Труды целителя Вэй

«Сточат», — повторил Цзинь Цзысюань про себя, будто пробуя на вкус это ужасное слово. «Его меч сточат…» — и во рту появился привкус горечи. Нутро Цзысюаня свернулось от сочувствия. Его рука нашарила рукоять Суйхуа, словно тело само пыталось убедиться, что меч рядом. Сточенный меч — все равно что пышущий здоровьем родственник, которого в одночасье приковала к постели неизлечимая болезнь. Он ещё жив, но уже никогда не будет прежним. Собственноручно отдать свой меч на стачивание… Вэй Усянь изо всех сил боролся с чувствами, прорывавшимися наружу с момента вынесения приговора. Он видел сочувствие пополам с ужасом на лице Цзинь Цзысюаня. Они оба знали о запрете ношения боевого меча для целителей, но это знание не притупляло горечи скорой утраты. Взгляд Цзысюаня прилип к ножнам Суйбяня; на миг ему почудилось, что меч трепещет, словно внутри них бьётся сердце. От этого видения в Цзинь Цзысюане поднялась волна праведной злости. — В ордене Юньмэн Цзян которое столетие стремятся достичь невозможного, — голос Цзысюаня дрожал от нахлынувших чувств, — а на тебе их мировоззрение споткнулось?! Список великих юньмэнских безумцев можно до утра зачитывать, а тебе, значит, места там не нашлось? Ты уже доказал свои возможности! Кто знает, каких вершин ты достиг бы, если бы они не вспомнили про какие-то дурацкие правила! Вэй Усянь, застигнутый врасплох такой яростной поддержкой, залепетал, словно испугавшись, что Цзысюань его не так понял: — Да я же сам виноват. Столько лет дергал тигра за усы, лез к целителям, даже пытался лечить… но по-настоящему присоединиться к ним трусил. — Ты — трусил? — возмутился Цзинь Цзысюань. — Если человек, прыгающий на десятки чжанов с дракона в реку — трус, то на свете вообще не осталось смелых людей. Вэй Усянь смотрел на него во все глаза, но слова рвались из него, минуя рассудок: — Я давно хотел изучить искусство целительства в полной мере, я должен радоваться, что мне позволят стать полноправным учеником, только я… — его голос сорвался. Цзысюань едва успел открыть рот, чтобы возмутиться, как Вэй Усянь продолжил: — Я… опозорил главу ордена. Госпожа Юй имеет полное право сжить меня со свету. Цзян Чэн со мной больше никогда не разговаривать не станет. Шицзе… Ты не представляешь, как она лицо прятала. Цзинь Цзысюань понял, что тут одними разговорами не обойтись. Он хлопнул рукой по столу, дотянулся до ещё полного кувшина с вином, разлил по чашам и почти заставил Вэй Усяня выпить первую чарку. Стенки чаши не успели остыть, как в них снова плеснулось вино. Когда кувшин почти опустел, а Вэй Усянь начал проявлять признаки легкого опьянения, Цзинь Цзысюань наконец от него отстал и пригубил из своей чаши. Вкусом он остался очень доволен. — Даже лучше, чем «Улыбка императора». — Скажешь тоже, — буркнул Вэй Усянь. Он сидел уже расслабленнее, меч не стискивал, но и не отпускал. — Я просто пытался сварить хоть какое-то вино из корня лотоса. Людям понравилось, вот и всё. Цзысюань уставился на него. — Ты — создатель рецепта «Ветра в лотосах»? — А что? — Тебе с этого идут какие-то отчисления? Вэй Усянь моргнул и протяжно вздохнул. — Что взять с наследника торгового клана? Одни мысли о прибыли… — То есть вся прибыль идет мимо тебя в казну ордена? — Цзысюань не собирался отступать. — Да откуда мне знать?! «Ну уж нет!» — подумал Цзысюань. Это не какое-то домашнее вино, тут и особые кувшины, и этикетки с названием, и другие признаки того, что его производят на винокурне. Как же так получилось, что вся выручка от продажи вина, которое можно приобрести по всей провинции, прошла