Круг 9. Говори
5 мая 2022 г., 19:27
Звонок в дверь медленно переходит в стук. Слишком упорный и противный стук, заставивший Риндо открыть один глаз, выходя из полудрёмы. Он поправляет на мизинце перстень, который забрал у брата ещё в первый день, и откладывает книгу в сторону, с глухим шипением поднимаясь с кресла. Его, честно, уже крайне бесят ежедневные приходы Джиро в дом, но лучше так, чем совсем не знать о происходящем с Раном.
— Ты поздно, — Хайтани потягивается и пропускает врача внутрь. Мужчины зевают синхронно, легко посмеиваясь, несмотря на то, что причин для смеха у них нет от слова совсем. Джиро заплетает длинные рыжие волосы в пучок и опускается на корточки, приподнимая домашние шорты.
— Я надеюсь, ты свои ублюдские растяжки не делаешь?
Он фыркает, потому что ему не нужен ответ: и без того прекрасно всё видно. Кожа немного натягивается из-за его утренних шпагатов, поэтому шов нормально не зарастает, становится только хуже. Риндо даже не скрывает этого и не пытается стирать запёкшуюся кровь на краях раны. А смысл врать, если все вокруг прекрасно понимают, что сидеть дома неделю для Хайтани просто невозможно. Пара дней — уже большая проблема, потому что тело начинает чесаться от предвкушения какого-то дела, а тут целых семь.
— Давай ты, блять, меня ещё отчитывать начни, — Риндо закатывает глаза и одёргивает штанину вниз, когда пропитанная йодом вата проходится вокруг раны. Он ненавидит испытывать боль, хоть в его случае это звучит совсем странно. В самом начале со всей болезненной агонией — ещё терпимо, а когда начинается этап, так называемой, реабилитации хочется выть. — Ты хуже зомби.
— Я с суток, — Джиро звонко вдыхает воздух через нос и до конца обрабатывает шов, поднимаясь с места. Он, действительно, не в состоянии даже стоять нормально: зевает, лениво потягивает сигарету и медленно моргает, слегка пошатываясь. — К вам ехать через весь город, то, что я похож только на зомби — тот ещё комплимент. Рассказывай.
Хайтани коротко описывает ситуацию, совсем неизменившуюся за всё время бесцельного пребывания в доме. Ран, кажется, даже дышит в определённом ритме, который ему задаёт кислородная маска. Никаких движений и реакций на шум. Даже если Риндо на всю громкость включит свою музыку, скорее, соседи придут жаловаться, но брат точно никак не отреагирует. Джиро только цокает языком и проходит в комнату, стягивая с нагрудного кармана фонарик.
Джиро слишком уж беспринципно ведёт осмотр, поэтому Риндо сразу скрывается на кухне. Смотреть на то, как тебе обрабатывают раны, одно, и совсем другое, когда самого близкого тебе человека осматривают и не совсем лояльно. Возможно, в японских больницах такое в порядке вещей, но всё равно неприятно.
Хайтани заваривает зелёный чай, бросает взгляд на время и возвращается, когда слышит чужой какой-то незнакомый голос. Он понимает, что это не может быть Ран, но предположения не отпускают, поэтому Риндо чуть ли не на скорости влетает в комнату, чем напрягает врача.
— Слышь, будешь так бегать, привяжу к кровати и ссать в бутылочку заставлю.
— Что ты тут бубнил? — он полностью игнорирует слова Джиро, и тот устало плюхается в кресло, укладывая себе на колени ту самую книгу, которую читал Риндо. Хайтани с лёгким прищуром смотрит на брата, потом оглядывает приборную панель, пытаясь заметить хоть какие-то изменения. У него на сетчатке отпечатались все показатели, так что никаких сомнений в том, что всё так и осталось, у него нет.
— Он перестал реагировать на боль, — Джиро сжимает челюсть до скрипа и стягивает резинку с волос. Увиденное даже не раздражает, а бесит до мурашек по всему телу. — Мычит пока, но тело не реагирует. Вчера у него ещё пальцы сжимались, но сегодня стало хуже. Я привезу завтра пару новых препаратов, будешь колоть их. Но я бы повёз его в больницу. Из тюрьмы его будет вытащить проще, чем с того света.
