За чертой (Мементо Мори)

Едва сдерживая рыдание, Роза на четвереньках подползла к покалеченному человеку, который задыхался и всхлипывал на полу. Бледный как молоко, он крепко сжимал губы, пытаясь как-то справиться с болью, подавить ее, проглотить, удержать рвущиеся наружу стоны. Вокруг глаз, плотно зажмуренных, пролегли глубокие морщины. И он как будто не знал, куда девать руки: машинально тянулся к пострадавшим ногам – обхватить, защитить – но тут же останавливался, понимая, насколько болезненным будет малейшее касание, и только бессмысленно сжимал кулаки – так сильно, что ногти впивались в ладони. Заметив это, Роза смахнула слезы и положила здоровую руку на его сжатый кулак, предлагая хотя бы такую помощь. Он тут же схватился за нее, и цеплялся, и держался за Розу, будто утопающий, проглатывая стоны и стискивая зубы. Он так крепко сжимал ее пальцы, что она почти перестала их чувствовать, но ей было все равно. В таком положении они пробыли долго: он – от беспомощности, она – по необходимости. Это было всё, что она была в состоянии сделать для него. Она не умела заклинать эндорфины, у нее не было трюков в стиле Спока, не было даже простой обезболивающей таблетки, только человеческое сочувствие – единственный способ анестезии, доступный ему сейчас. Но этого, конечно, было недостаточно. В ногах пульсировала боль – ужасная, выматывающая, постоянная. Распространяясь от ног по всему телу, боль то накатывала волнами, то грызла, то пронзала насквозь, усиливаясь от малейшего движения. Упираясь лопатками в холодный цемент, он бередил сплошную рваную рану на спине, прикрытую лишь пиджаком и тонкими бинтами. Он не мог повернуться, чтобы хоть немного облегчить это давление на спину, не мог свернуться калачиком, как хотел, не мог обхватить руками Розу и держаться, пока не пройдет боль. А сейчас это было всё, чего он хотел – чтобы прошла боль. Они были так счастливы до всего этого: до попытки спасти Джеки, до появления в Лондоне на Рождество. Он как раз починил ТАРДИС, так, по мелочи, последствия визита на Сапфировые Пики Альморфы Семь. Они о чем-то шутили и как всегда поддразнивали друг друга. Он должен был все продумать, должен был подготовиться лучше. Должен был защитить их обоих, но в первую очередь – должен был оставить Розу там, в квартире ее мамы, в безопасности. Но если бы он оставил ее там, ее не было бы здесь. И она не перебирала бы пальцами его волосы, влажные от пота, и ее нежные прикосновения не… не… что ж, так и есть, не возбуждали бы его даже сейчас, несмотря на всю эту боль. Она продолжала перебирать пальцами его волосы, и он замер, пытаясь вспомнить: когда она начала так делать? Бесполезно. Голова у него раскалывалась, спина горела, ноги были в ужасном состоянии, и ему было холодно, очень холодно. Он раньше не замечал, насколько здесь холодно, со всем этим представлением, устроенным Розой и Джеки, или из-за ног… из-за пытки, из-за пытки, когда ему сломали ноги… Он снова закрыл глаза. Так было легче. По крайней мере, он надеялся, что головокружение прекратится и комната перестанет вращаться перед глазами (но она не перестала). Он не хотел ничего говорить Розе, не хотел волновать ее. Она удивится, если услышит, что комната вращается, а он не сможет объяснить, почему. Роза с тревогой всматривалась в его лицо, продолжая машинально ерошить его волосы, пока они не встали дыбом, как обычно. Его рот приоткрылся, с губ сорвался тихий стон, он часто дышал, продолжая ежесекундно бороться с болью. Не замечая, что плачет, она склонилась над ним, и слезинка, сорвавшись с ее носа, упала ему на шею. Она бережно стерла ее пальцами забинтованной руки – и застыла. Кончиками пальцев она снова коснулась кожи на его шее и отдернула руку. Обеспокоенная больше прежнего, она приложила тыльную сторону ладони к его лбу и нахмурилась. – Ты весь горишь. Не открывая глаз, он поднял руку, вслепую нащупал ее пальцы, крепко сжал и покачал головой. Его лицо осунулось, и на нем резче обозначились морщины. – Доктор. Он открыл глаза и, тяжело дыша, сфокусировал взгляд на ее лице. Его глаза лихорадочно