? Как же мне повезло-то… — иронично закончила она, свободной рукой взъерошив ему волосы на макушке. – Я тебе говорила уже, если не перестанешь так себя вести, что-то доказывать, не верить мне, я отправлю тебя далеко и надолго. Её насмешливый, но тёплый тон сделал то, чего не смогли бы сделать никакие слова объяснений. Сейя фыркнул, и на его губах против воли заиграла кривая, виноватая улыбка. Напряжение, сковывавшее его плечи чугунными оковами, окончательно покинуло тело, стекая вниз по рукам. Он поднял голову и наконец посмотрел на неё — прямо в глаза. В его взгляде, всё ещё затуманенном ревностью, теперь читалась безграничная благодарность за её бесконечное терпение. Он потянулся к ней и уткнулся лбом ей в плечо, крепко обнимая за талию. Его объятие было крепким, почти отчаянным, словно он боялся, что она исчезнет. — Я ревную тебя... ко всему миру, — глухо пробормотал он куда-то в мягкую ткань её пижамы. Голос звучал сдавленно. — Я знаю, что я идиот. Просто... когда я увидел эти сообщения после концерта... весь этот день был таким дерьмовым. — Весь день или последние пять минут? — поддела она его, но её рука уже гладила его по спине сквозь грубую ткань сценического пиджака, стирая невидимую пыль и успокаивая. Её пальцы чувствовали, как напряжены его мышцы под блестками и гримом. — Знаешь, Коу, вместо того чтобы нести бред, лучше бы вспомнил, что отсутствовал сегодня с раннего утра дома... — с вызовом проговорила она, и в её голосе появились игривые нотки. Ладонь перестала просто гладить и уверенно легла на ряд пуговиц. Она продолжала расстёгивать их одну за другой, медленно, дразняще, наслаждаясь своей внезапной властью над ним. Каждое её движение было пронизано ленивой грацией хищницы, которая точно знает, что добыча уже никуда не денется. — А я тут жду его... — прошептала она, и в этом шёпоте смешались упрёк и обещание. – Думаю, о нем… — Пять минут... — выдохнул он, признавая своё полное поражение. Его голос был хриплым, сорванным после концерта и крика ревности. Он подался вперёд всем телом, стремясь поймать её губы в свой плен, но в последний момент позволил ей уклониться, принимая правила игры. Он позволял ей доминировать, отдавал ей контроль. Позволяя раздевать себя здесь, на диване у остывающего камина, признавая свою капитуляцию перед её нежной силой. В этот миг ему не нужно было быть сильным или язвительным. Ему просто хотелось быть рядом с ней, чувствовать её тепло. И когда тяжёлый сценический пиджак наконец свалился бесформенной алой тряпкой на пол, парень замер, словно боялся спугнуть наваждение. Он откинулся назад, опираясь на руки, и заворожённо следил за её ладонями. Взгляд его потемнел, в нём плясали отблески огня из камина. Ему было невероятно интересно и трепетно ощущать эту смену ролей. Обычно именно он добивался её, распалял своими шутками и напором. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она сама проявляла инициативу, желая поскорее избавиться от вещей, ставших вдруг такими чужими и душными. Её пальцы скользнули по его груди, легко касаясь кожи там, где была расстёгнута рубашка. Она хотела притянуть его к себе как можно ближе, чтобы насладиться его жаром, который чувствовался даже сквозь оставшуюся одежду. Чтобы стереть с него запах чужих духов и сигаретный дым, заменив их своим собственным ароматом. И когда их губы наконец встретились, это был поцелуй-прощение. Глубокий, медленный, сладкий. Поцелуй, который говорил больше любых слов: «Ревнивый идиот», «Ты мой, ревнивый идиот». Она отстранилась лишь на мгновение, лишь для того, чтобы дотянуться до пульта от телевизора и выключить его. Гостиная погрузилась в лёгкий, уютный полумрак, освещаемый лишь слабым, умирающим светом от одного-единственного полена, которое почти догорело в камине. Этот мягкий сумрак был призван не столько создать интимную обстановку, сколько