Джиро проводит пальцами по краю книги и внимательно всматривается в побелевшую руку Рана. Весь локоть покрыт одним сплошным синяком, это не так уж и удивительно, потому что младший Хайтани не профессионал, но всё равно видно, как сильно его всё раздражает. И этот самый синяк, что расползся чуть ли не до запястья, и ежедневно приходящий ночью врач, и запах медикаментов по всему дому, и беспомощность, и то, что единственный выход — отправить Рана в больницу, откуда его сразу заберут на допрос. Джиро прав: меньше всего хочется стоять на семейном кладбище, укладывая небольшую баночку с пеплом под землю, но ещё меньше хочется приходить на показательную казнь собственного брата.
— Если к нему вернётся реакция, есть шанс того, что больница не понадобится? — Риндо будет до самого последнего собственного вздоха против того, чтобы куда-то везти брата. Ран сильный и сам в состоянии выбраться даже из такого, казалось бы, плачевного состояния, только вот одной веры в это недостаточно.
— Я не всесилен, Риндо. Если станет ещё хуже, здесь я его не вытяну. Тем более один. Хару ещё хоть как-то может мне помочь, если вспомнит что-то. Но насколько ты можешь быть уверен, что мы оба сможем приехать вовремя? — слышать отчаяние в его голосе сравни грому среди ясного дня, а видеть пустоту в глазах — потерять самую последнюю ниточку надежды на благоприятный исход.
Джиро медленно моргает одним глазом, затем вторым и вновь зевает, играясь пальцами с чуть помятыми страницами. Он понимает, почему никто из Бонтена не хочет отправлять Рана в больницу: за его душой столько противоправных действий и статей, что хватит на несколько поколений. Никто не станет вести его на допрос и выпытывать местонахождение Майки, потому что прекрасно понимают: он никому ничего не расскажет. Его просто повесят по-тихому и не будут разбираться за какое конкретно убийство или партию наркотиков. Скинут половину дел из какого-нибудь полицейского отдела и будут радостно выпивать саке за отлично проделанную работу.
— Завтра у меня утренняя смена, потом два дня я отсиживаюсь дома. Приеду к вам.
Джиро плавно поднимается с места, придерживаясь за подлокотники кресла и вновь заразно зевая, и спокойно идёт в сторону выхода из дома. Проще будет ехать от себя, чем петлять с утра по улицам Токио, хотя остаться здесь намного правильнее. Но попробуй объяснить это жене и маленькой дочери, с начальством тоже не хочется ругаться в случае опоздания в больницу. Остаётся только надеяться, что у Хайтани не будет проблем этой ночью, в противном случае, придётся срываться с места и верить в лучшее.
— Будешь зарядкой своей заниматься, я оторву тебе ногу. Потому что ощущение такое, что она тебе вовсе не нужна, — Джиро легко посмеивается и упирает руки в бока, натягивая на себя маску старца, хоть и младше Риндо. Даже изображает возрастной хрип, хотя, скорее всего, дело в курении. — И перестань этот бред читать. Алигьери и приблизительно не представлял, что самый страшный круг ада у него перед глазами. Тебе тридцать, а ты эту хреновую сказку читаешь. Ещё и в оригинале.
— Ты хуже Рана, он тоже дотошный и мозги ебёт, — Хайтани чуть ли не выталкивает врача за пределы дома и захлопывает дверь, отчётливо ощущая, что ноги его не держат. И дело далеко не в бедре, которое никак не отпускает от боли всю эту неделю, а в дрожи, пробирающей до самых костей.
Мысли в голове крутятся, как сумасшедшие. С одной стороны, следует просто ворваться с пистолетом в больницу и заставить всех врачей бросить свою работу, чтобы они отдали все силы на то, чтобы вытащить Рана, с другой — нельзя этого делать. Нельзя подставить всех своим безрассудным решением. Но смотреть на то, как брат просто лежит на месте и не подаёт признаков сознания, слишком тяжело.
