Власть разума

Он выжимал длинные мокрые волосы в полотенце, улыбаясь слишком счастливой улыбкой, глядя на свою девушку с удивлением, которое давно не появлялось на его лице. На часах было уже начало восьмого, скоро должен был проснуться их ребёнок, а им самим предстояло разъехаться по своим делам: ему — на съёмки клипа той самой новой песни о любви, которой они заканчивали концерт, а ей — на тренировку перед выездными соревнованиями в Китае. Она уезжала на все выходные, оставляя впервые Кристофера на Сейю. В надежде, что у папаши все же есть мозги. — Что с тобой сегодня было? — всё же спросил Сейя, откидывая полотенце и принимаясь расчёсывать свои непослушные вихры, собирая их в низкий хвост и перевязывая атласной белой лентой. — Чтобы три раза за утро... Нет, я не жалуюсь, наоборот, просто удивлён. — На его щеках всё ещё горел романтический румянец, а дыхание только-только пришло в норму. И он был прав. Харука разбудила его около пяти утра, совсем не детскими касаниями, увлекая за собой... А потом ещё раз. И еще раз в душе... И это было на неё не похоже. Но всё это время она молчала, почти не реагируя на его слова и ласки, заставляя Коу сомневаться в самом себе. — А тебе не всё равно? — блондинка усмехнулась, встряхивая такими же мокрыми волосами. Она застегнула молнию на куртке от спортивного костюма, пожимая плечами. Она колебалась, не зная, говорить ему или промолчать. Ведь это были только её заморочки, он к ним никакого дела не имел.  — Тено? Что-то случилось? — он так же откинул волосы за спину и подошёл ближе, задумчиво покосившись на неё. — Сегодня, ровно шесть лет, как я возненавидела твоего брата, — задумчиво проговорила она, усмехнувшись каким-то своим мыслям. В её усмешке не было веселья, лишь холодная сталь. — Шесть лет назад Мичиру предложила расстаться. Сейя замер. Его рука с расчёской остановилась на полпути. Он знал об их разрыве, все знали, все видели, что происходило с ней тогда, но никогда не вдавался в подробности. Для него это всегда была просто констатация факта из прошлого. Как именно Ятен заполучил Мичиру, вырвав ее из многовековых отношений с Харукой, было загадкой. И в подробности никто не вдавался, боясь гнева блондинки. — Тогда логично. Хоть и обидно. Ты прям, использовала меня. Я не жалуюсь, но это обидно. — Он с нарочитой небрежностью откинул на кровать и второе полотенце, которое было на его поясе, и поспешил надеть приготовленные вещи. Его движения были резкими, но в них сквозила какая-то мальчишеская, уязвлённая гордость. Он натянул белоснежный костюм, идеально сидящий на его атлетичной фигуре, и начал застёгивать алую рубашку, цвет которой напоминал о его любимом сценическом костюме. — Твои проблемы, хвостатый, — фыркнула Харука, не меняя расслабленной позы. — Если бы мне предложили на выбор отношения с тобой или вернуть отношения с ней, как ты думаешь, чтобы я ответила? — Отношения с Мичиру, — без раздумий ответил Сейя. Слова сорвались с его губ так легко и быстро, что он сам удивился. Это был честный ответ, хоть он и унижал его мужское эго. Он всегда знал своё место в её сердце. Харука лишь хмыкнула, принимая этот ответ как должное. Но она не закончила. — А если бы тебе предложили отношения со мной? Или Усаги вдруг бросилась к тебе на шею. Что бы ты выбрал сам? Сейя замер. Его пальцы перестали возиться с запонками. Он поднял на неё взгляд, в котором на секунду промелькнула вся боль их общего прошлого. — Оданго… — так же тихо, без тени сомнения или пафоса, проговорил он. Это было имя, а не ответ, но в нём заключалось всё. – Но это был бы мой выбор, если бы вопрос был задан до комы. До того, как я понял, что такое настоящее счастье. Сейчас… я бы выбрал тебя. Он сделал шаг к ней, его взгляд стал серьёзным и глубоким. Блондинка усмехнулась, но эта усмешка была горькой. — Боюсь, ты разочаруешься во мне, Хвост, — её голос прозвучал глухо. Она отвела взгляд и посмотрела в окно, на просыпающийся город. — Я бы выбрала её в любом случае. В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Сейя смотрел на её точёный профиль, на упрямую линию подбородка, и понимал. Понимал всю глубину этой связи, которая была сильнее времени, смерти и любых обстоятельств. Это была не просто любовь. Это была судьба, выкованная в битвах и потерях. Он ничего не ответил. Что тут можно было сказать? Любые слова прозвучали бы фальшиво или банально. Он просто подошёл к ней вплотную и молча обнял со спины, зарываясь лицом в её всё ещё влажные, пахнущие шампунем волосы. — Тогда нам повезло, что мы есть друг у друга сейчас, — прошептал он ей на ухо, вкладывая в эти слова всю свою нежность и надежду. Она накрыла его руки своими — сильными, привыкшими к рулю, — и на секунду прикрыла глаза, принимая эту молчаливую поддержку. Но затем так же мягко, но решительно высвободилась из объятий. Она сделала шаг к двери, но остановилась, не оборачиваясь. — Возможно… не факт, — бросила она глухо, и в этих трёх словах было больше горечи и одиночества, чем в самом громком крике. И не говоря больше ни слова, она поспешила выйти из комнаты. Её шаги были быстрыми и тяжёлыми. Она спустилась вниз по лестнице, даже не заглянув на кухню. Не позавтракав, не выпив свой утренний кофе, она на ходу схватила куртку с вешалки, нажала кнопку на пульте, выгоняя свою жёлтую Феррари из гаража, и уехала в серое утро раннего Токио. Наверху осталась лишь тишина. Внизу, в гостиной, Сецуна уже была на месте. Она приехала пораньше, чтобы посидеть с Крисом, пока родители будут заняты. Услышав грохот гаражных ворот и яростный рёв мотора Феррари, она лишь молча покачала головой. Хранительница времени прекрасно знала, что значит двадцать девятое сентября для гонщицы. Это был незаживающий шрам на её душе, день, когда её собственный мир рухнул, оставив после себя лишь пустоту и эхо чужой боли. А когда немного озадаченный и расстроенный Сейя спустился следом через несколько минут, она встретила его сочувственным, всепонимающим взглядом. Она ничего не сказала. Слова были излишни. Она, просто молча, кивнула ему в знак молчаливой поддержки и понимания. И выгоняя следом своё коричневое Ауди, Сейя хмурился ещё сильнее. Он был слишком погружён в свои мысли о её словах — «не факт». Эта короткая, холодная фраза эхом отдавалась в его голове, пульсируя в такт с бешеным ритмом сердца. Она звучала как приговор их счастью, как сомнение, которое он не мог развеять. Эта мысль жгла его изнутри, заставляя хмуриться и крепче сжимать руль. Он был слишком погружён в себя, чтобы думать о дороге. Поэтому он гнал через весь город, проскакивая светофоры и обгоняя медлительные машины, нажимая педаль газа до упора. Скорость была его единственным способом выплеснуть эту глухую, бессильную ярость и обиду. Он гнал не в студию, а от этих мыслей, но они сидели у него в голове, как заноза, которую невозможно вытащить. «Не факт». Что, если она права? Что, если всё это — лишь ее возможность забыться. Заклеить огромную дыру в душе. А у него-то чувства настоящие. А у нее? Она ни разу не говорила, что любит. Ни разу.

***

 Шесть лет назад.