блестели. Совсем недавно он как будто был в порядке – ну, насколько это было вообще возможно с учетом его травм. – Как давно это с тобой? – спросила она, продолжая хмуриться. – Пару часов, – простонал он. И добавил: – Инфекция. У нее упало сердце. Это было уже слишком, она не могла, просто не могла справиться с этим ужасом и отчаянием, она уже достаточно испытала, она была измотана, истощена эмоционально и физически. Она попыталась взять себя в руки и не поддаться панике, которая накатывала, будто волна, наступая и снова отступая. Она старалась нащупать в себе хоть немного веры в лучшее, старалась быть Розой Тайлер, а не жертвой, которая готова сдаться. Нет, она еще не потерпела поражения. Только не сейчас, когда они так близки… Или, скорее, были так близки. Вряд ли можно сказать, что они «близки» к побегу сейчас, когда Пол сотворил этот ужас с ногами Доктора. И все-таки она разрыдалась. Слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком. Она думала, что уже выплакала всё, думала, что она сильнее, но, в конце концов, разве она не имела права на эти слезы, эту слабость? Разве она недостаточно натерпелась? Кто вообще в состоянии выдержать все это – пытки, плен – и остаться таким же несгибаемым? Их держали взаперти уже бог знает сколько времени, их истязали и морили голодом. И вот теперь – инфекция. А ведь она предупреждала! Она говорила Алану, что нужны лекарства. Она говорила, черт возьми, говорила, что если спину не обработать, раны от кнута воспалятся. Ее отчаяние сменилось гневом, она покраснела и с трудом справилась с желанием закричать, пнуть ногой кровать или стену, чтобы дать выход своей злости. Вместо этого она глубоко вздохнула и принялась делать что, что было в ее силах – заботиться о Докторе. Всхлипнув в последний раз, она наконец справилась с рыданиями, сотрясавшими ее тело, и стерла рукавом слезы. Он, разумеется, все слышал, но никак не показал этого. И, в конце концов, она ведь плакала не от жалости к себе, а от того, что они были так близко, так близко к свободе… только чтобы в один миг утратить всякую надежду на нее. Она плакала от того, что могла видеть, слышать, осязать его, но ничем не могла помочь. Не могла вылечить его. Не могла облегчить страдания человека, который лежал на полу перед ней и который волновал ее куда больше, чем она готова была признать. Толку от нее было не больше, чем от ребенка, и она чувствовала, как этот груз медленно гнет ее к земле. Пока мы не сломаемся, сказал Доктор тогда, в самом начале их заключения. Она чувствовала, что приближается к этой точке. И все же она еще не сдалась. Несмотря на грызущее изнутри ощущение своей никчемности, она собиралась без колебаний сделать для него что угодно, вообще что угодно, если это поможет. – Скажи, что тебе нужно, – сказала она, склонившись над ним. Он мотнул головой, и она сдвинула брови, пытаясь понять, чего он хочет. – Доктор, скажи мне. Что я могу для тебя сделать? – Отстань, просто отстань! – резко бросил он, и она испуганно отшатнулась. Он повернул голову и уставился в стену, сжимая и разжимая кулаки. Его реакция глубоко ранила ее. – Я просто хочу помочь, – дрожащим голосом сказала она после неловкой паузы. Он выдохнул и кратко сообщил: – Больно… – Я знаю, знаю, что больно, – прошептала Роза. Она протянула руку и вытерла пот с его пылающего лба, задержав руку чуть дольше необходимого. У него был сильный жар, и это пугало. Она вспомнила слова Адама, что не всегда персонажи в фильмах благополучно доживают до финала. Может, он вообще не собирался выпускать их. Может, он хотел, чтобы они умерли здесь, постепенно угасли от болезни. Нет, она не даст этому случиться. Они выберутся отсюда, даже если ей придется в одиночку с больной рукой тащить Доктора вверх по этой проклятой лестнице. Он задышал немного ровнее, несколько раз моргнул, глядя в потолок, и, запинаясь, выдавил: – Ко… а-а… кости нужно… вправить… Если там… смещение… – Он медленно выдохнул через нос. Его скулы заострились, а на лице проступило выражение глубочайшей сосредоточенности. Он готовился к новой боли. – Нужно… вправить. Их