Блять, Грейнджер

-Блять, Грейнджер, — простонала Пэнси, откидываясь назад. Миона хитро приподняла бровь: -Мне остановиться? -Только…попробуй, — тяжело выдохнула Паркинсон, привлекая кудрявую каштановую голову к своим распахнутым ногам. На самом деле, Грейнджер и не думала останавливаться, даже если бы могла, в чем она теперь серьезно сомневалась, окидывая взором охваченную желанием Пэнси. Гибкое, длинное, светлое тело с аккуратной грудью, увенчанной вишневыми неприлично набухшими сосками в тон таким же вожделенно-вишневым бессыдно открытым губам, скрывающим белоснежный оскал и самый острый язык во всем Хогвартсе. К своему счастью, но и к своему стыду — теперь Грейнджер судила об этом вовсе не на основании жарких дебатов, в которых любовницы не отказывали себе после не менее жарких ночей. Паркинсон слегка надавила на макушку Мионы, одновременно поддаваясь бедрами вперед. -Грейнджер, пожалуйста, — голос слизеринки чуть дрогнул, срываясь в непростительно громкий шепот, — пожалуйста. Но Грейнджер не надо было просить дважды — она уже жадно припала к мягким, узким половым губам Пэнси, гладким и напряженным язычком прочертила неизвестную науке фигуру, то опускаясь ниже, то поднимаясь наверх, медленно ввела в пульсирующее нутро полыхающей Паркинсон ловкий палец. Достала. Снова ввела. Грейнджер нравилось растягивать удовольствие. Медленно. Шаг за шагом. Стон за стоном. Доводить Пэнси до кипения, почти что животной ярости. А потом до оргазма. -Разденься, -вдруг потребовала Паркинсон, чуть приподнимаясь на локтях, — а-то какое-то варварство: трахаться наполовину одетыми. Миона покорно расстегнула лифчик, позволяя двум округлым, мягким грудям открыться взору ненасытной Паркинсон. -И низ, тоже, — прохрипела Пэнси, помогая себе пальцами, пока Грейнджер была занята ускоренным стриптизом. Стянув трусики, Миона вдруг почувствовала новый прилив возбуждения. Было что-то совершенно ненормальное в том, как Паркинсон жрала ее глазами. Иногда Грейнджер ловила себя на мысли о том, что хочет трахнуть саму себя. Таким желанным делалось ее собственное тело под взглядом внимательных оливковых глаз. -Встань к зеркалу, — продолжала командовать Пэнси. И Миона повиновалась. Так уж было заведено — спорить Грейнджер умела только одетой. Она подошла к зеркалу, слегка покачивая мягкими, влажными бедрами. И здесь — не поймите меня неправильно: Грейнджер любила трахаться с Паркинсон, но если бы ей вдруг предложили выбрать между самим сексом и этим протяжным, пьянящим ощущением собственной бесконечной красоты… Когда бы она не оставалась одна, Миона с тщательностью ученого, ставящего серьезный эксперимент, подходила к зеркалу, медленно раздевшись, оглядывала себя. И ну, честное слово, не находила ничего особенного. Обычная грудь, бедра, живот. Симпатичная мордашка. Но так, на семерочку максимум. С Паркинсон все было иначе. Она вдруг наполнялась какой-то запредельной, почти божественной энергией, и в зеркале вместо обычной, средненькой Грейнджер отражался кто-то другой. Другая. С округлыми, сочными бедрами, мягкой, чуть подернутой смуглым загаром кожей, полной, приподнятой грудью с чувствительно-мягкими, вздернутыми темными сосками. У нее были густые, пышные кудри, ниспадающие до мягких, слегка выступающих ключиц. В ней было что-то до боли знакомое, естественное, почти материнское, и в тоже время дерзкое, нагло-беспристойное, почти вульгарное. Это была Ева, которая в первый раз познала стыд наготы — ее уязвимость, и власть, которую она давала. И Грейнджер отчаянно, до скрежета зубьев хотелось саму себя выебать. И тогда сзади подходила Пэнси. Хитрая, жестокая Пэнси. Она брала Грейнджер за руку и вела к постели. И хотя руки у них обеих дрожали, ничего не происходило ровно до той секунды, пока Грейнджер наконец не разжимала плотно сомкнутый омут трепещущих слов и не просила: -Пэнси, трахни меня, пожалуйста