служить алиби — на случай, если Крис проснётся и поспешит искать своих родителей. Уж столько раз они практически попадались ему, еле успевая оторваться друг от друга в самый пиковый момент. Она продолжала доминировать, с упоением понимая, что Коу даже не пытается её останавливать. Позволяя стаскивать с себя рубашку, она с наслаждением ощущала, как её касания заставляют его замереть. Ладони скользили по его груди, прессу, животу, и она чувствовала еле уловимые вздрагивания его мышц под своими пальцами. А когда дело коснулось неизменного за столько лет жёлтого галстука сценического костюма, она просто стянула его, разматывая лёгким, отточенным движением. Но лишь для того, чтобы отомстить ему сполна. — Ты сегодня побил все мыслимые и немыслимые собственные косяки, хвостатый, — слишком возбуждённым, низким голосом проговорила она, ловя его ладони одним лёгким движением и закидывая их ему за голову. — Звучит слишком обещающе… — не чувствуя подвоха, проговорил он. Его взгляд был слишком затуманен страстью и усталостью, чтобы уловить подвох. Он смотрел на её лицо в полумраке и видел лишь обещание. Тем временем, пользуясь его уязвимостью перед ней, Тено легко сцепила свои руки между собой, плотно связав его запястья его же собственным галстуком над головой, надёжно лишая возможности прикоснуться к ней. — Обещающе… Да. Она наклонилась, нежно поцеловав его в губы ещё раз, а затем её ладонь дерзко скользнула вниз — с его груди до пояса брюк… слегка сжимая напряжённую выпуклость, за плотной тканью. Прикосновение было обещающим и дразнящим одновременно. От чего с его губ слетел еле уловимый стон. А потом она резко отстранилась, разрывая контакт так же внезапно, как и начала. — В следующий раз, когда подумаешь меня ревновать или устраивать что-то подобное, знай: я не прощаю просто так. Девушка усмехнулась — победно и хищно. — Спишь сегодня в гостиной. И не дав ему опомниться, быстро встала и направилась к лестнице на второй этаж. Её шаги были лёгкими и быстрыми. — Стерва ты, Тено. Самая настоящая стерва! — обиженно прорычал он ей вслед в пустоту гостиной, безвольно оседая назад на подушки дивана. Он дёрнул связанными руками, но узел был затянут на совесть. Он остался один: распалённый, с плотно сцепленными руками и болезненно давящими брюками от концертного костюма, глядя на догорающие угли в камине. — Спасибо, Хвостатый, за комплимент… — донеслось до него сверху её насмешливое мурлыканье, а затем раздался тихий, но отчётливый скрип двери в их спальню. И после этого — тишина. Он остался в полумраке, слушая, как затихают её шаги наверху. В камине с тихим треском рассыпалось на угли последнее полено, выбросив в дымоход сноп алых искр. Сейя откинул голову на спинку дивана и уставился в тёмный потолок. На его губах, вопреки всему, медленно расползалась совершенно идиотская, счастливая улыбка. Боль от ревности никуда не делась, но сейчас она была приправлена изрядной долей восхищения. — Чёртова гонщица... — прошептал он уже без злобы, скорее с усталым обожанием. Он снова подёргал узел. Галстук держал крепко. Он был в ловушке, распятый на собственном диване собственным сценическим реквизитом. Сейя глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и остудить разгорячённую кровь. Он оглядел гостиную. Тишина давила, но это была уютная, домашняя тишина. Он слышал, как где-то наверху скрипнула кровать под весом его девушки, как зашумела вода в душе. Дом снова наполнялся привычными звуками. Он закрыл глаза. Что ж, спать в гостиной — не самая худшая пытка. А эта маленькая месть... что ж, он это заслужил. И, пожалуй, запомнит этот урок надолго. Улыбка не сходила с его лица. Он был связан, унижен и абсолютно, безоговорочно растоптан. Но в тот же момент, его такая месть забавляла. Сама-то она осталась тоже не с чем, и по-любому глубокой ночью изменит свое решение, ведь огонь возбуждения, просто так не унять. Ему просто категорически нужен источник, чтобы погасить фитиль.