мимо кармана Вэй Усяня? Цзинь Цзысюань поставил себе задачу при первой же возможности познакомиться с бухгалтерскими отчетами и узнать, сколько Вэй Усянь заработал для ордена всего одним своим изобретением, которое даже не имеет отношения ни к медицине, ни к заклинательству. — А теперь расскажи мне наконец, что было на суде. Вэй Усянь, с трудом разговорившись, объяснил, что же произошло в Зале Правды. Теперь Цзысюаню стало ясно, почему госпожу Юй конвоировали, а люди вокруг шипели Вэй Усяню в спину что-то о позоре. Да, с наследником Цзян помириться Вэй Усяню будет непросто, но что касается Цзян-гунян… — Теперь послушай, что я тебе расскажу. Вэй Усянь наконец узнал, как образовался их с Цзян Яньли и Лань Сичэнем любовный треугольник и как удачно удалось договориться о передаче помолвки клану Лань. — Значит, шицзе… — Вэй Усянь так увлекся переменами в судьбе Яньли, что на миг даже забыл о собственной печали. — Благодаря тому, что ты пригласил сюда Лань Сичэня, Цзян-гунян станет госпожой Лань, — кивнул Цзинь Цзысюань. — И я тебя за эту возможность тоже благодарю. Глава Лань готов целовать землю, по которой ступала её нога. Я бы так не смог. Во взгляде Вэй Усяня мелькнуло лёгкое возмущение — мол, как в принципе можно не целовать землю, по которой ходит его шицзе. Оно тут же сменилось беспокойством: — Это уже официально? — У нас с Лань-дагунцзы есть все необходимые письма и дозволения, чтобы разорвать одну помолвку и тут же заключить новую. По словам целителей, через несколько дней глава Цзян сможет вернуться к обычным трапезам. Тогда, на ужине, мы с Лань-дагунцзы и обратимся к нему. Если он одобрит... — Цзысюань осекся и с улыбкой поправил себя: — Когда глава Цзян одобрит союз Цзян и Лань, клан Лань начнет полный церемониал помолвки. Не вижу причин, почему он мог бы отказать. Ни в политическом, ни в личном плане: у Цзян-гунян так глаза светятся, любой отец будет счастлив за дочь. «Как хорошо, что она никогда не смотрела на меня так, как на Лань Сичэня», — мелькнуло в мыслях Цзысюаня. Вэй Усянь расплылся в блаженной улыбке, радуясь за счастье сестры, а потом спохватился: — А как твой отец на это пошел? Сперва Цзысюань испытал острое желание распустить хвост, как павлин, и намекнуть, что он-то знает, как найти подход к отцу. Но откровенность переживаний Вэй Усяня подвигла и его говорить искренне: — Я отказался от всех своих притязаний. Буквально валялся у него в ногах. Кажется, даже перестарался — отец счёл это настолько подозрительным, что связался с матерью, чтобы обсудить мою внезапную покорность. — Помолвка с Цзян была для моего отца не так важна, как сохранение меня в качестве наследника. Кроме того… — он сделал паузу. — Что ты знаешь о Вэнь Цин? — Что она скорее кастрирует тебя, чем станет госпожой Цзинь, — не задумываясь, выпалил Вэй Усянь. — Она — жемчужина клана Вэнь. Её недаром зовут Цзиньшоу, «Золотые руки», она вылечила стольких людей... Она не из тех, кто с радостью запрёт себя в золотой клетке, чтобы расхаживать в узорчатом шёлке. Цзинь Цзысюань поднял бровь. — Звучит так, будто тебе самому нравится Вэнь Цин. — Мне нравятся все красивые и талантливые девушки, а Вэнь-гунян — одна из самых талантливых! Как можно ею не восхищаться? Но моё сердце — вольная птица, Сюань-сюн! — Вэй Усянь рассмеялся, но его смех прозвучал чуть более резко, чем следовало. Он махнул рукой, отгоняя саму мысль о сердечных делах. Внезапно его напускная весёлость разбавилась подозрительностью. — Погоди-ка... А почему ты о ней спрашиваешь? Уж не потому ли, что твой отец разорвав одну помолвку, тут же