Осень. Конец сентября. Вопреки календарю, стояла жаркая, душная погода, словно лето никак не хотело уступать свои права. Воздух был тяжёлым и неподвижным, а начинающая желтеть листва казалась поникшей от зноя. Но с моря всё чаще долетал первый, по-настоящему осенний ветер — холодный и солёный, обещавший скорое избавление от жары и приносящий с собой запах перемен. Её не было в Токио целых три недели. Ужасные, выматывающие соревнования в Америке, где каждый заезд был похож на битву не на жизнь, а на смерть. Тяжёлый кубок, который с таким трудом пополнил её копилку побед на Формуле-1. Три долгих, бесконечных недели без возможности нормально поговорить с любимой девушкой. Связь была ужасной, расписание — адским. А как хотелось прикоснуться к ней, почувствовать тепло её кожи, зарыться пальцами в шелковистые волосы. А как хотелось… как хотелось просто обнять её и стоять так вечность, забыв обо всём мире. И вот теперь, открывая дверь их коттеджа своим ключом, щурясь сквозь солнечные очки от непривычно яркого утреннего солнца, Харука Тено блаженно улыбалась. Она дома. Скинув в сторону спортивную сумку и чемодан прямо в прихожей, даже не заботясь о том, чтобы убрать их на место, она прошла вглубь дома. Её шаги были полны нетерпеливой энергии. — Мичиру? Почему ты не встретила меня в аэропорту? — задумчиво и как-то по-детски обидчиво протянула она, заглядывая на кухню. — Я же звонила, сказала примерное время… Она осеклась. Мичиру стояла у кухонного стола к ней спиной, но её поза была напряжённой, взбудораженной. Она сжимала в руке телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Прости… я перепутала время прилёта, — постаралась правдоподобно соврать аквамариновая красавица. Она говорила быстро, немного сбивчиво. Не оборачиваясь, она положила телефон на стол экраном вниз, как раз в тот момент, когда он снова коротко пикнул, оповещая о новом сообщении. Экран погас, скрывая текст от чужих глаз. — Да ты знаешь расписание лучше меня, — с лёгкой, игривой укоризной протянула блондинка. Её усталость как рукой сняло. Одним лёгким, плавным движением она преодолела расстояние между ними, притягивая девушку к себе. Её руки скользнули на талию Мичиру, а затем жадно накрыли её губы своими, вырывая долгожданный поцелуй. Тот самый поцелуй, о котором она мечтала все три недели, который заставлял сердце ускорять ритм до гоночных оборотов, а горячее, тягучее тепло волной пробуждалось внизу живота. Мичиру отвечала. Её губы были мягкими и знакомыми, но... как-то неуверенно. Вяло. Словно её мысли и чувства были где-то далеко. Словно она боялась этого поцелуя или раздумывала о чём-то своём, не в силах полностью отдаться моменту. И в эту секунду, словно насмехаясь над их хрупкой близостью, телефон на столе вновь протяжно завибрировал. Кайо вздрогнула в её руках, словно её ударило током. Она замерла, буквально окаменев. Харука почувствовала, как тело девушки под её ладонями превратилось в камень. Поцелуй прервался сам собой. Харука медленно отстранилась, но не отпустила Мичиру из объятий. Она заглянула ей в лицо, и то, что она увидела, ей совсем не понравилось. Щёки девушки пылали, но не от страсти, а от стыда или страха. В её глазах плескалась паника. — Кто это? — голос гонщицы прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как удар хлыста. Она не смотрела на телефон. Она смотрела только на свою скрипачку, и в её серых глазах начал разгораться нехороший, холодный огонь. Мичиру вырвалась из её объятий и сделала шаг назад, словно боясь этого огня. Она судорожно сглотнула. — Это... это по работе. Менеджер. Насчёт завтрашнего интервью... — её голос сорвался, звуча фальшиво даже для её собственных ушей. Телефон пикнул ещё раз. Сообщение пришло. Ложь повисла в воздухе, густая и удушливая, как предгрозовой воздух. Харука медленно перевела взгляд с лица любимой на чёрный экран телефона, лежащего на столе. — Интервью в шесть утра? — всё так же тихо и пугающе спокойно спросила она. — Он что, не мог написать это в рабочее время? Или ты дала ему свой личный номер для таких дел? Мичиру молчала, кусая губы и опуская глаза. Ответ был ясен без слов. Она не понимала, что сейчас ей делать. Паника ледяной рукой сжимала горло, мешая дышать. Ведь этого момента она боялась больше всего на свете. Она понимала, что влюбилась в другого человека. Случайно. Почти незаметно. Это началось как игра, как химия на репетициях, где они, изображая взаимные чувства между скрипкой и синтезатором, вжились в роли слишком сильно. Три недели без Харуки, её бесконечных гонок и командировок, стали катализатором. Эти долгие, пустые вечера, когда тишина в коттедже давила на уши, а экран телефона становился единственным окном в мир. И эти три недели всё расставляли по своим местам, неумолимо и жестоко перенося её отчаянное желание быть с Харукой... на отчаянное желание быть с Ятеном Коу. Его сообщения приходили всё чаще. Сначала — деловые вопросы по аранжировке. Потом — «просто узнать, как ты». А затем — ночные разговоры, полные недосказанности и скрытого смысла. Его внимание было требовательным, собственническим. Оно жгло её изнутри, заставляя чувствовать себя живой, желанной, но одновременно — предательницей. И этот двойной страх — потерять новую искру и причинить боль той, кого она любила годами, — парализовал её. Она стояла, не в силах поднять глаза на блондинку чувствуя, как тишина в кухне становится оглушительной. Телефон на столе снова завибрировал, и этот звук показался ей выстрелом. — Ответь, — голос Тено прозвучал глухо и безжизненно. В нём не было ни крика, ни упрёка. Только бесконечная, космическая усталость и холод, от которого стыла кровь. — Я хочу знать, кто он. Мичиру вздрогнула, как от физического удара. Её мир, который всего минуту назад был наполнен теплом возвращения и предвкушением, рушился, обращаясь в пыль. Она подняла на Харуку глаза, полные слёз. В них плескался ужас от содеянного и жалкая, бесполезная мольба о пощаде. Но она знала, пощады не будет. Это она понимала яснее всего. — Ты знаешь... наверное, это должно было когда-то случиться… — тихо, безжизненно проговорила девушка. Ноги предательски подкашивались от волнения и страха, и она, чтобы не упасть, неловко обошла стол и опустилась на стул, просто для опоры. — Что должно было случиться? — голос Харуки был ровным, почти механическим. Наверное, она даже в глубине души уже начинала понимать смысл этих слов. Хоть и боялась себе в этом признаться до последнего. — Харука… Я люблю тебя. Очень сильно, ты это знаешь… — Мичиру пыталась поймать последнюю соломинку, её голос сорвался на тяжёлый, прерывистый вздох. — Я тоже тебя люблю. Ты — главный человек в моей жизни, — проговорила блондинка, и её голос предательски дрогнул, сорвавшись на лёгкое заикание. — Но… — Мичиру не могла продолжать, ком в горле мешал говорить. — Но? — эхом отозвалась Харука, словно подталкивая её к краю пропасти. — Я влюбилась… Понимаешь? — наконец выдохнула Мичиру. Это было признание. Не оправдание, не просьба понять, а просто констатация факта, который разрушал их мир. Она смотрела на Харуку, и слёзы наконец хлынули по её щекам. Она ждала чего угодно: крика, пощёчины, гнева. Но Тено просто стояла и смотрела на неё. А затем её лицо, до этого бывшее маской из камня, дрогнуло. По щеке самой гонщицы