Точно не навсегда

      Виски сдавливала напряженная тишина, изредка перебиваемая свистящим дыханием Димы, от травы видать обострился насморк. Спустя время Марку уже ничего не хотелось, ни кричать, ни биться о стену, а просто уйти, чтобы не думать о том, что сейчас происходило, в этой пустой квартире, в этой пестрой ковровой комнате. Дима сидел и смотрел куда-то в пустоту, даже штаны не натянул обратно, говорить им было сейчас не о чем. Марк встал, сделал пару шагов и вышел из комнаты, ноги казались какими-то ватными, голова немного кружилась. В прихожей он взял свою тонкую ветровку, выглянув из-за дверного проема и посмотрел на Диму:       – Я пошел, до завтра, – как-то неловко произнес Марк эти простые слова, Дима ответил ему протяжным «давай» и чмокнул губами, легко поцеловал Марка на расстоянии и довольно улыбнулся.       «Что это значит? Он явно надо мной издевается», – так заключил Марк, натужно улыбнулся Диме в ответ и вышел из квартиры. В подъезде ужасно воняло, то ли скисшей мочой, то ли обедом, которые готовили себе соседи. Наверное, примерно также пахло в Марковой душе после того, что произошло в этой проклятой квартире, которая вообще непонятно кому принадлежала. Какому-то Диминому другу, или родителям друга, которые уехали на неделю в Екатеринбург и за какой-то надобностью оставили Диме ключи. Чтобы кормить кота, которого в этой квартире и в помине не было, или чтобы поливать цветы; очевидно, Дима ничего из этого не делал, а использовал эту квартиру, чтобы творить в ней все, что придет ему в голову. Дома у родителей не раскуришь гашиш со своим дружком, а потом не заставишь его подрочить тебе, а в этой несчастной квартире – сколько угодно.       Марк быстро спустился по ступенькам, убегая от этого тлетворного запаха человеческой жизнедеятельности, и под аккомпанемент истеричного пиликания домофона, вышел на улицу. Весеннее солнце неприятно слепило глаза, в воздухе пахло так по-особенному, этот запах обычно пробуждает внутри желание новой жизни, новых свершений, новой любви. Вдохнув этот чудесный запах, Марк снова разозлился, на все, на самого себя, на эту сраную весну, на Диму, на родителей, за то, что вообще родили его на этот свет. Будто бы к чему-то обязывающий весенний воздух шел в диссонанс с тем, что было у Марка на душе, с этим ссаным запахом, который теперь будет ассоциироваться у него с этим днем. Марк ощущал себя кустом крапивы за гаражами, на который пьяный мужик справил свою нужду во время очередного застолья на детской площадке. Таким же страшным и позорным представлял Марк будущее Димы, если он будет продолжать так жить, вести развязный образ жизни и не думать о будущем, забьет на все свои амбиции. Да еще и Марка затянет в эту поганую бездну.       Вообще Дима был способным парнем, в свои 16 лет он недурно знал английский, вот уже два года изучал программирование, его могло бы ждать неплохое будущее, безбедная жизнь в любой точке мира, и бескрайний простор открытых возможностей. Но он не видел во всем этом никакого смысла, не хотел уезжать из своего небольшого города, поступать в университет, усердно учиться, он уже и программирование свое забросил. В медицинский поступил по принципу «куда возьмут», чтобы можно было каждый день на законных основаниях переступать порог отчего дома, избегая лишних вопросов родителей, отношения с которыми у него были на грани катастрофы. Отец много пил, вынудил присоединиться к этому увлечению и мать, но несмотря на это, они очень боролись за хорошее воспитание своего единственного сына, что своими потугами быть родителями загубили Диме жизнь. Он не понимал, как люди, которые ведут такой образ жизни, могут научить чему-то хорошему своего ребенка. Так Дима и встал в позицию открытого конфликта со своими родителями, постоянно делал все то, что противоречит представлениям о хорошем воспитании. Бесконечные компании друзей, пьянки, наркотики…       Только Марк значительно выделялся на фоне его повседневности: тихий и спокойный мальчик, немного неуклюжий, хорошо учиться и никогда не был замечен ни за чем подозрительным. Но что-то связало их вместе, вероятно, каждый из них видел друг в друге нечто жизненно необходимое: Дима – возможность быть простым, ни с кем не конфликтующим человеком, надежду на мирную жизнь, а Марк – возможность быть собой, настоящим, искреннюю дружбу, которая сможет продлиться до своего логического завершения.       