Риндо придерживается за ручку входной двери, чтобы не скатиться на пол, и стягивает с себя очки, краем глаза косясь в сторону входа в комнату, откуда раздаётся раздражающий пищащий звук бьющегося сердца. Становится ещё тяжелее держаться на ногах, они подкашиваются, будто Хайтани напился, и земля вылетает из-под ног, тяжёлые мысли ничуть не помогают.
Дойти до комнаты кажется самым главным достижением за весь сегодняшний день, а потом всё как в тумане. Риндо ногой пододвигает к себе кресло, опирается руками о кушетку и приближается губами к голой коже. Он легко целует впалый за эти дни живот, поднимается по краям татуировки выше, обходя каждый незаживший шов, и зависает в районе груди, чувствуя губами лёгкий стук. До того момента, пока это сердце стучит, Хайтани будет ощущать себя живым. Даже если его застрелят, пустят пулю в висок, разрубят на несколько частей или пырнут под рёбра, он будет в качестве ангела-хранителя либо демона-искусителя сидеть на родных плечах, вслушиваясь в этот стук.
Риндо ненавидит, когда его сравнивают с животным. Хоть во время драк, хоть в постели, даже если кто-то решит сравнить его прищур с лисьим, сразу получит по лицу с кулака и начнёт собирать зубы по асфальту. Но сейчас он отлично понимает, что похож на бездомного новорождённого щенка, которого бросила мать: слепо тыкается носом в чужую грудь, вырисовывая на бледной, кое-где синюшной коже непонятные рисунки.
— Почему ты так сильно мучаешь меня? — целовать Рана сейчас, хуже, чем грызть стекло. Болезненно, кажется, даже губы начинают кровоточить, но остановиться не получается. Хочется только больше и больше: подлезть под эту кислородную маску, утянуть в мимолётный поцелуй и вслушиваться в ироничные замечания. Если старший сейчас неожиданно придёт в сознание, точно обхватит ослабленными руками шею, огладит плечи и усмехнётся, сразу вкинув что-то, по его мнению, смешное. Но не происходит ничего, даже очередное грубое касание до шва, находящегося, возле ключицы, не имеет какого-либо эффекта. — За какой из всех кругов я сейчас отдуваюсь?
Риндо бросает взгляд на упавшую на пол «Божественную комедию» и скалится, медленно опускаясь в кресло. Он читает её не потому что ему так уж сильно нравится это произведение, оно застряло где-то поперёк горла ещё лет десять назад, когда Ран принёс её домой, стащив из общественной библиотеки, и читал каждый вечер, практикуя свой итальянский. И обязательно вслух, чем раздражал, потому что его «La», «Fui» и «Cena» звучали просто отвратительно. Сейчас Риндо читает, в голове вспоминая чужой акцент, и не может сдержать лёгкой улыбки, хоть и чувствует, насколько она даётся ему тяжело.
Хайтани скулит, упираясь лбом в чужую грудь, и осознаёт, что эта неделя его расплавила. Практически буквально. Тело как таковое не слушается, мозги нормально не работают, потому что всё, о чём он может думать — лежащий на кушетке брат и то, что можно сделать. Но каждый раз все его мысли ударяются в то, что ничего из его идей нельзя воплощать в жизнь.
Риндо будто находится в клетке, держится за раскалённые прутья, обжигаясь до самых костей, и тянет руку на свободу, отчётливо ощущая своё бессилие. А снаружи — Ран. Смотрит на него пристально, обернувшись в пол-оборота, как обычно, заразно ухмыляется и просто ждёт, совсем не желая делать даже небольшой шаг навстречу.
С силой прикусив губу, Риндо отстраняется и ударяет кулаком по краю кушетки, слишком резко разворачиваясь. Боль бьёт по ноге, расползается по всему бедру и приближается к голове, но это совсем не важно. Ему целиком и полностью плевать на собственное тело, пока всё внутри гулко падает в самый низ. Он пинает кресло, что оно переворачивается, задевает небольшую тумбочку, с которой сразу же падает стакан с водой и разбивается на множество осколков. А следом Хайтани опускается на корточки, начинает уже не скулить, а выть и впивается пальцами в длинные волосы, чувствуя, как из шва на бедре начинают проявляться маленькие капельки крови.