скатилась одинокая слеза. — В кого? — это был уже не вопрос. Это был приговор. Мичиру закрыла глаза, её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. — В Ятена... — прошептала она в пустоту. В ту же секунду телефон на столе снова завибрировал, оповещая о новом сообщении. Звук был оглушительным. Гонщица медленно перевела взгляд на чёрный экран, а затем снова на Мичиру. В её глазах не было больше холода. Там была лишь всепоглощающая боль и пустота. Она ничего не сказала. Просто развернулась и пошла к выходу. Каждый её шаг отдавался гулким эхом в повисшей, звенящей тишине. Она шла медленно, механически, словно каждый шаг давался ей с невыносимым трудом, будто она шла не по паркету, а по вязкой, засасывающей трясине. Схватить ключи от мотоцикла, которые всегда лежали на тумбочке у двери. Пальцы сжали холодный металл, и это было единственное реальное ощущение в мире, превратившемся в кошмар. Забыть про шлем. Или специально наплевать на него. Терпеть. Молчать. Не сорваться. Не закричать. Не разбить кулаки о стену. Слышать собственное имя, срывающееся с любимых губ вдогонку — «Харука, пожалуйста, постой! Харука!» — но не реагировать. Сделать вид, что оглохла. Что сердце не разрывается на части от этого голоса. Больше не реагировать. Ей нужна сейчас лишь скорость. Только скорость и ветер. Она вылетела из дома, не закрыв за собой дверь. Рёв мощного мотора разорвал утреннюю тишину пригорода, как вопль раненого зверя. Она не стала выезжать на трассу. Вместо этого она погнала мотоцикл по узким прибрежным дорогам, где асфальт извивался змеёй, а повороты требовали предельной концентрации. Ветер бил в лицо, сдирая слёзы со щёк и высушивая их раньше, чем они успевали скатиться. Это была её стихия. Здесь, на грани, когда колёса едва касались асфальта в крутом вираже, боль отступала. Её заменял чистый, животный инстинкт выживания и адреналин. Каждый поворот был испытанием, каждый обгон — вызовом. Она гнала так, словно пыталась обогнать саму себя. Обогнать ту Харуку, которая осталась стоять на кухне с разбитым сердцем. Гнала, чтобы ветер выдул из головы слова «я влюбилась». Гнала, чтобы физическая боль от напряжения мышц заглушила ту невыносимую агонию в груди. Она гнала в никуда, оставляя за собой лишь шлейф пыли и рёв мотора, который был громче любого крика. Вернулась она тогда только к ночи. Грязная, в дорожной пыли, с глубокими ссадинами на руках и со сбитыми в кровь костяшками пальцев — видимо, в какой-то момент злость взяла верх, и она ударила по рулю. Ей приходилось трижды заезжать на заправку, просто отдавая себя на волю скорости и ветра, пытаясь физически измотать себя до полного бесчувствия. И если бы произошло ДТП в тот момент, ей было бы просто насрать. Исчезнуть в огненном шаре казалось не худшим выходом из той пустоты, что разверзлась внутри. В окнах коттеджа горел свет. Тёплый, уютный свет, который сейчас казался ей чужим и враждебным. Открывая дверь своими ключами, она лишь сильнее нахмурилась, впервые за этот день, стараясь скрыть глаза. Красные, воспалённые от пыли, ветра и даже не выплаканных ни разу слёз, они выдавали её с головой. Она сбрасывает тонкую, пропахшую дорогой спортивную куртку, и с силой отпинывает ногой так и стоящий возле двери свой чемодан. В гостиной её встречают две пары глаз. Это была Хотару, которая ещё жила в коттедже аутеров, учась в институте, и Сецуна, которая, видимо, приехала поддержать свою подругу. — Её нет? — только и смогла проговорить гонщица. Это был не вопрос, а сухое, горькое уточнение. Голос звучал хрипло, словно сорванный от крика, которого так и не случилось. — Она, молча, собрала вещи ещё днём, — тихо проговорила Хотару. В её глазах плескалось сочувствие и тревога. Она резко подалась вперёд, обнимая свою «папу», пытаясь передать ей хоть каплю своего тепла. — Но тебя ждёт письмо в твоей комнате, — так, же тихо и бесцветно добавила Сецуна, качая головой. Она видела всё. Видела эту агонию и понимала, что слова сейчас бесполезны. — Я удосужилась даже объяснений в письменном виде. Как мило, — хрипло съязвила блондинка. В её голосе не было ни сарказма, ни обиды — только смертельная усталость. Она отстранилась от Хотару, коротко кивнула Сецуне в знак благодарности и медленно, побрела в свою комнату. Письмо лежало на подушке. Белый конверт без единой надписи. Харука взяла его в руки, но не спешила открывать. Она просто стояла посреди комнаты, сжимая в руке этот кусок бумаги, который хранил в себе конец её мира. Ей потребовалось несколько минут и глоток воды из-под крана в ванной, чтобы дрожащими пальцами надорвать конверт и достать несколько сложенных вдвое листов. Это было не просто письмо. Это был прощальный шедевр Мичиру. Каждая строчка была написана каллиграфическим почерком, каждый иероглиф — идеально выведен. Никаких клякс от слёз. Никаких помарок. Холодное, выверенное совершенство, которое ранило сильнее любой пощёчины. Харука начала читать, и каждое слово вонзалось в её сердце раскалённым ножом. «Харука... если ты это читаешь, значит, я уже ушла. Я знаю, что поступаю жестоко, оставляя письмо вместо разговора, но я бы не смогла сказать тебе всё это в глаза. Я люблю тебя. Это правда. И я всегда буду любить тебя как друга, как часть моей души. Но сколько это может продолжаться? И это будет по кругу. Пока мы защищаем лунную семью, из перерождения в перерождение. Навечно. Наши прошлые жизни не дают нам возможности прожить эту иначе. Сецуна сказала мне несколько дней назад, что если бы не Галаксия четыре года назад, всё было бы как всегда. Метеоры бы никогда не прилетели на Землю. И мы бы не познакомились. И не было бы шанса прожить хоть одну жизнь по-другому. Понимаешь? Ты самый главный человек в моей жизни, и это навечно. Только сейчас я действительно запуталась, понимая, что хочу быть с ним как со спутником жизни... Впервые. То, что я чувствую к Ятену... это другое. Это страсть, это огонь. С ним я чувствую себя... живой по-новому. Впервые я хочу семью. Возможно, даже в будущем детей. То, чего никогда не могло быть у нас. Я знаю, что предаю нас обеих. Я ненавижу себя за эту боль, которую причиняю тебе. Но я должна быть честной с собой и с тобой. Я сделала свой выбор. Прими его, пожалуйста. Ты нужна мне как воздух, я не смогу жить, если ты не простишь меня. Но дай мне этот шанс. Изменить эту ветку вечного принадлежания тебе. Дай мне... дай нам... жить так, как мы решили. Сегодня я заберу часть вещей. Если позволишь, на днях заберу остальное. Пока мы сняли квартиру. Ятен тоже ушёл из дома. Сейя с Тайки тоже не приняли его выбор. И у них тоже есть причина. Как я принадлежу всегда тебе, Ятен всегда принадлежал Оливии… Но только разница в том, что принцесса приняла этот выбор. Почему не примешь ты?» Харука дочитала до конца и уронила листы на пол. Они рассыпались по ковру белыми бабочками, символизируя ушедшую красоту их отношений. Она смотрела на них невидящим взглядом, а затем медленно опустилась на пол возле кровати, спиной облокачиваясь на неё. В глазах потемнело. Их предательски щипало от непролитых слёз, но она никогда бы не позволила себе заплакать. Единственная слеза, скользнувшая по щеке там, на кухне, итак обнажила слишком много. Она не заплакала. Вместо этого из её груди вырвался тихий, сдавленный стон — звук абсолютного, опустошающего