нужно вправить. Роза содрогнулась. – О боже. Она не хочет этого. Совсем не хочет. Это будет чудовищно, ужасно. Он скосил на нее глаза и спросил: – Ты боишься? Она сжала губы и кивнула. Доктор вновь уставился в потолок. – Я тоже, – признался он. Но она не поверила в это до конца, пока не увидела, как дрожат его руки, бессильно лежащие вдоль тела... – Но это нужно сделать, – срывающимся голосом сказала она. Он еле заметно кивнул. Она смотрела на него и никак не могла заглушить голос в голове, который умолял, ни к кому конкретно не обращаясь: «Пожалуйста, не заставляйте меня делать это. Пожалуйста, не надо». Ему и без того очень больно, лучше оставить его в покое, все как-то наладится, если она просто оставит его в покое. Но это, разумеется, было не так. Кости нужно вправить. Другого выхода нет. Она присела возле его правой ноги и встретилась с ним взглядом. – Так нормально? – спросила она. Он кивнул, не поднимая головы – разрешение продолжать. Роза собралась с духом и протянула руку к краю штанины. Будь у нее ножницы, она могла бы просто разрезать ткань, не тревожа ногу. Но ничего такого у нее не было, и она взялась за штанину, чтобы осторожно закатать ее. – А-а! – выкрикнул он. Она тут же прекратила и с тревогой воззрилась на него. Сжав зубы, он запрокинул голову и закрыл глаза, пытаясь справиться с новой вспышкой боли. Она видела, как сильно натянуты жилы на его шее. – Сюзан, – простонал он и вслепую зашарил рукой вокруг себя, будто защищаясь от чего-то. Роза на мгновение окаменела, чувствуя себя покинутой и потерянной, но не смогла бросить его вот так и протянула руку ему навстречу. Он поймал ее пальцы и крепко сжал. – Дай мне вон те атомные часы из бериллия, пожалуйста, – едва слышно пробормотал он не своим голосом. Роза силилась понять, что он говорит. – Доктор? Он с усилием поднял голову и посмотрел на нее мутным взглядом. – Что? Она всмотрелась в его лицо. Судя по всему, он все хуже осознавал происходящее, и если раньше высокую температуру еще можно было не заметить, теперь она со всей очевидностью проступила в его глазах и на бледном лице. До сих пор он вроде бы нормально соображал, но кто знает, как давно этот жар мешал ему думать? Когда она притворилась, что упала в обморок – очень странно, что он растерялся и не знал, что делать. Тогда она отмахнулась от своих опасений, списав все на стресс и панику, но… – Я в порядке, – сказал он, прервав поток ее мыслей. – Я в порядке. Роза подождала, рассчитывая, что он подаст ей какой-то знак, скажет, продолжать или прекратить, но ничего такого не дождалась. Он больше не смотрел ей в глаза, и она ничего не могла прочесть на его лице. Оставалось ориентироваться лишь на сказанное раньше. Она осторожно вытащила пальцы из его хватки и снова взялась за полосатую ткань штанины. – Я быстро, ладно? Просто… подумай о чем-нибудь другом. Она не знала, слышит он ее или слишком ушел в себя, чтобы реагировать. Безуспешно пытаясь не дергать ногу, она начала закатывать штанину, чтобы осмотреть голень. Было ясно, что он всё чувствствует: его тело напрягалось от каждого рывка. Кое-как она обнажила ногу и ничего хорошего не увидела. Вокруг перелома нога потемнела и опухла, и отек явно увеличивался. Синяки неприятно выделялись на бледной коже. Роза вспомнила свои ощущения, когда Доктор ощупывал ее перелом. Нетрудно было догадаться, как больно ему будет сейчас. Она все же коснулась пальцами горячей, опухшей плоти. Он с шипением втянул в себя воздух и жалобно застонал, и ее захлестнуло чувство вины. Он попросил ее, фактически, приказал ей, и она знала, что он прав, что если кости не вправить, это чревато дальнейшими осложнениями. Но легче от этого не становилось. – Отлично, ты молодец, – сообщила она, не веря сама себе. Ее голос дрожал. – А сейчас я только… Она слегка надавила в месте отека. Он издал ужасный вопль. Кость прощупывалась довольно хорошо, но Роза должна была убедиться. Вправь кости, если есть смещение, сказал он. Но, насколько она могла судить, пройдясь пальцами по ноге, смещения не было. Кость, конечно, была сломана, кожа и мышцы