Со стороны раздаётся слишком глухое мычание, но Риндо готов уверовать во всех богов и поклясться перед каждым из них, что слышит, как брат, кряхтя, просит его быть тише. Хайтани оборачивается, садясь в позу лотоса, и опирается подбородком о кушетку, смотря на Рана с такой надеждой, что весь гнев и отчаяние сразу сходят на нет. Приподнявшись, Риндо легко прикусывает кожу рядом с бедренной косточкой, ведёт поцелуем к боку, поднимается к рёбрам и останавливается, потому что шрам заканчивается на спине, куда сейчас пробраться нет никакой возможности. Его совсем не видно за витиеватой татуировкой, но младший отчётливо помнит его расположение и сможет нарисовать на любой картине даже закрытыми глазами.
Шрамов у Рана бесконечное множество, большинство из которых появилось ещё в далёком детстве, не каждую причину их появления они смогут вспомнить. Но именно этот Риндо запомнил на всю оставшуюся жизнь, потому что отлично осознаёт: если бы не его страх перед собственной матерью, этого бы не произошло. Сколько бы Ран не отмахивался, заявляя, что это всё глупости и выдумки, сколько бы лет и веков не прошло, он всегда будет винить и ненавидеть себя за свою слабость и за самый длинный шрам на таком родном теле.
Хайтани шумно выдыхает, садясь обратно, утыкаясь в чужую ладонь носом, кажется, начинает дышать намного тише, чтобы вновь услышать родной голос, и совсем не замечает, как медленно начинает засыпать.
***
В ушах звенит, тёплый ветер забирается под просторную футболку и щекочет голову, из-за чего на лице появляется лёгкая улыбка, а следом по коже бегут приятные мурашки. Риндо, как совсем маленький ребёнок, задирает голову и подставляет лицо под жаркие лучи солнца, разглядывая плывущие облака. Настолько приятные сны уже очень давно не пробирались в голову. Чаще всего Хайтани отключался и сразу просыпался относительно выспавшимся либо видел неприятные абстрактные картинки. В последние дни хотелось вообще толком не спать, потому что из-за безделья и убогой «Божественной комедии», от которой почему-то не хотелось отрываться, перед глазами мелькали непрезентабельные кадры грешников и демонов, что над ними издевались. — Ринни! Риндо, мать твою, — отдалено знакомый, какой-то слишком детский голос забирается под кожу, вытаскивая из приятных ощущений, и заставляет отмахнуться, как от раздражающей мушки. Но следом по голове прилетает звонкий подзатыльник. Вроде совсем лёгкий, но Хайтани всё равно пошатывается и делает несколько непроизвольных шагов вперёд. Он хватается за ушибленное место, не до конца понимая, почему не чувствует под пальцами длинные волосы, и разворачивается. Ему сильно хочется начать с ненавистью шипеть на того, кто решился поднять на него руку, и не важно, что всё происходит во сне, но замолкает. Брат стоит перед ним и удобнее перехватывает лямку портфеля, отбрасывая косички назад. И улыбается. Так заразно улыбается, что внутри всё слишком сильно скручивается, а из горла не выходит и единого звука. Ран оборачивается, ребячески высовывая язык, и показывает фак высокому мужчине в полицейской форме. Сначала Риндо не замечает ничего необычного, но потом понимает: перед ним не тот Ран, к которому он уже привык за последние несколько лет, а маленький с блондинистыми длинными волосами и ненатянутой, игривой улыбкой. Такой родной, но совсем далёкий. — Ты проснулся, птенчик? Так давно не дышал свежим воздухом? — Ран посмеивается и берёт брата за руку, потянув его за собой, прекрасно понимая, что Риндо сейчас не собирается никуда идти. Его приходится слишком сильно тянуть, потому что он просто смотрит в чужую спину и трёт глаза кулаком. Младший, правда, не может собраться с мыслями, так что просто идёт, куда приведут. — Нет, серьёзно, что с тобой? — Наслаждаюсь сном, пока могу, — он расплывается в улыбке, вдыхает приятный аромат сладкой ваты, который исходит от ближайшего киоска, и не может отвести от брата