поражения. Звук сломанной души. Она закрыла лицо руками, теряя себя в ночной темноте, пока за окном не забрезжил холодный рассвет. С этого дня её мир был полностью разрушен. И через месяц, получив второй белоснежный конверт с красивой праздничной открыткой-приглашением на их свадьбу, она лишь молча вздохнула в пустоту. Пятое декабря. стал датой её личного апокалипсиса. Начавшегося двадцать девятого сентября. И она, как верный пёс, которого хозяин выгнал из дома, но которому всё ещё бросают кость, пошла. Она стояла в переполненном зале, чувствуя на себе косые взгляды, ловя расстроенные и сочувственные вздохи подруг. Усаги плакала в углу, сжимая руку Мамору. А Харука просто молчала. Просто стояла, прямая и холодная, словно ледяная статуя, принимая поздравления, предназначенные другой паре. Она была тенью самой себя — той яркой, взрывной гонщицы, которой все восхищались. Она улыбалась, когда это требовалось по этикету, произносила заготовленные слова благодарности, но внутри была лишь звенящая пустота и эхо слов: «Почему не примешь ты?». Принцесса Оливия приняла выбор своего Целителя с мудростью тысячелетий. А Харука Тено... она просто научилась носить свою боль как броню. Спрятать её так глубоко, чтобы никто, даже самые близкие, не могли увидеть, что от неё осталась лишь оболочка. Банкетный зал сиял огнями. Один из самых дорогих ресторанов Токио был арендован целиком. Больше ста пятидесяти приглашённых гостей в смокингах и вечерних платьях создавали ровный, монотонный гул. Выездная регистрация прошла безукоризненно — не по строгим японским традициям, а скорее по европейским меркам, элегантно и современно. И вот она. Мичиру. Она сияла. Она и раньше была совершенством, высеченным из аквамарина и морской пены, но сегодня... сегодня это было произведение искусства. Шедевр. Нереальный шедевр. Белоснежное пышное платье с корсетом идеально облегало её фигуру, а короткая фата не скрывала, а лишь подчёркивала изящную линию шеи и счастливую, хоть и немного нервную улыбку. От одного взгляда на неё у Харуки подкашивались ноги, и терялся дар речи, который она годами тренировала для интервью. За весь этот бесконечный вечер, полный музыки, смеха и поздравлений, Мичиру ни разу к ней не подошла. Ни разу. Она удосужилась даже не бросить прямого взгляда в её сторону. Они боялись смотреть друг на друга через весь зал. Стоило их взглядам пересечься — и вся хрупкая иллюзия этого праздника разлетелась бы вдребезги. Одной было невыносимо больно видеть чужое счастье, построенное на руинах её собственного. Другой было мучительно стыдно за то, что она стала причиной этой боли. Они существовали в одном пространстве, как две планеты на разных орбитах, связанные невидимой, но чудовищно болезненной гравитацией. И эта свадьба была не праздником начала новой жизни, а холодной печатью на приговоре их прошлому. В какой-то момент, она не выдержала, поспешив выйти на балкон в банкетном зале. Руки с силой вцепились в ограждение, а пылающее лицо, ощутило нежные касания ветра — Ты как? — серьёзный, задумчивый и очень тревожный голос Мамору раздался совсем рядом с ней. Он вышел следом, бесшумно прикрыв за собой стеклянную дверь, отрезая звуки праздничного веселья. Мамору, как и она сама, никогда не пил. Поэтому он знал наверняка: в вине его подруга топить грусть не будет. И до последнего будет держать всё в себе, пока не сломается. — Терпимо, — чуть наклонив голову набок и улыбнувшись лишь уголками губ, ответила девушка. Улыбка была вежливой, пустой маской для внешнего мира. — Я был уверен, что ты не придёшь, — признался он, становясь рядом у перил и тоже глядя на огни ночного Токио. — Да почему? Это бы расстроило её, — Харука дёрнула плечом, словно отмахиваясь от невидимой мухи. Ей было душно. Даже на ледяном декабрьском балконе ей не хватало воздуха. Она поспешила расстегнуть верхнюю пуговицу на своей парадной рубашке и ослабить узел тонкого галстука. — Хотару жалуется, ты совсем не бываешь дома. Приходишь только поздно ночью, когда она уже спит, — продолжил Мамору, не сводя с неё внимательного взгляда. Он видел эту броню насквозь. — Она пожаловалась вам? Как мило, — хмыкнула блондинка, но в её голосе не было, ни капли тепла. — Не бери в голову. У меня просто очень много работы. Подготовка к сезону, новые спонсоры... Нужно пахать днём и ночью, чтобы доказать, что я ещё чего-то стою. Это была ложь. Удобная, привычная ложь. Работа была единственным местом, где можно было вымотать себя физически до такой степени, чтобы, вернувшись домой, рухнуть в кровать и мгновенно провалиться в сон без сновидений. Сон, который не приносил отдыха, но хотя бы давал передышку от мыслей. Она снова сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Боль была реальной. В отличие от всего происходящего внутри этого сверкающего зала. — Доказывать нужно не им, Харука, — тихо сказал Мамору, кладя свою тёплую ладонь поверх её судорожно сжатого кулака. — А себе. Но доказывать, что ты достойна счастья, а не того, чтобы гнаться за ветром, пока не сгоришь. Тено медленно разжала пальцы и посмотрела на него. В её глазах, обычно холодных и непроницаемых, на мгновение промелькнула такая бездна отчаяния, что Мамору невольно задержал дыхание. Но секунда прошла, и знакомая ледяная маска вернулась на место. — Не боишься оставлять Усаги одну? — сухо спросила она, отворачиваясь к городу. Ей хотелось задеть его. Не специально, не со зла. Просто её собственная броня давала сбой, и острые осколки этой защиты ранили всех вокруг. — В обществе второго Хвостатого. Вдруг это у них семейное? Брюнет тихо усмехнулся, оценив попытку сарказма. Это было лучше, чем глухое молчание. — Ты про Сейю? — улыбнувшись проговорил он, глядя на огни мегаполиса. — Он давно напился и свалил куда-то с Эюми Уширо, какая-то модель. Девочки говорят, зная его, точно уединились они не песни послушать… Харука фыркнула, но в этом звуке послышалось слабое подобие её прежнего презрительного смеха. — Господи, всегда знала, что они придурки. Но чтобы настолько озабоченные... А третий как? Тайки? — Он очень хороший, — уверенно ответил Мамору, и в его голосе прозвучала отеческая теплота. — Наша Ами за его спиной в полной безопасности. Более того, я бы сказал, что он за ней как за каменной стеной. Они помолчали, слушая гул города внизу. Напряжение между ними немного спало, уступив место усталому пониманию. — Пойдём обратно? — наконец спросил принц, нарушая тишину. — Кажется, там кричат что-то про букет невесты. Сто процентов Усаги будет первая. У нас же в первых числах июня тоже свадьба Гонщица ничего не ответила, лишь коротко кивнула. Она бросила последний взгляд на свои побелевшие костяшки, где остались полукруглые следы от ногтей, и решительно застегнула пуговицу на рубашке. Пора было возвращаться в клетку. Пора было снова стать идеальной подругой, которая счастлива за новобрачных. Она толкнула тяжёлую стеклянную дверь, пропуская Мамору вперёд, и шагнула следом в тепло, свет и невыносимо громкую музыку. Её лицо тут же осветилось безупречной, вежливой улыбкой, когда кто-то из гостей окликнул её по имени. Никто не должен был знать, что минуту назад эта женщина была готова рассыпаться на части от боли. Но они не помирились тогда. Пустота и звенящая тишина в её душе продолжались. Они стали её вечными