решил устроить тебе другую? Да ещё с Вэнь Цин! Цзинь Цзысюань вздохнул с лёгким стоном. Вэй Усянь, конечно, умеет притворяться дурачком. — А как по-твоему работают политические браки? Если отбросить все эмоции, Вэнь Цин для меня и вправду выгодная партия. И, как ты совершенно верно заметил, этот союз не учитывает ни её характера, ни моего. Как таковой помолвки ещё нет, но ближайшие месяцы отец будет всячески сближаться с кланом Вэнь в военных и торговых вопросах. Только тогда поднять вопрос о нашем браке будет уместно. Честность Цзысюаня обезоруживала. Опустив взгляв, Вэй Усянь попытался представить себе день свадьбы наследника Цзинь. Вэнь Цин он в лицо не видел, так что на ней оказалась плотная алая вуаль, а вот жених предстал перед ним во всей красе. Воображаемый Цзысюань щеголял в многослойных нарядах из алой сунской парчи, золотые драконы вышиты с таким мастерством, что казалось вот-вот сорвутся с материи и устремятся в изукрашенное фейерверками небо. Губы жениха изогнулись в натянуто-вежливой улыбке, но соврать что его взгляд подобает счастливому не смог бы даже такой искусный лжец как Цзинь Гуаншань. Настоящий Цзинь Цзысюань заметил как потух взгляд Вэй Усяня и понял что все эти разговоры о браках лишь отвлекают от настоящей беды. Он решил прервать этот разговор: — Впрочем, хватит об этом, — мягко, но настойчиво сказал он. — Помолвки, союзы... Все это сейчас не важно. Я подумал о твоём мече. Вэй Усянь непонимающе на него взглянул. — А что о нём думать? Его просто... сточат. — Нет, — покачал головой Цзысюань. — Это неправильно. Так нельзя. Должно быть какое-то... поминовение. Достойное прощание. Слово "прощание" зацепило Вэй Усяня. Он посмотрел на Суйбянь, потом на Цзысюаня и его губы дрогнули. — Обещаю глубоко поклониться, когда отдам его точильщику. Цзысюань скривился, как будто глотнул чего-то кислого и выразительно цокнул. — Это боевой цзянь. Он должен побывать в последнем бою, — убеждённо проговорил юноша. Эта дикая, дерзкая, но абсолютно правильная идея откликнулась Вэй Усяню. — В бою... — повторил он. — Устроим поединок? — В неприметном месте, — подхватил Цзинь Цзысюань. — На рассвете, — увидев, как страдальчески взлетели брови Вэй Усяня, он переиначил. — Сегодня, после ужина. — На том дальнем стрельбище, где ты с Юйлуном тренировался. Там нас никто не потревожит. Они смотрели друг на друга и в этот миг между ними рождался не просто план а настоящий заговор двух братьев по оружию. Цзинь Цзысюань торжественно поднял свой меч. — Суйхуа сочтет за честь провести с Суйбянем его последний поединок. Вэй Усянь медленно выдохнул, впервые за этот долгий день его плечи расправились. В глубине его серебристых глаз зажёгся огонек решимости. — Договорились. Ужин прошёл врозь: клан Цзян кипел после семейной катастрофы, а Вэй Усянь и не стремился никого из них видеть. Цзысюаню же пришлось отлучиться к матери: она испытала сильнейшее душевное потрясение и горела желанием обсудить с сыном судьбу госпожи Юй. Вдвоём они сошлись на том, что их возвращение в Цзиньлинтай принесёт заключённой больше пользы. — Такой подлости от Фэнмяня я не ожидала, — сдавленно проговорила уже изрядно выпившая госпожа Цзинь. — До официальных наложниц даже твой отец не опускался. «Зато до внебрачных детей — ещё как опустился», — подумал Цзысюань, подавая матери лёгкое снотворное вместо очередной чарки вина. Последние отблески заката погасли, и на Ляньхуа-У опустились густые вечерние сумерки. В вечернем бризе смешались запахи влажной травы, дерева и остывающей земли. В дальнем конце поля чернели силуэты мишеней, единственные