взгляд. Слишком правдоподобно, чтобы хотеть просыпаться. Как только Риндо откроет глаза, всё это останется очередным приятным воспоминанием. Сейчас есть только агрессивная реальность, в которой Ран не улыбается, а просто лежит, пока жизнь в нём поддерживают только никому ненужная вера, большое количество медикаментов и пищащих приборов. — Ну, смотри, — с трудом сдерживая смех, Ран усаживает брата на лавочку и наклоняется к нему совсем близко, заглядывая в глаза, будто пытается увидеть самую глубь, а потом тянется к его руке, прихватывая кожу и с силой сжимая. Риндо шипит и хлопает по чужой ладони, прижимая чуть ноющую руку к груди. В этот раз старший уже открыто смеётся, выравниваясь, и оглядывает ближайшее пространство парка, в который они пришли. — Я понимаю, что спустя год выйти из тюрьмы, тот ещё сон. Но мы в реальности, придурок. Тебя всё ещё ждут продолжения тренировок и удары по лбу, если будешь выделываться. Младший наклоняет голову на бок, всматриваясь в Рана, лицо которого на долю секунды приобретает серьёзность. Его что-то беспокоит и это далеко не суть их разговора, но Риндо никак не может понять причину. Сейчас он знает только одно — ему просто хочется, чтобы это не заканчивалось. — Господи, эта хрень так на тебя похожа, — бросив портфель под ноги, Ран подбегает к какому-то киоску и выгребает мелочь из кармана, покупая мороженное с мордашкой очень сильно помятого медведя. Он протягивает его брату, по-доброму посмеиваясь. Стоит признать, что именно такой смех заставляет улыбаться в ответ, хотя чаще всего в детстве Риндо только недовольно мычал что-то. — Один в один. Этот медведь слишком страшный: его малинового цвета глаз потёк, некое подобие улыбки больше напоминает порванный рот и одно из ушей отсутствует. Это прозвучит странно, но Риндо помнит это мороженное, его вкус и даже то, как неприятно лип к коже потёкший, крашенный пломбир. А ещё помнит, что эта беззаботная шутка превратилась в небольшую потасовку с вырванными белыми волосами и парочкой новых синяков на собственном теле. Младший хмурится, чувствуя, как начинает выделяться слюна, а на кончике языка появляется тот самый кислый привкус ужасного количества красителя, который перебивает даже намёк на малину. Риндо откусывает небольшой кусочек, жмурится от осознания, что даже спустя почти двадцать лет идеально помнит этого убогого медведя и, что во сне он всё такой же, и протягивает его брату. Ран хлопает глазами, явно удивляясь тому, что не получает в ответ триаду мата и сжатые кулаки. Он наклонятся, не отводя взгляда от чужих рук, придерживает косички и кусает мороженное. — Ты всё ещё думаешь, что спишь, да? — Ран облизывается и садится на корточки, укладывая ладони на чужие колени и легко сжимая. В прошлом он всегда начинал переживать, когда не видел в глазах брата желание подраться. Сейчас Риндо только по привычке вздрагивает, боясь почувствовать боль в бедре, и практически прозрачными глазами смотрит в ответ. Не хочется даже в собственных воспоминаниях заставлять его волноваться, так что он отрицательно машет головой, касается холодным мороженным чужого лица, оставляя липкий след, и смеётся, откидываясь на спинку лавочки и стягивая с себя очки. Воспоминания начинают сходиться в один единый пазл и помогают Риндо восстановить события этого дня. Ран тогда до самого последнего не хотел идти домой, вместо этого водил по парку, рассказывал какие-то истории из книг, которые успел прочитать во время заключения, и пинал небольшую баночку из-под газировки, пока не стемнело. Он как мог отвлекал Риндо от неприятных мыслей и не позволял даже на секунду о чём-то задуматься. — Пойдём к озеру? — младший подскакивает с лавочки, засовывая сладость в рот, указывает в сторону тонкой тропинки из щебня и поднимает чужой портфель, чуть покренившись назад. Ощущение такое, что Ран в нём носит пару кирпичей, несколько напильников и чей-то труп. Скорее всего, одного