спутниками, заменив собой смех Мичиру и тепло её рук. Пришло Рождество, пришёл Новый год. Прошла долгая, холодная зима, сменилась робкой, обманчивой весной. А за это время рана в груди гонщицы так и не затянулась. Она не становилась меньше или тупее. Харука лишь научилась жить с этой ноющей болью, превратив её в часть себя, как шрам на сердце. На встречах с девочками она делала вид, что всё в полном порядке, натягивая на лицо маску беззаботности. При совместных встречах, где были все, она... Точнее, делала вид, что совершенно не замечает её. Смотрела сквозь, словно Мичиру была лишь призраком из прошлой жизни. И как же хорошо, что именно в это мёртвое для неё время нападений демонов не было — у неё просто не осталось бы сил сражаться. Единственной отдушиной, единственным способом почувствовать хоть что-то, кроме ледяного оцепенения, стал трек. Вот где она перестала себя щадить. Совсем. Она соглашалась даже на такие заезды, которые по телевизору было страшно смотреть потом даже самой. Гонки на выживание, где противники, казалось, старались не обогнать, а убить друг друга. Где болиды взрывались, разлетаясь на куски об ограждения, а мотоциклы, визжа шинами, вылетали за пределы трассы в гравийные ловушки. Ей было плевать. В эти моменты, когда скорость зашкаливала, а риск был смертельным, жизнь внутри неё снова начинала биться. Жизнь замерла в её понимании, превратилась в серую рутину. Но здесь, на грани фола, она могла хоть немного почувствовать себя вновь живой, ощутить биение собственного сердца через адреналиновый всплеск. Боль физическая заглушала боль душевную, хотя бы на время гонки. А теперь можно понять, что изменилось всё только после свадьбы Усаги и Мамору. Точнее, после неё, спустя ещё три месяца. Но про эту историю — позднее. А на самой той свадьбе... мы знаем, как она сама подсела к Метеору за его столик. Как безобидный апельсиновый сок, который она цедила весь вечер, заменился на чистый, обжигающий виски и коньяк. И, наверное, навсегда, останется загадкой, как вообще она согласилась поехать с ним в их общую квартиру «Трех Огней»? Да, на слабо. И в начале, она туда и не собиралась. Сейя просто сел с ней в одно такси в конце свадьбы. Одной рукой он крепко сжимал уже наполовину пустую бутылку тёплого, дорогого виски, а вторую бесцеремонно положил ей на талию, притягивая ближе. Их квартира была ближе к ресторану, чем её коттедж, поэтому между ними возникла негласная договорённость: сначала довезут певца, а потом её. Всё было логично, правильно и совершенно невинно... И всему и, правда, виной было синее вечернее платье. То самое, которое слишком эффектно облегало её фигуру, напоминая им обоим, что под образом суровой гонщицы скрывается женщина. Женщина, которая устала быть одна. А первый поцелуй произошёл именно в такси. Случайно. Или почти случайно. — Хвостатый, если честно, ничего хорошего в твоём способе нет, — честно призналась девушка, запрокидывая голову и делая глоток прямо из горлышка бутылки, которую он ей протянул. Она не замечала, как его ладонь по-хозяйски покоится на её талии. — От виски только голова сильнее кружится. Такси мягко покачивалось на поворотах, от водителя их отделяла глухая чёрная завеса. ВИП-такси позволяло не пересекаться взглядами с посторонними. А водители такого транспорта, привыкшие к ночной жизни звёзд, умели молчать. За это они получали огромные деньги. — Тено, а если быть честным до конца, второй способ для расслабления гораздо эффективнее, — еле уловимо проговорил он, и его горячее дыхание коснулось её шеи. Его губы скользнули по её обнаженному плечу, и по спине девушки прошёл разряд, словно электрический ток. — Опять ты про секс? — с явным смущением, смешанным с опьянением, проговорила она, но вместо того чтобы отстраниться, лишь теснее прижалась спиной к его груди, стыдливо теряясь от его прикосновений к своей коже. — Когда у тебя последний раз было такое расслабление? — его ладони, горячие даже сквозь ткань платья, скользнули выше, словно высекая из шёлка искры. — В первых числах сентября, а потом… — выпитый алкоголь предательски вскружил её голову, развязывая язык и притупляя бдительность. – Потом я уехала на три недели на соревнования… Он молчал. Просто смотрел на неё несколько долгих секунд, в полумраке салона изучая её лицо. А затем, вместо ответа, резко отстранился от её плеча, но лишь для того, чтобы с жадностью накрыть её губы своими. Поцелуй был требовательным, пьяным и лишённым всякой нежности. Он вызвал слишком невероятную, неконтролируемую тягу к парню, которого она так долго считала лишь избалованным младшим братом мужа своей бывшей девушки. Ненавистным метеором, бегающим за их принцессой.  Она ответила. Ответила со всей накопившейся за полгода болью, тоской и глухим отчаянием. Это был поцелуй не любви, а скорее попытка заглушить одну пустоту другой. — Поехали ко мне… — хрипло прошептал он, отрываясь от её губ лишь на мгновение, когда воздуха стало катастрофически не хватать. Это был не вопрос, не предложение. Это было утверждение, констатация факта. Ей было плохо. Невыносимо больно видеть чужое счастье, построенное на руинах их собственного. А ему? Ему было не лучше. Он сегодня проводил взглядом к алтарю девушку, которую любил больше собственной жизни, Усаги Цикино. Можно ли сказать, что выбора, как закончится этот день, у них просто не было? Вряд ли. Скорее, это была неизбежность. Два корабля, потерпевших крушение, нашли друг друга в ночном шторме. — Поехали... — между его жадными, иссушающими поцелуями, прерывисто проговорила она. Харука сказала это, ещё до конца не отдавая себе отчёта в том, что сейчас происходит. Её разум, затуманенный алкоголем и горем, словно наблюдал за происходящим со стороны. Она не думала о последствиях, о завтрашнем утре, о чувстве вины. В тот момент ей просто хотелось перестать чувствовать эту сосущую пустоту внутри. Хотелось чего-то настоящего, грубого, живого. И Сейя, с его циничной ухмылкой и пьяной решимостью, был самым неправильным, но единственно возможным выбором в эту ночь. Такси остановилось. Водитель, молча, разблокировал двери. Мир снаружи встретил их холодом ночного города, но им обоим было плевать. Сейя, пошатываясь, вылез первым и, вместо того чтобы отойти, протянул ей руку. Его ладонь была горячей и твёрдой. Этот простой, почти рыцарский жест вывел её из ступора. Она вложила свою руку в его, и этот контакт подействовал как спусковой крючок, срывая последние остатки самообладания. Всё дальнейшее происходило быстро, лихорадочно, на грани приличия. Лифт, который казался бесконечным, тянулся слишком долго. И всю дорогу вверх они не отрывались друг от друга, вжимаясь в стену, целуясь с каким-то отчаянным остервенением, иногда отрываясь лишь для того, чтобы сделать пару глотков из почти пустой бутылки. — Тено... — уже выходя из лифта на их этаже, хрипло проговорил он, отстраняясь лишь на секунду, чтобы достать из внутреннего кармана пиджака ключи и нащупать замочную скважину. — У тебя вообще было... с парнями? И этот вопрос, дерзкий и прямой, повис в тяжёлом, пропитанном алкоголем воздухе. В ту же секунду тяжёлая дубовая дверь их двухэтажной квартиры захлопнулась за ними с глухим стуком, окончательно отрезая их от остального мира. — А сам как думаешь? — пожав плечами и глядя на него с пьяным