Однако, дурной пример заразителен. Марк прогулял уже четвертую за неделю пару, идет домой после того, как они с Димой очень интимного покурили травы. Ноги вязнут в тающем снеге, с неба неприятно капает, будто бы кто-то плюется оттуда сверху. Вокруг – серая тоска, однотипные непримечательные хрущевки, противные грязный снег, из-под которого сияют оттаявшие островки земли, пугающе лысые ветки деревьев и груз несправедливой тоски на душе.       – Мам, я дома! – кричит Марк, захлопывая входную дверь, на кухне слышны звуки готовки, мама Марка всегда встречала его с колледжа вкусным обедом. Марк пытается выбрать из тесных промокших кроссовок в узкой прихожке, пол которой густо заставлен всяческой обувью.       – Как ты вовремя! Я как раз курочку пожарила с картофельным пюре, как ты любишь, раздевайся и пошли кушать, – мама выбежала из кухни в синем домашнем халатике, чтобы поприветствовать сына, она всегда так делает, когда Марк возвращается из колледжа. – Шнурки-то развяжи, не порти обувь, новую не на что покупать, – журит она Марка и спешно убегает на кухню, как бы там чего ни подгорело.       Марк развязал мокрые шнурки и снял кроссовки, носки у пальцев были все насквозь мокрые, он их снял сразу, чтобы мама не заметила и не ругалась, что он ходит неаккуратно, ноги намочит – простудится. Он закидывает ветровку на вешалку, оставляет свой рюкзак в углу возле шкафа и быстро топает босыми ногами в комнату, чтобы переодеться. В комнате, как всегда, был бардак, Марк не любил убираться – в перерывах между учебой больше хотелось отдохнуть, чем перебирать раскиданные вещи и протирать пыль. И вот он стягивает с себя штаны и футболку, снова бросает их на заваленный одеждой стул, на котором уже невозможно сидеть, и он скорее выполняет роль стоячей вешалки.       Марк остановился посреди комнаты в одних трусах, задумался, сможет ли он вот так перед Димой раздеться, не посмеется ли он над ним, над его большой грудью, которая выдается вперед, как у женщины, над короткими толстенькими ножками с маленькими ступнями, над бугорком в трусах, который заметно выпирает, будто бы у Марка перманентная эрекция. Был бы он чуточку более уверенным в себе, то понял бы, что его телу многие могут позавидовать. Марк привык, что во всех гей-пабликах с картинками, которые ему попадались, он видел всегда худых женственных мальчиков и думал, что он какой-то неправильный, что он весь такой несграбный никому не понравится. Марк закрыл глаза и провел рукой по всему телу, представляя, что это Димины руки его ласкают, прошелся медленно по груди, и по телу пробежал холодок и кожа покрылась колючими пупырышками. Пилоэрекцией это в колледже называли, смешное такое слово. Марк опустил руку и положил ее на бугорок. Интересно, Дима бы смог так сделать? От мыслей бугорок под рукой начинал расти, Марк вспоминал, как Дима целовал его совсем недавно, как Марк трогал его под трусами, как тепло и липко там было…       – Марик, ну где ты там потерялся? Я уже все накрыла, сижу тебя жду, – раздался крик из кухни, который разом вернул Марка из своих мыслей в реальную жизнь, где сейчас Димы рядом нет. Жаль, что это только мечты.       Марк начал натягивать на себя домашнюю одежду, застревая ногой в штанине спортивных брюк, и вышел на кухню. Мама уже ждет его, даже телевизор выключила, чтобы они смогли спокойно поболтать, не отвлекаясь на едкие высказывания Гордона и Барановской по «Первому каналу».       – Наконец-то! Уже все остыло, садись давай, – на тарелке лежала половинка куриного филе с налипшими слегка подгоревшими специями и картофельное пюре с волнообразным узором на поверхности, который мама заботливо изобразила ложкой. Марк неохотно начал ковыряться вилкой, есть не особо хотелось.       – Рассказывай, что в колледже сегодня было? – заинтересованно спрашивает мама.       – Да все как обычно, ничего интересного – гигиена и психология, сегодня объявили список тем для дипломов, думаю взять про диагностику осложнений в результате гормональной терапии, но пока еще не уверен, надо подумать, – Марк отвечает без особо энтузиазма, хочется побыстрее выполнить свой сыновий долг и запереться у себя в комнате. Не до разговоров сейчас.       – Марик, ты подумай хорошо, чтобы потом эти знания на практике применить можно было.       – Да какая практика, мам, мне с этим дипломом только на скорой ездить, бабушкам уколы ставить, да общаться с ними, какое там дело до диагностики осложнений будет, этим уже врачи занимаются. Вот отучусь в университете, пойду работать, там все и пригодится. А сейчас, куда там… – Марк без удовольствия кладет в рот кусок сухой курицы, пытается пережать, но проглотить не удается, не лезет.       – Учись хорошо, это самое главное – в жизни все пригодится, – мама толкает избитую житейскую мудрость, к которой, по статистике, большинство самих родителей никогда не прислушивались.       – Мам, прости, я чего-то не хочу есть, попозже подогрею и доем, – Марк встал из-за стола и собрался выйти из кухни.       – Что с тобой случилось? Все хорошо? Ты как-то нездорово выглядишь, я сразу это заметила, – на Марка обрушился шквал тараторящих материных вопросов. Всегда одно и то же, если отказался поесть, то все – караул, с ребенком творится что-то неладное.       – Не переживай, все со мной хорошо, плохо выспался сегодня, устал за день. Я пойду полежу, не заходи, пожалуйста, и не включай громко телевизор, – Марк придумал самое типичное оправдание их всех возможных, но ничего другого изобрести он был не в силах, кроме того, что его сегодня буквально выебали и не перезвонили, но маме это знать было не обязательно. Марк поцеловал маму в лоб, чтобы не переживала, что ребенок не хочет находиться с ней в одном помещении и ушел к себе в комнату.       Наконец-то он остался наедине со своим сегодняшним переживанием, и никто не сможет его потревожить. Нужно было прийти в себя, переварить произошедшее. Марк вспомнил тот нелепый поцелуйчик, которым Дима одарил его на прощание. Может он и не издевается вовсе? Все-таки он обдолбанный был, мысли о том, что стоит еще разочек пыхнуть, доминировали в его дурной башке, вот он так быстро и отвлекся от Марка. А как Дима целовал его? С каким понимаем относился к его неловкости, не злился, старался помочь, глазами такими влюбленными смотрел. Но сам даже не запустил руку к Марку в трусы! Может у него тоже первый раз, с парнем-то? Возможно. Они никогда такое не обсуждали, Марк вообще не создает впечатление человека, с которым можно открыто разговаривать о сексе. Он же улыбался, гладил Марка по щеке, слезы вытирал! Точно не издевается; посмотрим, что будет завтра.       Марк успокоился, отпустил все переживания, как минимум до следующего дня. Теперь можно расслабиться и спокойно доживать сегодняшний день. Марк берет книгу, чтобы немного отвлечься, уйти из серых тагильских будней в некую сказочную страну. Анджей Сапковский «Последнее желание» – было указано на обложке, поистине символическое название. Последним желанием Марка было бы узнать, что думает Дима на самом деле. Книга была заложена на середине повести «Меньшее зло», Марк погрузился в чтение: тамошняя Белоснежка, Ренфри, хочет отомстить своей мачехе и ее соратнику – чародею Стрегобору, который повествует Геральту легенду о проклятии Черного Солнца… Ренфри приходит к Геральту, и, кто бы мог подумать, чем закончится эта встреча жертвы со своим потенциальным убийцей… Геральт стягивает с Ренфри высокие кожаные сапоги, тушит свет, щупает ее батистовые трусики. На этом глава заканчивается, Марк отрывается от книги, и в голове снова побежали сцены сегодняшнего дня: влажные Димины губы, его тяжелое дыхание, вес Диминого тела на Марковых ногах, лучи электрического света в путаных волосах, руки, губы, вздохи…       – Дима… – вполголоса, почти шепотом выговаривает Марк, тянет руку под резинку спортивных брюк. Член уже увеличился в объеме, в трусах уже явно не хватало места. Марк плотно обхватил его, сдавил настолько сильно, насколько мог, начал двигать рукой, оттягивая ткань трусов. Очень неудобно, но спустить штаны было очень рискованно, вдруг мама все-таки зайдет, и что она скажет, что ей ответить? Марк закусил губу, извивался всем телом, двигал бедрами вверх-вниз, представляя, что он не один, а с ним Дима, и они двигаются в заданном ритме. В голове рисовались самые смелые картины: Дима целует Марка в грудь, кусает за сосок; Марк облизывает Диме ухо, проникает языком прямо в ушной проход; Дима касается пухлыми губами лиловой головки Маркова члена; Марк сжимает Димины округлые ягодицы. Так виделись Марку последствия его последнего желания, Дима ответит взаимностью – и они будут любит друг друга, без стеснений и недомолвок. Марк зажмуривает глаза и левой рукой приподнимает резинку брюк, чтобы можно было закончить свободными движениями. Рука двигается быстро, движения очень краткие, Марк чувствует приятный щекочущий зуд в середине головки, резкие капли полетели так далеко, что попали Марку на щеку, запачкали еще одну футболку. Как теперь это все постирать, чтобы мама не заметила? Что она подумает?       За окном гудели проезжающие машины, через открытое окно задувал прохладный весенний ветер. Солнце уже село, наступала ночь, беспокойный день подходил к концу, чтобы уступить место следующему, в котором, возможно, решится судьба Марка. Переполненный надеждой на счастливый исход (ведь Дима же улыбнулся, отправил поцелуйчик), Марк проваливался в спокойный сон, в котором он надеялся оказаться с Димой.