***

На следующий день вечерний свет уже золотил крыши города, когда к монументальному зданию Филармонии начал стекаться народ. Величественный фасад в стиле неоклассицизма, подсвеченный сотнями прожекторов, казался вырезанным из слоновой кости. Массивные дубовые двери распахивались, пропуская внутрь поток элегантной публики. Филармония дышала. Она всегда жила своей тайной жизнью, но именно в сумерки, когда последние лучи солнца гасли на золоченой лепнине потолка, её душа выходила из тени. Всё начиналось с фойе — огромного вестибюля, где воздух был густо замешан на ароматах духов, дорогой шерсти и едва уловимой нотке канифоли. Здесь звучал приглушенный гул сотен голосов, похожий на шум далёкого моря перед штормом. Люди стекались ручейками к гардеробу, оставляя у входа частичку своего уличного шума: стук каблуков по брусчатке, шуршание шин, обрывки телефонных разговоров. Но как только тяжёлые двери концертного зала захлопывались за спиной, этот мир отсекался, словно ножом. Наступала тишина. Внутри атмосфера была совершенно иной — торжественной и прохладной. Высокие потолки терялись в полумраке, откуда на зрителей взирали аллегорические фрески. Тяжелый красный бархат кресел партера контрастировал с блеском начищенного до зеркального состояния паркета на сцене. Воздух был густо замешан на ароматах дорогих духов, старой ткани обивки и едва уловимого запаха канифоли, который всегда витает за кулисами. Это была плотная, бархатная субстанция, наполненная ожиданием. В этой тишине зрительный зал превращался в тёмный сад, где каждое кресло было бутоном, готовым раскрыться навстречу свету. Тысячи пар глаз были устремлены на сцену — пустой прямоугольник света, который казался алтарём неведомого божества. И божество уже приближалось. И вот оно началось. Первая нота виолончели прозвучала так низко и глубоко, что её можно было не услышать, а почувствовать всем телом — она прошла сквозь пол, отозвалась дрожью в коленях и вибрацией в диафрагме. Это был голос самой земли. Вслед за ней вступили скрипки. Их звук был иным — острым, серебристым, он пронзал темноту зала тонкими иглами света и взлетал под самый купол, рассыпаясь там хрустальной пылью. Деревянные духовые добавили теплоту, их голоса напоминали запах старого дерева и меда, заполняя собой средние слои акустического пространства. Филармония пела. Её стены, облицованные специальными панелями, больше не были мертвым камнем. Они стали живыми мембранами, которые впитывали каждую вибрацию, насыщали её обертонами и возвращали слушателям многократно усиленной, очищенной от всего лишнего. Звук здесь обретал плотность и вес. В этом мире не существовало ничего, кроме звука. Забывались имена, должности, проблемы внешнего мира. Существовал лишь этот поток гармонии, текущий из-под смычков и пальцев музыкантов прямо в души людей. Каждый слышал что-то своё: кто-то видел картины детства, кто-то вспоминал первую любовь, а кто-то просто растворялся в безмятежном покое. Композиции сменялись, как и менялись музыканты. Ансамбли, Дуэты. Композиция за композициями. Громкий голос ведущей представлял композицию, представлял музыкантов. Сейя и Ятен сидели в ложе для почётных гостей. Сейя нервничал сжимая программку так, что побелели костяшки пальцев. Он видел, как его возлюбленная и её подруга выходят на сцену пятыми. Харука заняла своё место у рояля — чёрная фигура на фоне огромного инструмента. Она не изменяла себе, предпочитая строгий брючный костюм. Мичиру встала рядом со скрипкой. Струящееся атласное платье из темного щелка, выгодно подчеркивало ее фигуру. Волосы аккуратно убраны в легкую прическу, придавали ей слишком романтический вид. Свет софитов упал на них, превращая обычных людей в артистов. Сейя выдохнул. Сегодня