свидетели боя Вэй Усяня и Цзинь Цзысюаня. Луна, ещё не набравшая полную силу, проливала на мир призрачный, серебристый свет. Цзинь Цзысюань и Вэй Усянь одновременно обнажили мечи. Суйхуа блеснул в руке Цзинь Цзысюаня, по его лезвию пробежала золотая искра. Суйбянь же блестел в свете луны так, словно он был из ртути. Цзинь Цзысюань принял исходную позицию — безупречную, отточенную, полную горделивого достоинства. Каждый изгиб его тела говорил о силе и уверенности. Он был статуей из золота и яшмы, установленной посреди поля и готовой выдержать любую атаку. Он ждал выверенного, классического начала. Но Вэй Усянь не играл по этим правилам. В то мгновение, как их взгляды встретились, он растворился в движении. Вэй Усянь стал тенью, скользнувшей влево, его тёмные одежды сливались с ночью. Он двигался по непредсказуемой дуге, петляя по пустому стрельбищу так, словно на нём были сотни невидимых препятствий. Цзинь Цзысюань развернулся, стараясь удержать стремительную фигуру в поле зрения, но его монументальный стиль требовал на мгновение больше времени, чем у него было. Прежде чем он успел выстроить новую защиту, Вэй Усянь возник у него за спиной. Лёгкое, почти невесомое касание кончика Суйбяня о его шею. Цзинь Цзысюань не дрогнул. Он медленно опустил меч, признавая попадание. Теперь он понял. Он перестал пытаться уследить за мельтешащей тенью. Он закрыл глаза на долю секунды и сосредоточился на слухе — на шуршании травы под ногами, на свисте рассекаемого воздуха. В этот раз, когда Вэй Усянь ринулся в атаку, совершив обманный выпад снизу, Цзинь Цзысюань не сдвинулся с места. Он позволил противнику подойти почти вплотную, а затем его Суйхуа описал сияющую дугу. Это было одно-единственное движение — рассчетливое, мощное и абсолютно неотвратимое. Клинок парировал выпад Вэй Усяня с такой силой, что тот едва устоял на ногах, и в то же мгновение кончик Суйхуа упёрся ему в грудь. Касание было твёрдым и уверенным. На миг они замерли, а затем в полумраке блеснули зубы Вэй Усяня в азартной улыбке. Теперь они были квиты. Он отступил, и бой начался по-настояшему. Ночную тишину разорвала песня стали. Стремительные, невидимые в сумерках атаки Вэй Усяня разбивались о несокрушимую, элегантную защиту Цзинь Цзысюаня. Суйбянь кружил и атаковал подобно ястребу; Суйхуа отвечал сверкающими в лунном свете блоками и смертоносно точными контрвыпадами. Это был танец тьмы и света, хаоса и порядка. В какой-то момент их движения слились в единый поток, и они оба увидели брешь в защите противника. Одновременно. В едином порыве они шагнули вперёд. Время замедлило свой бег. Кончик Суйбяня коснулся груди Цзинь Цзысюаня в то же самое мгновение, как острие Суйхуа замерло у горла Вэй Усяня. Ничья. Они застыли в этой позе на несколько долгих ударов сердца, освещённые лишь холодным светом луны. Бой был окончен. Прощание состоялось. Они медленно опустили мечи и вложили их в ножны. Напряжение боя схлынуло, оставив после себя гул в ушах и ноющие мышцы. Оба мечника тяжело дышали. Капли пота стекали по их вискам, а мокрые одежды неприятно липли к телу. Цзинь Цзысюань с усилием выпрямился, стараясь сохранить хотя бы толику достоинства, в то время как Вэй Усянь, отдуваясь, опёрся руками о колени, и его грудь вздымалась от частых, рваных вдохов. Церемония окончилась, остались лишь двое вспотевших мальчишек посреди ночного поля. Первым пришёл в себя Вэй Усянь. Он каким-то будничным, почти небрежным движением вложил Суйбянь в ножны и положил его на траву. Затем, к абсолютному изумлению Цзинь Цзысюаня, Вэй Усянь принялся развязывать