вокруг повреждены, но вправлять было нечего. Лучшее, что можно было сделать – не тревожить ногу и надеяться, что сломанная кость останется в том же положении, что и сейчас. У них еще оставалось немного бинта, который принесла Джеки в первый раз, но его точно не хватит на обе ноги. Хорошо, если получится забинтовать хотя бы одну. Но вот левая нога… Пол ударил сначала по ней, и ударил сильно. Роза все еще не могла забыть этот звук и надеялась лишь, что однажды он сотрется из памяти. И она догадывалась, что левая нога пострадала сильнее. Но как только она потянулась к левой штанине, Доктор издал протестующий вопль. – Нет, нет, не трогай, – забормотал он, мотая головой. – Не трогай, прекрати, не надо, пожалуйста. – Послушай, – мягко возразила она. – Я знаю, это больно, но… – Просто не трогай! – прорычал он. Она в испуге обмякла и замерла. Оба молчали. У Доктора больше не было сил держать голову, и его затылок глухо стукнулся об пол. Роза, задетая его резкостью, смотрела в стену. Прошло больше минуты, прежде чем Доктор заговорил. – Прости. Она перевела взгляд со стены на него. Ей хотелось сорваться на него, заорать, высказать ему, что она пытается помочь и не надо вымещать на ней свои страдания. Маленькая, злобная, обиженная часть ее души шептала, что если он отказывается от помощи, так ему и надо, пусть в ногах тоже начнется воспаление, она честно попыталась и сделала все, что могла. Ему больше не на кого рассчитывать, только на нее. И хотя она прекрасно понимала, что причина его резкости – боль и высокая температура, ей тоже было больно и она заслуживала хоть капельку вежливости. Но смысл сейчас говорить ему об этом. Он не в себе, иначе никогда не повел бы себя так. Она жалела его и тревожилась за него. И она молча приняла извинения. И тут она заметила кровь. На левой штанине проступило темно-красное пятно, хорошо заметное на фоне полосок. – Доктор, – выдохнула она, и ее глаза расширились от ужаса. – М-м-м? – простонал он, пытаясь приподнять голову и увидеть, что там еще такое. – У тебя кровь идет, – сообщила она. Не отрывая глаз от темного пятна, расползавшегося на штанине, она нервно схватилась за остаток бинта. Он снова застонал. – Сильно? – уточнил он. – Э-э-э… явно не царапина. Доктор несколько раз глубоко вздохнул и посмотрел на потолок. – Продолжай. – Что? – Тебе все равно придется это сделать, – напряженно выговорил он. – Но давай ты разрежешь штанину отверткой? Она наклонилась ниже, заглянула ему в лицо. – А как же Адам? Он может увидеть, – тихо сказала она, помня о камере в углу. У Доктора вырвался короткий, хриплый смешок, похожий на лай, и тело тут же отреагировало болезненной дрожью. – Нам все равно не сбежать, – с трудом выговорил он сквозь стиснутые зубы. – Посмотри на меня. – Мы выберемся отсюда, – твердо ответила она. Он мотнул головой и опять уронил ее на пол. – Ты – может быть. Я – нет. – Если я сбегу, как думаешь, что они сделают с тобой? – шепотом спросила она. – Ни за что, мистер. Она встала и, повернувшись спиной к камере, как можно незаметнее достала из-под матраса звуковую отвертку. Спрятав ее в рукав, она вернулась к Доктору и присела возле его ноги. – Что мне делать? – Помнишь, когда мы были в Лондоне… Во время Второй Мировой… там была колючая проволока. Я попросил тебя заделать в ней… заделать в ней дыру. Помнишь? – Конечно, помню. Все выжили, а мы танцевали, – сказала Роза и выдавила бодрую улыбку. – Хорошо. – Он почти улыбнулся, хотя его губы продолжали кривиться в болезненной гримасе. – Только теперь нужно не заделать, а разрезать. Настрой пониже, 42А. Поняла? Роза покрутила отвертку, настраивая верную частоту. – Да. – Хорошо, а теперь просто аккуратно разрежь штанину. – Он сказал это и не смог сдержать дрожь. Роза в испуге уставилась на него, пытаясь оценить его состояние. Не трать на это время, тут же встряхнулась она, тебе есть чем заняться. Как можно тщательнее укрывая голубое свечение от камеры Адама, она направила отвертку на ногу Доктора, нажала на кнопку и прочертила на штанине почти прямую воображаемую линию. Ткань распалась, и она