он был просто зрителем, пришедшим поддержать свою женщину. А не звездой, хотя и улавливал постоянные взгляды в их сторону. Тем временем в пятом ряду партера происходила своя, привычная драма. — Макото, ты обещала! — прошипела Усаги, толкая локтем сидящую рядом подругу. Её глаза уже начинали предательски слипаться, хотя концерт ещё даже не начался. — Я не сплю, я медитирую... перед встречей с прекрасным, — сонно пробормотала Мако, чья голова медленно, но верно клонилась к плечу Рей. Ами, сидевшая рядом с ними, лишь тяжело вздохнула. Она единственная выглядела бодрой и заинтересованной, держа на коленях открытую биографию Вивальди. Самое интересное, Тайки предпочёл сесть с ней, все-таки с новоиспеченной женой, нежели в ложе с братьями. И это был отчаянный шаг. В ложи хоть защищали охранники, здесь его постоянно доставали с просьбой автографа или фотографии. И он был слишком культурным человеком, чтобы отказать. Лишь обреченно вздыхая. — Девочки, это же классика! Антонио Вивальди! «Времена года»! Это шедевр! раздался над его ухом, голос Ами. — Шедевр — это большая пицца с двойной порцией сыра, — проворчала Макото, окончательно заваливаясь на бок и используя плечо Минако как дополнительную опору. Та, впрочем, тоже уже пребывала в пограничном состоянии между явью и сном, тихонько посапывая. Дирижёр взмахнул палочкой, и зал погрузился в тишину. Первые аккорды прозвучали мощно и властно. Рояль Харуки заполнил собой всё пространство — это было наступление Зимы. Ледяной ветер, завывание бури, дрожь от холода. Пальцы гонщицы летали по клавишам с невероятной скоростью и точностью, передавая всю суровость и величие природы. И тут вступила скрипка Мичиру. Если рояль был самой стихией — холодной, неумолимой, то скрипка стала голосом человека внутри этой стихии. Тонкий, пронзительный звук прорезал плотную ткань музыки, словно луч солнца сквозь свинцовые тучи. Смычок порхал над струнами, выводя невероятно быстрые пассажи, имитирующие дрожь озябшего тела и стук зубов. Усаги, услышав эту бешеную, тревожную музыку, мгновенно выпрямилась. Сон как рукой сняло. Её глаза стали огромными. — Ого... — только и смогла выдохнуть она, забыв про усталость. Даже Макото приоткрыла один глаз, удивлённо вслушиваясь. Музыка бушевала. Скрипка и рояль сплетались в едином порыве, изображая борьбу человека с метелью. Зал слушал, затаив дыхание. Казалось, можно было услышать, как падает булавка. Когда последняя, затихающая нота повисла в воздухе и растворилась в полной тишине, прошла секунда, другая... А затем грянул гром. Аплодисменты обрушились шквалом. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!», не жалея ладоней. В пятом ряду иннеры переглядывались с абсолютно шальными глазами. — Вот это да... — протянула Макото, окончательно проснувшись. — Это было круче любого боевика! – Теперь вторила ей Рей — И совсем не скучно, — добавила Усаги, хлопая в ладоши так, что они заболели — Я же говорила. Это гениально. - Лишь. Ами удовлетворённо кивнула, улыбнувшись супругу. Тайки чуть не оглох от эмоциональной трели девочек. В сто первый раз пожалев, что не сел в ложе. Концерт продолжился. За их партией, продолжили следующие исполнители. Девушки лишь успели поклониться и скрыться за кулисами, куда уже устремились их мужчины, наплевав на остальной концерт. За кулисами, куда свет софитов уже не доставал, Харука прислонилась к прохладной стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Адреналин медленно покидал кровь, уступая место приятной усталости и звенящей пустоте — той особой тишине, которая наступает после того, как ты выложился на сцене без остатка. Она закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Если так можно сказать, она не зря согласилась на это выступление. Точно не зря. К ней подошёл Сейя. Он молчал, но его присутствие было осязаемым, как тепло от