пояс и стаскивать с себя верхние одежды. Цзинь Цзысюань замер, всё ещё держа Суйхуа в руке. Он смотрел, как Вэй Усянь с явным облегчением отбросил в сторону плотную ткань и остался в среднем слое одежд. Разум Цзинь Цзысюаня, воспитанный на почти дворцовом этикете Ланьлина, отказывался понимать происходящее. Так вести себя было… немыслимо. Неподобающе. — Ну и жара, — выдохнул Вэй Усянь, заметив ошеломлённый взгляд партнёра. Он одарил его своей самой обезоруживающей улыбкой. — Что так смотришь? Пойдём ополоснёмся, Сюань-сюн! Вода рядом, грех не воспользоваться. Не дожидаясь ответа, Вэй Усянь стянул с себя средний халат. Цзинь Цзысюань почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он не мог ни отвести взгляд, ни вымолвить слово. Вэй Усянь остался в одних лишь тонких нижних штанах. Даже в слабом лунном свете ткань была полупрозрачной, смутно обрисовывая длинные, стройные ноги. Не обращая никакого внимания на застывшего в шоке Цзысюаня, он с разбегу прыгнул в тёмную, прохладную воду реки. Раздался громкий всплеск, нарушивший симфонию звуков ночи. Через мгновение голова Вэй Усяня показалась на поверхности. Он откинул назад мокрые волосы, и лунный свет заиграл на каплях воды, стекающих по его лицу и плечам. Вэй Усянь рассмеялся — свободно и счастливо. Именно в этот момент Цзинь Цзысюань понял весь ужас ситуации. Пока Вэй Усянь был на берегу, ткань лишь намекала на сокрытое под ней, но теперь, намокнув, тонкий шёлк стал абсолютно прозрачным. Штаны облепили бёдра и ноги Вэй Усяня, как вторая кожа, не оставляя ровным счётом никакого простора для воображения. Каждая мышца, каждый изгиб его тела был отчётливо виден под тканью, сияющей в воде в призрачном свете луны. Вэй Усянь, блаженно улыбаясь, помахал ему рукой из воды, а Цзинь Цзысюань так и остался стоять на берегу, чувствуя, как кровь приливает к его щекам и паху. — Вода — чудо! — голос Вэй Усяня, звонкий и счастливый, разносился над тёмной гладью речной воды. — Не слишком холодная, но бодрит! Сюань-сюн, ты только посмотри, какая лунная дорожка! Готов поспорить, если пробежать по ней достаточно быстро, можно и не утонуть! Цзинь Цзысюань стоял на берегу, скрестив руки на груди, и молча кивал, пытаясь побороть нежелательное проявление своей натуры. Он изо всех сил пытался сосредоточиться на бессмысленном потоке слов, который изливал на него Вэй Усянь. Тот уже успел обсудить повадки местных рыб, пожаловаться, что на дне слишком много ила, и предложить наловить завтра раков голыми руками. Цзинь Цзысюань на всё отвечал коротким «угу» или «ясно», чувствуя, как пересыхает в горле. Увы. его мысли были сосредоточены не на словах, а на зрелище. Вэй Усянь в воде был воплощением свободы. Он плавал на спине, глядя на звёзды, переворачивался, взбивая ногами фонтаны брызг, нырял и выныривал в самых неожиданных местах, как водяной дух. Лунный свет превращал его мокрую кожу в гладкий, полированный нефрит. Капли воды, стекающие по его плечам и спине, ловили свет и вспыхивали, как крошечные алмазы. А тончайшие шёлковые штаны… Цзинь Цзысюань судорожно сглотнул, заставляя себя отвести взгляд. Но тот против воли возвращался обратно. «Возьми себя в руки, — мысленно приказал он себе, чувствуя, как жар ползёт по шее. — Это неподобающе. Он… просто омывается». Но его тело отказывалось слушать доводы разума. — Эй, Сюань-сюн! — крикнул Вэй Усянь, прерывая его внутреннюю борьбу. — Видишь тот пирс у гостевых домиков? Я доплыву до него! Жди там! Прежде чем Цзинь Цзысюань успел возразить, Вэй Усянь мощно оттолкнулся и поплыл вдоль берега, удаляясь всё дальше от