увидела, что скрывалось под ней. Видимо, Доктор услышал, как у нее перехватило дыхание. Во всяком случае, он попытался сесть, несмотря на сопротивление израненного тела, но это потребовало чрезмерных усилий и не принесло ничего, кроме новых страданий. В итоге он ограничился тем, что привстал, опираясь на предплечья. – О, Рассилон побери… – пробормотал он и глубоко вздохнул, пытаясь справиться с очередным приступом боли и головокружения. На ноге была открытая рана. Темно-бордовая, она еще кровоточила, а в глубине виднелось что-то белое. Ушиб, перелом, кровотечение. – Ты потерял много крови, – сказала Роза, борясь с тошнотой. – Плохо, – выдохнул он. – Хотя не так уж страшно. Могло быть хуже. Роза с усилием выровняла дыхание. Сглотнула. Собралась с духом. – Вправить кость, остановить кровь. Доктор застонал и кивнул. – Т-только быстро, Р-Роза. Она взглянула на него. – Ты дрожишь, – заметила она. – Х-холодно, – выдавил он. Было ясно: его состояние ухудшается. Чем скорее она вправит кость, тем больше шансов на спасение у них останется. По крайней мере, именно так она себе твердила. Обхватив его ногу, она заговорила с ним, пытаясь отвлечь, но едва ее руки коснулись голени, он напрягся и издал то ли стон, то ли хрип. Она снова взглянула на него. Он закрыл глаза. Хорошо. Значит, он не увидит ее лица, когда она… Без предупреждения она крепче обхватила рукой поврежденную плоть и сильно надавила. Он закричал. Казалось, этот крик не закончится никогда. Когда ему переставало хватать воздуха, вопли сменялись сдавленными всхлипами; потом он снова начинал кричать, и этот крик разрывал ей сердце. Если б можно было временно оглохнуть, она с благодарностью согласилась бы на это, настолько невыносимо было слышать эти крики. Стиснув зубы, она нажала сильнее, подталкивая на место кость и надеясь, что делает все правильно. Она боялась, что острый осколок кости перережет вену, повредит ткани или что-нибудь такое, но Доктор сказал, что это нужно сделать, и она доверяла ему. Если кость начнет срастаться криво, ничего хорошего из этого не выйдет. Она убрала руки от ноги, и крик оборвался. Доктор сделал глубокий, хриплый вдох и начал дрожать, от холода, от шока или от боли, она не поняла. Немного подвинувшись, она положила одну руку ему на лоб, а другую на грудь, пытаясь успокоить его дрожь. Он был очень горячим, и хотя здесь, в ледяном подвале, исходящее от него тепло казалось даже приятным, Роза все же никак не могла ему обрадоваться. Она ждала, что он что-нибудь скажет, сообщит, что с ним все будет в порядке или объяснит, что делать дальше, или что-то такое, но он молчал. И хотя молчание было все же лучше криков, оно тоже будило в Розе тревогу, пусть и другого рода. – Доктор? Он все еще дрожал, и Роза, рискуя простудиться сама, стянула теплый джемпер, который согревал ее все это время в холодной камере. От прикосновения к голым плечам ледяного воздуха ее пробрала дрожь, почти такая же сильная, как сотрясала его. Оставаться без верхней одежды было опасно, но что она могла сделать? Ему нужно тепло. Она не даст лихорадке одолеть его. Как смогла, Роза укутала его в джемпер, слишком маленький для его широкой груди. Если бы не его спина, она могла бы лечь ему на грудь, обнять, согреть своим теплом. Но пришлось довольствоваться единственной теплой вещью, которая у них осталась. Теперь нужно было забинтовать ногу. Не позволяя себе колебаний или промедления, Роза взяла бинт и начала обматывать им голень. Несмотря на все старания быть аккуратнее, она все же иногда дергала ногу, и каждый раз Доктор вскрикивал, хотя, кажется, не вполне осознавал происходящее. Будь у нее больше бинта, она перевязала бы и другую ногу, а так оставалось лишь надеяться, что его не будут двигать и кость не сместится. К этому моменту ее собственная сломанная рука ужасно болела. Все это время Роза не дала своей пострадавшей конечности ни минутки отдыха. Полностью вымотанная тревогой и усталостью, отчаянно желающая, чтобы всё это закончилось, Роза легла на пол рядом с Доктором, свернулась калачиком и забылась неглубоким, беспокойным сном.