камина. Не говоря ни слова, он взял её руку — ту самую, что только что летала над клавишами, — и осторожно поднёс к губам. Его поцелуй был лёгким, почти невесомым, но для неё он прозвучал громче любых оваций. Они смотрели друг на друга в полумраке закулисья, и в этом взгляде читалось всё: извинение за вчерашнюю глупую ревность, и гордость за сегодняшний вечер. - Это было слишком чарующе. Я всегда знал, что ты у меня гениальна, но чтобы еще и на сцене… - Это бывает редко. – Нежно улыбнулась девушка, проведя ладонью по его щеке. – Будешь себя хорошо вести, я подумаю над тем, чтобы как-нибудь сыграть на вашем концерте. Но… - она сделала паузу, - если перестанешь меня ревновать к лучшей подруге. Первое отделение кончалось. Наступил онтракт, и люди поспешили кто в уборную, кто в буфет. В фойе публика медленно приходила в себя. Люди обсуждали услышанное, делясь впечатлениями. — Вы слышали эти пассажи? Это же технически невозможно сыграть! — А дуэт! Какое взаимопонимание! Словно они читают мысли друг друга... Иннеры пробирались сквозь толпу, всё ещё находясь под впечатлением. — Нет, ну вы видели? — Макото активно жестикулировала. — У меня мурашки до сих пор! — А я думала, классика — это скучно... — протянула Усаги, зевая, но теперь уже от обычного утомления дня, а не от скуки. Тайки лишь снисходительно посмотрел на свою восторженную жену Ами и легонько сжал её ладонь. Ради этой искры в её глазах стоило просидеть концерт в партере, отбиваясь от фанатов. — Поехали домой, — тихо проговорил метеор, наклоняясь к её уху. Его дыхание было тёплым на её холодной коже. — Кристофер всё равно с Хотару, домой она привезёт его через пару часов. Мы можем побыть вдвоём. — Думаю, да… — так же тихо, почти беззвучно, выдохнула она, отстраняясь от шершавой, прохладной стены кулис. Её пальцы, всё ещё подрагивающие от недавнего музыкального экстаза, нашли ладонь своего парня и крепко, почти до боли, сжали её. Они поспешили к запасному выходу, где в тусклом свете одиноких фонарей хищно поблёскивало её жёлтое «Феррари». Мирный гул выходящей из Филармонии вечерней толпы, смешанный с шелестом шин по мокрому асфальту и обрывками умиротворённых разговоров о высоком искусстве, внезапно оборвался. Воздух, ещё секунду назад пахнущий озоном после дождя и ночной прохладой, стал колким, как битое стекло. Температура упала на несколько градусов за один судорожный вдох. Сейя замер, не успев коснуться ручки двери машины. Его тело среагировало раньше сознания — каждый мускул напрягся до каменной твёрдости, а взгляд метнулся вверх, сканируя крыши соседних зданий. Харука почувствовала, как он застыл, превратившись в каменное изваяние, и проследила за его взглядом. Небо над городом, только что усыпанное мириадами холодных звёзд, начало стремительно темнеть, словно кто-то выплеснул на него банку густых чернил. Из-за крыш, со всех сторон одновременно, поползли тяжёлые, свинцовые тучи. Они не плыли по ветру, а именно ползли, пульсируя изнутри мертвенно-бледным, потусторонним светом. Этот свет не грел — он вымораживал душу изнутри, заставляя сердце сжиматься от первобытного, животного ужаса. — Они... — выдохнул Сейя. В его голосе звенела обречённая сталь. Из переулков и глубоких теней, словно материализуясь из самой тьмы, начали проявляться их силуэты. Это были уже не те неуклюжие монстры из торгового центра. Эти создания двигались плавно, почти грациозно и смертоносно. Они были сотканы из чистого льда и абсолютной стужи. Их тела напоминали острые кристаллы кварца, а вместо глаз горели две точки злобного синего пламени. Они не бежали — они плыли по воздуху в нескольких сантиметрах над землёй, бесшумно окружая площадь перед Филармонией плотным, непроницаемым кольцом. Паника вспыхнула мгновенно и ослепительно. Люди, только что обсуждавшие гениальный концерт, закричали. Началась давка. Кто-то бросился