из тех самых придурков, которые решили один на один встать против Хайтани. — А ты не хочешь… ну, — Риндо впервые за последние несколько лет слышит, как он пытается подобрать слова. Он недолго мнётся, засунув руки в карманы, и старается смотреть куда-то вдаль, но всё же идёт следом, перепрыгивая через небольшой куст. Ран обгоняет брата и начинает идти спиной, с трудом сдерживая смех, когда Риндо хрипит, стараясь нормально нести сразу два портфеля, полностью забитые вещами. — Домой? — наклонив голову, рассматривая под ногами непонятный рисунок, младший щурится и запрыгивает на бордюр. Ран только кивает, оборачиваясь, чтобы ни с кем не столкнуться или, не дай боже, свалиться. — Нет. Он не хочет домой с этого самого дня. Не то, чтобы ему не нравилась собственная комната, плойка или огромный шкаф, из которого частенько вылезал маленький Ран, накинув на себя простыню, чем пугал до застывших в уголках глаз слезинок. Он с удовольствием сейчас, продолжая управлять собственным воображением, ринется в когда-то родную квартиру, но совсем не для того, чтобы насладится сладкими воспоминаниями. Больше ему хочется убить одного человека собственными руками намного раньше, чем это сделает какой-то барыга. Мать была замечательной мамой. Она обкалывала себе все вены героином, хватала брата за шею, вечно что-то недовольно шипела ему в лицо, а потом отбрасывала, как тряпичную куклу, в стену и кричала, срывая голосовые связки. Риндо всегда её боялся в те дни, когда она закидывалась чем-то тяжёлым и благим матом рассказывала о том, какой его брат плохой. У неё был собственный фетиш — прижимать к своей груди младшего, гладить по голове, оставлять смазанные поцелуи на лысом затылке и рассказывать о всех возможных грехах Рана. Даже в тот день, когда мать всё же решилась прийти к ним в колонию, она разговаривала только с Риндо. Она плакала, стирая дрожащими пальцами уже давно высохшие дорожки от слёз, и винила во всем происходящем своего старшего сына. Говорила, что это только его влияние, из-за него её «любимый Ринни» попал за решётку, и совсем не понимала: только её зависимость, опьянённые гневом и наркотиками глаза заставили Риндо впервые ступить на скользкую дорожку, тянуться за братом, делать всё, что он только скажет, стоять за его спиной, держась кончиками пальцев за неизменно-чёрную форму, и искренне улыбаться только ему, даже спустя столько лет. Риндо ненавидит собственную мать так же сильно, как нуждается в ней. Она нужна ему до сих пор, с каким бы отвращением он не вспоминал о ней и о жизни проведённой в родительском доме. В отличии от него, Ран всегда относился к ней с искренним уважением и восхищением, хоть и часто заканчивал любой разговор на её тему, сбрасывая всё на то, что у него начинает болеть голова. Младший покорно замолкал, вспоминая, что из всей семьи только Ран приходил на семейное кладбище раз в полгода. — У тебя нет причин её ненавидеть, — Риндо дёргается, когда брат садится сзади и, обняв со спины, укладывает подбородок на чужое плечо, начиная бубнить свои слова как-то слишком уж тихо и разглядывая рябь, идущую по озеру от хвоста крупной рыбы. Это он тоже всегда говорил, говорит и будет говорить, когда выйдет из комы. — Она вообще-то любит тебя. — Рай лежит у ног наших матерей, я помню. Братья договаривают фразу синхронно, из-за чего Ран замолкает, глупо хлопает глазами, косясь на младшего, и заливается смехом, сильно надавливая острым подбородком, чем вызывает неприятное шипение. Вроде, всё так спокойно и по-детски, но он всё равно портит это своими действиями. Сколько бы лет не прошло, Ран будет именно таким. — Ты же много читал ночами? Расскажи что-то, — Риндо прикрывает глаза и полностью расслабляется в чужих руках, чуть откидываясь назад. Он, честно, боится, что может заснуть и вновь открыть глаза в реальности, где брат с ним больше не разговаривает, а бездумно лежит на койке. По тому и говорит ему