вызовом, проговорила гонщица, чуть прищурившись. Её голос был низким, с хрипотцой. — Это даже сильнее возбуждает... — поняв её ответ без слов, выдохнул метеор. В его глазах вспыхнул опасный огонёк. Он резко притянул её к себе, вновь впиваясь в её губы поцелуем. Пустая бутылка из-под виски выскользнула из её ослабевших пальцев и с громким, звенящим звуком покатилась по паркету. — А ещё есть? — сама проговорила она, не особо ощущая алкоголь в крови, но желая продлить это состояние бесстрашия и пустоты. — Сейчас возьму из холодильника. Он не стал ждать её ответа. Просто взял её за руку, и этот жест был не просьбой, а приказом, на который у неё не было ни сил, ни желания возражать. Он просто повёл её за собой, оставляя за спиной захлопнувшуюся дверь квартиры, гул лифта, оставшийся внизу, и всю неизвестность будущего. А дальше... про коньяк с ароматом шоколада они вспомнили не сразу. Он так и остался стоять на прикроватной тумбочке, забытый и ненужный. В ту ночь животные инстинкты взяли верх над разумом, над болью и над всеми запретами. Это была не нежность и не любовь. Это была отчаянная попытка двух одиночеств заглушить свою агонию, стереть чужие имена с губ чужими прикосновениями. Они искали друг в друге спасения и забвения, срывая друг с друга одежду и остатки самообладания. И эта ночь на всю жизнь изменит их. Ведь и, правда, одного раза — одного-единственного, пьяного, отчаянного раза — хватило, чтобы в марте на свет появился Кристофер. Как насмешка над судьбой, всего лишь разница с днем рождением Мичиру в каких-то несколько дней. Ребёнок, который станет для них обоих и спасением, и вечным напоминанием о той роковой ошибке. Ребёнок, о том, от кого он на самом деле, Сейя узнает лишь через четыре года, когда привычный мир снова начнёт рушиться под натиском новой угрозы. И эта правда станет для него ударом, сравнимым лишь с тем, что пережила Харука шесть лет назад. И всё-таки, стоит вспомнить и сам отчаянный момент их примирения. Ведь через полтора месяца после свадьбы, узнав, что она беременна, Харука улетит за океан, подписав контракт на представление в Америке на пять долгих лет. Она сбежит. Всё произойдёт почти случайно. Это случится после того самого заезда, который Сейя увидел в её воспоминаниях, когда подглядывал за ней в виде призрака. По телевизору покажут нарезку самых опасных моментов гонки. Покажут, как плохо стало гонщице прямо на трассе: как её лицо позеленело от тошноты на последнем круге, как машина вильнула, едва не врезавшись в ограждение, и как медики команды буквально уводили её под руки после финиша. Как будут дрожать ее руки, сжимая кубок. Мичиру будет смотреть повтор этой трансляции дома, одна. И она не выдержит. Позабыв про тринадцать часов разницы во времени, она схватит ноутбук и наберёт её номер в Skype. У них будет уже три часа дня. А у Харуки будет еще только два часа ночи. Глубокая ночь в Нью-Йорке. Тишину её номера в гостинице разрушит громкий, пронзительный звонок. Ноутбук будет не выключен — она смотрела какой-то нудный фильм, просто чтобы отвлечься. Она не могла спать. Токсикоз был таким сильным, что сил не оставалось даже на то, чтобы дойти до кровати. — Мичиру? — удивлённо и настороженно проговорит она в пустоту комнаты, нажимая на значок «ответить». Экран ноутбука покажет взволнованное, заплаканное лицо девушки, с испуганными глазами, в которых за почти целый год их ссоры наконец-то взяли верх над обидой настоящие эмоции. — Харука! — девушка всхлипнет, и этот звук ударит по нервам сильнее любого крика. — Сейчас два часа ночи. Что ты хотела? — голос Харуки прозвучит глухо и безжизненно. Её лицо на экране было измождённым, осунувшимся, пугающе худым. Беременность протекала тяжело. Она не могла толком есть, проводя время над унитазом со спазмами тошноты. С такими же мучительными спазмами, какие скрутили её сегодня на том проклятом заезде. Мичиру замрёт, глядя на неё. Увидев эти тёмные круги под глазами и сероватый оттенок кожи, она забудет все заготовленные слова обиды. — Я... я видела гонку, — прошептала она дрожащим голосом. — Ты была бледная как смерть. Тебе было плохо. Почему ты мне не позвонила? Ты… больна? В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь звуком дыхания через динамики. — Потому что тебя нет в списке моих контактов, — тихо ответила Харука, опуская взгляд. Это была правда. Простая, жестокая и окончательная правда. Она удалила её отовсюду. Вычеркнула из своей жизни. И сбежала, подписав контракт на пять лет не из-за Сейи, чтобы скрыть от него беременность, а из-за своих чувств к бывшей девушке. И именно эта простая фраза, сказанная с такой болью, сломает последнюю стену между ними. Мичиру снова всхлипнула, но уже не от жалости к себе, а от боли за ту, кого так сильно любила. — Вернись, пожалуйста... — прошептала Мичиру, глядя прямо в камеру, словно пытаясь дотянуться до неё через тысячи километров и экран ноутбука. Её голос сорвался. — Пожалуйста, вернись... Мне не хватает тебя… Неужели ты до сих пор не можешь меня простить? Ты моя самая любимая подруга, неужели ты до сих пор не приняла мой выбор… Харука молчала очень долго. Так долго, что Мичиру подумала, что связь оборвалась. Но затем блондинка медленно подняла глаза, уставшие и пустые. В них впервые за год блеснули слёзы — предательские, горячие, которые из-за бушующих гормонов могли проявиться сейчас с опасной вероятностью от любого резкого слова. — ...Я беременна, — одними губами произнесла она в наступившей оглушительной тишине. Она не сказала это вслух, но по движению её губ Мичиру всё поняла. — Что? Но… как… то есть… кто.. — Мичиру была в таком шоке, что забыла обо всех обидах и правилах приличия. Слова застряли у неё в горле. Мир на секунду перевернулся. — Вы же сами всё знаете, что произошло между мной и Хвостатым, — глухо проговорила Харука, отводя взгляд от камеры и смотря в стену своего гостиничного номера. В её голосе звучала горькая ирония и бесконечная усталость. — То, что твой идиот-муженёк растреплет всем девочкам о том, что Тайки видел, как я вышла утром из комнаты Сейи... разве это не логичный вывод? Она горько усмехнулась, но эта улыбка тут же погасла, сменившись гримасой боли — новый приступ тошноты подкатил к горлу. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, борясь с позывом. Мичиру смотрела на подругу, и вся картина наконец-то сложилась в её голове. Год мучительного одиночества Харуки, её отчаянный побег за океан, работа на износ до полного изнеможения... Всё это было ради того, чтобы скрыть это. Скрыть от всех. Особенно от Сейи. Или... всё же нет? Внезапная мысль пронзила Мичиру. Она до сих пор не понимала главного: сбежала гонщица не только из-за ребёнка. Она сбежала от неё. От боли видеть её счастливой с другим. — О звёзды... Харука... — только и смогла выдохнуть она, осознавая весь ужас ситуации. Её голос дрожал. — Он знает? Сейя знает? Харука медленно перевела взгляд с окна на экран. Её лицо было маской абсолютного безразличия. — Зачем? Мне этого не нужно. Меня так всё устраивает, — девушка пожала плечами, подавив внезапный зевок, вызванный дикой усталостью. Это была ложь. Но это была та ложь, за которую она цеплялась, чтобы выжить. — Я сама справлюсь. — Давай я прилечу к тебе? Мы сможем всё обсудить… Пожалуйста… — взмолилась Мичиру, игнорируя собственный вопрос о муже. Сейчас это казалось неважным. — А что скажет твой муженёк? — с ядовитой горечью бросила Харука. Защитная реакция. Лучший способ оттолкнуть человека — ударить по самому больному. Мичиру вздрогнула, но не отступила. — Если любит, должен понять, что мне это нужно, — твёрдо проговорила она. Голос певицы обрёл стальную решимость. — Я хочу помириться с тобой… Нет, не так. Послушай меня. Если мы больше не возлюбленные, почему мы не можем быть друг другу подругами? Сёстрами? Ты для меня дороже любого человека в этом мире. Неужели ты думаешь, что какая-то свадьба может это изменить? Экран ноутбука разделял их, но в этот момент расстояние между двумя сердцами начало сокращаться. Впервые за год они говорили не как враги или чужие люди, а как те, кем всегда были друг для друга. Как семья. И именно эта простая истина, произнесённая вслух, стала первым шагом к прощению. Да, их примирение было лишь возвращением к истокам, к той точке, где всё началось. И если их разрыв был медленным и мучительным, то начало было подобно вспышке сверхновой — яркому, всепоглощающему событию, которое навсегда изменило орбиту жизни Харуки. Мир юной Харуки Тено был прост и понятен. Он состоял из запаха бензина и жжёной резины, из рёва мотора и визга шин на треке. Он был миром скорости, адреналина и абсолютной, почти пугающей сосредоточенности. В свои шестнадцать она уже была феноменом, но её мир был замкнутым, герметичным. Она была одинокой звездой, чей свет не грел никого, кроме неё самой. Она не знала своё предназначение — быть воином, быть сильной. Но она знала, что хочет быть лучшей на треке… Завоевать мир мотокросса. А потом в этот упорядоченный хаос ворвалась Мичиру Кайо. Это не было похоже на постепенное узнавание. Это было столкновение. Мичиру помогала ей принять себя — она просто принимала её такой, какая она есть, с её грубостью, с её одержимостью скоростью, …с её вечной кожаной курткой. Она видела в ней не только воина, но и девушку. В ту, которую она была влюблена, до того, как Харука сама влюбилась в нее И в первые же совместные выходные, когда они только-только начали сближаться как друзья, именно Мичиру, не спрашивая, просто увезла начинающую гонщицу. Тайком. На два дня. В Париж. В самый романтичный город на Земле. Для Харуки это было шоком. Она никогда не летала куда-то просто так, без цели и графика. А здесь — шумные улицы, чужая речь, запах свежей выпечки из маленьких кафе... Это был совершенно другой мир. Мир Мичиру Кайо. Кульминацией того уик-энда стала Эйфелева башня. Вечером, когда город у их ног начал зажигаться миллионами огней, они поднялись на смотровую площадку. Холодный ветер трепал волосы, но они не чувствовали его. Они стояли у самого края, глядя на раскинувшуюся внизу панораму. Харука, как всегда немногословная, лишь крепче сжала руку подруги в своей ладони. В этом жесте было всё: благодарность за это приключение, за этот новый мир, который ей открыли. Мичиру повернулась к ней. В её глазах отражались городские огни. — Харука... — тихо позвала она. Блондинка посмотрела на неё, и в этот момент что-то изменилось. Воздух между ними наэлектризовался. Мичиру сделала последний, крошечный шаг, сокращая дистанцию до нуля. Она не сказала больше ни слова. Она просто наклонилась и коснулась губ Харуки своими. Это был робкий, нежный и невероятно смелый поцелуй. Инициатором была она. Всегда она. В тот миг на высоте птичьего полёта над Парижем, когда им было всего по шестнадцать лет, мир Харуки перестал быть замкнутым. Он обрёл новую точку притяжения. И имя этой точки было Мичиру.   В этом была вся суть Мичиру, её непостижимая, двойственная природа. Она не просто вошла в жизнь Харуки — она ворвалась в неё, словно весенний ураган, срывающий с земли ледяной панцирь. Она была не пассивным наблюдателем, а истинным демиургом, искусным скульптором, который с трепетной, почти болезненной нежностью и безошибочным чутьём ваятеля лепил их реальность из самой податливой, самой живой глины — из юношеской дружбы, робких надежд и первой, пробуждающейся любви. Она была архитектором их общего мира, и фундаментом ему служила её собственная душа.   Она стала тем обжигающим пламенем, что растопил вековые льды в сердце Харуки, превратив застывшую глыбу в бушующий океан. Она была тем ослепительным светом, который заставил одинокую, холодную звезду сиять не только для себя, в пустоте космоса, но и для всего мира. Она увезла её в Париж — не просто город, а физическое воплощение сбывшейся мечты. Она поцеловала её на вершине Эйфелевой башни, под самым куполом бархатного ночного неба, усыпанного бриллиантами звёзд. В тот миг весь мир замер. И этот поцелуй был пропитан всем на свете: ароматом цветущей сакуры из далёкой Японии, терпким вкусом выдержанного бордо и пьянящей сладостью запретного счастья. Она наполнила её мир до краёв божественной музыкой своей скрипки — от пронзительных, рвущих душу адажио до яростных, всепоглощающих крещендо — и бархатной нежностью прикосновений, каждое из которых оставляло невидимый ожог.   И именно она, своей собственной рукой — такой изящной, такой знающей, — с той же непреклонной и безжалостной решимостью, с какой творила, провела черту. Одним-единственным росчерком пера или молчаливым решением она перечеркнула всё. Словно великий художник, которому внезапно опостылела собственная гениальная картина, она безжалостно соскоблила холст, уничтожив шедевр. Она создала эту вселенную для них двоих — тихую, звенящую гармонией гавань в бушующем океане жизни, где время текло по своим законам. А затем променяла её на другую. На ту, что казалась ей ярче, страстнее, «живее по-новому». Она выбрала пожар, испепеляющий всё на своём пути, который оставляет после себя лишь пепел и обугленные остовы, а не то тихое, ровное пламя домашнего очага, что согревало их годами. Она разрушила не просто отношения — она совершила акт космического вандализма, обрушив само небо на голову Харуки и разрушив фундамент её мира.   И в этом заключалась самая страшная трагедия. Не просто в потере любви — это было бы слишком простым объяснением для такой глубокой раны. Это было предательство творца. В леденящем душу понимании того, что человек, подаривший тебе целую вселенную и научивший тебя дышать в ней полной грудью, оказался способен на её хладнокровное уничтожение. Эта рана была глубже любой другой, потому что её нанесла та, кому Харука доверила бы свою жизнь без раздумий. Та единственная, кто знала каждую трещинку на её сердце, каждый его тайный закоулок и самый сокровенный страх.   Поэтому примирение было не просто тяжёлым — оно было мучительным. Это был долгий путь через выжженную пустыню собственной души. Это было не прощение в его обыденном понимании. Это было возвращение к дымящимся руинам того мира, который Мичиру когда-то с такой беззаветной любовью построила для них двоих. И теперь им предстояло решить свою главную задачу: пытаться ли на этих обломках возвести что-то новое — более крепкое, более честное и закалённое пройденной болью? Или же эти руины навсегда останутся молчаливым надгробным памятником тому хрупкому и прекрасному идеалу, что был безвозвратно утерян? Им предстояло научиться дышать в этой выжженной пустыне и найти друг в друге ту последнюю искру жизни среди пепелища их былого счастья.  