обратно к запертым дверям здания, другие в слепом ужасе пытались укрыться в своих машинах. В руке Коу материализовался его талисман. Лишь беглый взгляд по окружению — и он понял: лёд вновь сковывал всё вокруг. Замораживая стёкла автомобилей, аппаратуру у входа. Людей. Но эта же ледяная магия не давала энергии тьмы погасить их свет. Поэтому вспышке трансформации никто не смог помешать. — Fighter Star Power, Make up! Первый демон сорвался с места с невероятной скоростью, превратившись в размытое ледяное пятно. Воительница встретила его ударом. — Star Serious Laser! — Луч чистой энергии врезался в кристаллическое тело, раздробив его на тысячи сверкающих осколков, которые тут же растаяли в воздухе. Но это было лишь началом. Десятки других созданий устремились к ним сплошной стеной. Один из них, крупнее остальных в несколько раз, с массивной короной из острых ледяных шипов на голове, завис в воздухе чуть позади основной массы, наблюдая с холодным безразличием божества. И он отличался от безмозглых ём до этого. В нём чувствовался разум. Тактика. Словно это было нечто иное, куда более древнее и опасное. Демонов было слишком много. Один из них проскользнул сквозь брешь в обороне и устремился прямо к гонщице. Уран увернулась в последний момент, перекатившись по мокрой брусчатке, но когтистая лапа всё же задела её плечо, оставив на коже глубокий разрез. Рана мгновенно онемела от лютого холода. — Сволочь! — прорычала она, поднимаясь на ноги и формируя в ладони космический меч. Ледяной лидер наконец решил вступить в бой лично. Он медленно поднял руку, увенчанную шипами, и из его ладони вырвался гигантский шипастый шар чистой замораживающей энергии. Он летел не быстро — он летел неотвратимо, издавая звук, похожий на треск ломающегося вечного льда толщиной в милю. Воительница развернулась на месте, готовая принять удар на себя. Она видела траекторию полёта и понимала страшную правду: Уран не успеет уклониться. Времени просто не будет. Его не оставалось ни на что. И она сделала лишь одно движение — рванула наперерез удару. — Только не в неё… — успела прошептать Воительница за мгновение до столкновения. Яркая вспышка ослепила обоих воинов... и погасла, наткнувшись на невидимую преграду. Огромная стена прозрачного энергетического поля накрыла всю площадь под куполом идеальной полусферы, отразив атаку лидера демонов прямо в него самого. Шипованный шар взорвался прямо перед лицом гиганта, рассыпавшись безвредной пылью. На крыше соседнего здания стояла одинокая фигура. Длинные тёмные волосы развевались на ветру неестественно ровно. Плутон медленно опустила свой трёхглавый посох. — Мы чуть не опоздали, — её спокойный голос прозвучал так ясно и мощно в наступившей тишине, будто она стояла рядом с ними на брусчатке. — А теперь делайте то, ради чего вы здесь. Защищайте людей. Я сдержу их главного. Она исчезла так же внезапно, как и появилась — лишь тёмная тень мелькнула в воздухе — переместившись прямо к ледяному гиганту. Битва началась заново, но теперь у них появился шанс. И этот прекрасный вечер окончательно превратился в поле боя под свинцовым небом. И плюс ко всему, с запоздалой реакцией из-за концерта к ним спешили все остальные: вспышки света от новых трансформаций озаряли горизонт одна за другой — Марс с её огненными птицами, Юпитер с хлыстом из молний... И все остальные… Но главное, Сейлор Мун, сжимающая длинный жезл. Они тут же вступали в бой. И сегодняшний перевес становился в пользу сенши. Ощутив численное превосходство врага и появление Лунной принцессы, король Ледяных демонов издал беззвучный рык ярости и исчез в сполохе морозного тумана, оставляя вместо себя несколько десятков своих помощников для прикрытия отступления. И началась бешеная битва стихий: лёд против огня и молний под аккомпанемент далёких полицейских сирен и криков разбегающейся толпы