стрельбища. Цзинь Цзысюань бросил взгляд на неаккуратную груду одежды, лежащую на траве. Рядом покоился Суйбянь. Как он собрался потом по территории ордена ходить, практически голым что ли? С тяжёлым вздохом, чувствуя их обоих последними идиотами, Цзинь Цзысюань подошёл и собрал чужие вещи. Ткань была ещё тёплой от тела Вэй Усяня и пахла им — смесь пота, благовоний и лотосов. Цзысюань прижал свёрток к себе, а в другую руку взял Суйбянь. И так он пошёл. Гордый наследник клана Цзинь шагал по кромке берега, неотрывно следя за тёмной головой, плывущей по лунной дорожке. Он почти победил жар внизу живота, но ему ещё предстояло унять дрожь в руках. Цзинь Цзысюань не собирался проигрывать. Пока Вэй Усянь мерно рассекал водную гладь, он выбрал короткий путь по земле и, достигнув нужной точки, одним широким, отточенным прыжком перелетел последние десятки шагов, бесшумно приземлившись на деревянные подмостки пирса. У него было несколько драгоценных мгновений, чтобы прийти в себя и унять сбившееся дыхание прежде, чем из-за поворота покажется пловец. Он опустил ношу на сухие доски. Вместо того чтобы просто свалить всё в кучу, его руки сами собой принялись за дело. Он методично, почти медитативно, расправил и аккуратно сложил по слоям одежду Вэй Усяня. В конце он бережно положил сверху Суйбянь. В этом простом действии было что-то глубоко интимное, словно он прикасался не к вещам, а к самому их хозяину. Вскоре раздался плеск, и у края пирса показался Вэй Усянь. — Эй! Ты сжульничал! — с притворным недовольством пропыхтел он, отфыркиваясь от воды. — Я плыл честно, а ты, небось, летел по воздуху! Цзинь Цзысюань лишь пожал плечами, силясь сохранить невозмутимое выражение лица. Вэй Усянь подплыл вплотную. Он опёрся локтями о край настила, а затем и вовсе подтянулся, положив ладони на дерево рядом с ногами Цзинь Цзысюаня. Теперь он был совсем близко, смотрел снизу вверх. Вода стекала по его лицу, задерживаясь на длинных ресницах, а губы блестели в лунном свете. От него пахло рекой и прохладой, и этот запах кружил голову. — Знаешь… — неожиданно тихо и серьёзно сказал Вэй Усянь, и его взгляд стал глубоким. — Мне давно не было так легко, как сегодня, с тобой. Сердце Цзинь Цзысюаня пропустило удар. Он смотрел сверху вниз на это открытое, доверчивое лицо, на блестящие капли на его коже, и все слова застряли у него в горле. Он должен был что-то ответить. Что-то достойное, правильное. — Ты мне… тоже, — выдавил он из себя, чувствуя, как немеет язык. — То есть… я… Я к тебе тоже… испытываю то же. Он запнулся, не в силах подобрать нужное слово. «Симпатию»? «Расположение»? Всё казалось слишком блёклым и лживым по сравнению с бурей, что творилась у него внутри. Вэй Усянь непонимающе моргнул, глядя на его неуклюжие попытки выразить мысль. А потом его лицо озарила широкая, тёплая улыбка. Он совершенно неверно истолковал смущение Цзинь Цзысюаня. — И я рад! — искренне воскликнул он. — Правда! Я уж думал, мы так и останемся врагами, будем только скалиться друг на друга. А теперь… я бы очень не хотел терять с тобой связь. Облегчение, нахлынувшее на Цзысюаня, было почти болезненным. Он ухватился за предложенную тему, как утопающий за соломинку. — Мы не потеряем, — сказал он уже более твёрдо. — Когда… когда я уеду, мы могли бы… переписываться. — Переписываться? Отличная идея! — обрадовался Вэй Усянь. — Буду рассказывать тебе, как проходят мои занятия по целительству! А ты мне — как там пионы в Цзиньлинтае! Он рассмеялся, и Цзинь Цзысюань невольно улыбнулся в ответ, глядя на него и думая, что хочет читать его письма каждый день.