***

Харука повернула ключ в замке, и этот тихий, почти неслышный щелчок в густой, бархатной тишине коттеджа показался ей оглушительным, словно выстрел. Она переступила порог, и глухой, обречённый стук упавшей на пол спортивной сумки эхом отразился от стен. Тело гудело, вибрировало от изнурительной, многочасовой пытки на треке. Болела каждая мышца, каждый натянутый нерв, но эта физическая, тупая боль была бесконечно предпочтительнее той острой, саднящей тоски, что терзала её душу с самого утра. Прислонившись спиной к прохладной стене прихожей, она медленно сползла вниз, оседая на пол. Сняла кроссовки, просто стряхнув их с ног и бросив в сторону. Ей нужно было просто посидеть минуту. Собраться с мыслями, которые разбегались, как испуганные мыши. В доме стояла ватная, обволакивающая тишина. Из комнаты Кристофера не доносилось ни звука — значит, её маленький мирок уже спал, убаюканный вечерними сказками. И только с кухни тянуло чем-то невероятно вкусным и домашним — запахом тушёного мяса с овощами и специями, который обещал тепло и уют. Сейя вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Нет, он сам только что вернулся, отпустив Сецуну. Это она готовила ужин. Он замер в дверном проёме, увидев её — сломленную, сидящую на полу в прихожей, ссутулившуюся под тяжестью невидимого груза. В его взгляде привычная, почти братская тревога смешалась с безмолвным вопросом: «Как ты? Что с тобой сегодня?». Он не стал ничего спрашивать вслух. Просто подошёл и молча, опустился на колени перед ней. Его движения были усталыми, выдавая долгий и выматывающий день на съёмочной площадке. Не говоря ни слова, он бережно взял её ледяные руки в свои — тёплые и чуть шершавые от бесконечных тренировок и работы. Он тоже был выжат как лимон. — Тренировка была... — начал он глухим голосом. — Невыносимой, — выдохнула она, не дав ему договорить, и закрыла глаза, словно отгораживаясь от всего мира. — Я чуть не влетела в стену на последнем круге. Просто... отключилась. А ты? Сколько разбил сердец сегодня?  — Много… — тихо проговорил он, и в его голосе не было ни капли самодовольства. Сейя молчал. Он просто держал её за руки, давая ей время. Он не торопил, не требовал ответов. Он просто был рядом — её якорь в бушующем море её собственных мыслей. Его молчаливое присутствие было громче любых слов утешения. Харука открыла глаза и посмотрела на него. На своего хвостатого придурка. На отца своего сына. На мужчину, который ждал её здесь, пока она пыталась загнать себя до полусмерти на треке. На того, кто старался принимать её такой, какая она есть — со всеми её призраками прошлого и вспышками гнева. Того, кто продолжал дарить ей свою любовь, даже когда она сама в неё не верила. — Я... я сегодня вспоминала, — тихо проговорила она, и её голос предательски дрогнул, сорвавшись на шёпот. — Вспоминала всё. Париж. Как всё началось. Как всё... закончилось. Сейя напрягся. Его пальцы чуть сжали её ладони, но он не отвёл взгляда своих пронзительных глаз. В них на мгновение промелькнула тень старой боли. — Я знаю, о чём ты думаешь, — продолжила Харука, и теперь её голос зазвучал твёрже, обретая стальную решимость. Она слишком хорошо знала этот его взгляд — полный сомнений и невысказанных страхов. — Ты думаешь, что я сравниваю. Что я жалею о своём решение. Что принимаю тебя? Она подалась вперёд, сокращая последнее расстояние между ними. Её взгляд был прямым и открытым. — Но я не жалею. Ни об одном дне с тобой. Ни об одной секунде. Её руки легли ему на плечи, ощущая под пальцами знакомую ткань футболки. — Ты спросил меня сегодня... «не факт». Ты был прав тогда. Мой выбор тогда был не в твою пользу. Но сейчас... — она сделала паузу, собирая всю свою волю в кулак. Слова признания комом стояли в горле, царапая его изнутри, но она должна была их произнести. Ради них обоих. Чтобы раз и навсегда развеять этот морок. —Коу... я выбираю тебя. Я люблю тебя. Слова прозвучали в тишине прихожей как выстрел из стартового пистолета. Впервые. Впервые она сказала ему это, заставив его вздрогнуть. Сейя замер. Его глаза расширились от шока и неверия, а затем в них зажёгся огонёк робкой надежды. — Я люблю тебя не так, как её, — продолжила Харука с абсолютной уверенностью человека, нашедшего свой путь домой. Боль прошлого придала её словам вес камня. — Наша история другая. Она не про вечную тоску по несбывшемуся и не про шрамы прошлого. Она про то, что мы построили вместе из руин. Про Криса. Про то, как ты ждёшь меня после адского дня. Про то, как ты смотришь на меня по утрам. Она потянулась к нему и поцеловала его. Не отчаянно и требовательно, а нежно и уверенно, вкладывая в этот поцелуй всю свою новую, осознанную любовь. Сейя на мгновение замер от неожиданности, а затем его руки обвились вокруг неё с силой стальной пружины, поднимая её с холодного пола. Он ответил на поцелуй со всей страстью и облегчением человека, которому только что даровали помилование за преступление, которого он не совершал. — Я тоже тебя люблю... — прошептал он ей в губы хриплым от волнения голосом, когда они наконец отстранились друг от друга лишь для того, чтобы глотнуть воздуха. — Больше жизни. И в этот момент они оба знали: прошлое больше не имело над ними власти. Их дом за спиной спящего сына и их любовь были здесь и сейчас. И этого было достаточно для целого мира.   Позже они сидели на кухне, разделённые лишь выщербленной поверхностью старого деревянного стола. Воздух здесь был густым и неподвижным, пропитанным запахами тушёного мяса, розмарина и влажной земли, которую Харука принесла на подошвах своих кроссовок с трековых дорожек «Токийского купола». Сейя молча поставил перед ней глубокую тарелку, от которой поднимался густой, почти осязаемый пар. Рагу было таким плотным, что тяжёлая деревянная ложка стояла в нём вертикально, словно часовой, не падая под собственной тяжестью. Он смотрел на неё всё это время — неотрывно, пронзительно, будто боялся, что она снова исчезнет, растворится в промозглом тумане ночного города. Он наблюдал, как она ест первые несколько ложек механически, просто чтобы утолить сосущий голод, который терзал её изнутри сильнее любой физической боли. Он видел, как ледяной панцирь усталости, сковавший её плечи, медленно начинает таять под действием обжигающего тепла еды, разливающегося по венам. Тишина между ними перестала быть звенящей и напряжённой; она стала уютной, бархатной, наполненной тем самым смыслом, для которого не нужны слова. Не выдержав этой тишины, он протянул руку через стол. Его большая ладонь была тёплой и шершавой, когда накрыла её холодные, дрожащие пальцы. Этот простой жест был якорем, брошенным в бушующее море её одиночества.  — Ты ведь знаешь... я всегда буду рядом?  Даже если ледяной мрак закроет наш мир… До последнего вздоха.. Харука медленно подняла на него глаза. В них ещё плескалась тень пережитого шторма, но где-то глубоко уже пробивался свет. Она слабо улыбнулась уголками губ — впервые за этот бесконечный, выматывающий день, высосавший из неё все силы. В этой усталой, едва заметной улыбке смешались невысказанная благодарность и тихая, щемящая нежность.  — Знаю, — просто ответила она. Её голос был хриплым, но уверенным. И она накрыла его руку своей в ответ, сплетая их пальцы. Это короткое слово было тяжелее любого клятвенного обещания, сказанного по-настоящему искренне, с той глубинной теплотой, что предназначалась только ему. — Знаю... мой хвостатый придурок… В тот же миг идиллия хрупкого покоя разбилась о реальность. Из глубины дома, из бархатной, непроглядной темноты второго этажа донёсся тихий, сонный лепет проснувшегося Кристофера: — Мама? Папа?.. Имя сына сработало как спусковой крючок. Сейя тут же убрал руку и поднялся со стула одним плавным, текучим движением хищника-охранителя, инстинктивно реагирующего на зов своего детёныша. Вся мягкость мгновенно слетела с него, уступив место собранности.  — Я пойду к нему, — бросил он уже на ходу, и его высокая фигура растворилась в темноте коридора, двигаясь своей бесшумной походкой. Харука осталась сидеть одна за столом под тёплым, уютным светом кухонной лампы, который падал на неё ровным золотистым кругом, отгораживая от остального мира. Она смотрела ему вслед, и внутри неё разливалось чувство абсолютного, всепоглощающего покоя — долгожданная гавань после долгих месяцев гнетущей пустоты и бесконечного, бессмысленного бега. Тело всё ещё ныло от усталости, отзываясь тупой болью на каждую мышцу, протестуя против адской тренировки, но душа наконец-то нашла свой причал после долгого шторма сомнений. Она выбрала свой путь домой. Просто ей потребовалось слишком много времени, чтобы это осознать по-настоящему. Дом — это не точка на карте мира из глянцевых путеводителей для туристов-романтиков. Дом — это не Париж и не призрачные воспоминания о прошлом. Дом — это когда тебя ждут после самого страшного дня твоей жизни с тарелкой горячего, густого рагу у плиты под тихую, убаюкивающую музыку радио J-Wave из динамика над столом. Дом — это силуэт Сейи в дверном проёме кухни, его встревоженный взгляд цвета зимнего неба над Токио, ищущий тебя в толпе. И впервые за долгое, бесконечно долгое время Харука чувствовала себя абсолютно цельной личностью без единой трещины или шрама на душе.