такую странную просьбу, чтобы как можно дольше наслаждаться его голосом, но сознание всё равно медленно улетучивается под теплом горячего японского солнца. Резко дует ветер, заставляя вздрогнуть и медленно открыть глаза. Тёплые руки обвивают всё тело, пальцы перебирают волосы, и Риндо отчётливо ощущает, как чужая грудь периодически слегка подрагивает. Ран не переносит холод абсолютно: кутается в большое количество одежды, руки прячет за перчатками, даже ходит в пушистых тапочках по дому, потому что от ковров пришлось отказаться, иначе от крови они их просто не будут успевать отстирывать. И сейчас ему дико холодно: зубы постукивают, тело вздрагивает, но он исправно сидит, сжимая в руках младшего брата, и что-то рассказывает, хоть прекрасно знает, что он заснул. Риндо всегда знал, что Ран старается о нём беспокоиться, но никогда не замечал, что даже в таком возрасте ему настолько всё равно на себя. Хотя, скорее всего, Хайтани просто сильно романтизирует ситуацию, которую подкидывает собственный сон. — Я из-за тебя весь в слюнях, — как только Ран замечает, что брат проснулся, сразу разжимает объятия и даже как-то наигранно брезгливо легко толкает в плечо. — Научись спать с закрытым ртом. Риндо трёт запястьем под глазами и, заразно зевнув, поднимает голову к небу. Уже стемнело и, если судить по количеству звёзд, довольно давно. Он оборачивается и под ярким светом фонаря разглядывает брата. У него слегка посиневшие губы, глаза слипаются, вся шея покрыта мурашками и на футболке небольшое влажное пятно. — Долго мы так сидим? — Часа три, наверное, я не засекал, — Ран потягивается и ложится на деревянную поверхность какого-то мостика, на котором они сидели все эти часы. В груди разрастается такое ощущение, что Риндо просто безгранично слепой и никогда не замечал таких поступков, а собственное подсознание решило об этом напомнить. — Я рассказывал тебе «Божественную комедию». Не сможешь мне пересказать хотя бы половину, я побрею тебя на лысо. Риндо закатывает глаза. Он готов засунуть несколько пальцев рот, лишь бы только избавится от неприятного ощущения, появившегося от одного упоминания ставшего столь ненавистным произведения. Раздражение вместе с мурашками пробегается по позвоночнику и забирается в волосы на голове. Рану же всё равно, он просто смотрит над собой, вглядываясь в шелестящие на ветру листья дерева, и выгибается в спине так сильно, что позвоночник хрустит. — Нам пора домой, Ринни. Вставай, — старший упирается ногой в чужое плечо и чуть подталкивает, так что Риндо приходится схватить чужую щиколотку, чтобы не упасть в озеро. Он неприятно морщится от такого обращения, поднимается, подбирая портфели, и обходит брата. Ему не нравится, когда к нему так обращаются. Так делала только мама, пусть хоть какая-то привилегия останется за ней, потому что сейчас статус «Главный наркоман в жизни Хайтани» с гордостью носит только Санзу. Дорога до дома никогда не проходила в тишине. Даже в те дни, когда у них разбиты лица, губы слипаются из-за запёкшейся крови и всё тело ломит, Ран старался говорить. У него просто есть потребность вымещать свою никуда не пропадающую энергию в любое русло, ему ничего не помогает избавиться от распирающего желания что-то делать и разговаривать: ни драки, ни убийства. Он и во сне разговаривает. Только сейчас, пока они идут домой, молчит, а его губы подрагивают ни то от холода, ни то от подкатывающего страха, смешавшегося с гневом. Риндо прекрасно помнит, чем закончится этот день, так что не стремится в своей привычной манере язвить замолкшему брату, только слегка косится на него, когда они достаточно медленно поднимаются по лестнице. — Будь послушным мальчиком, стой тут, ладно? — любой даже незначительный намёк на смех и хорошее настроение пропадают, Ран чуть опускает плечи, неестественно для его осанки сутулится и открывает не запертую дверь. Его руки сильнее сжимают дверную ручку, скрывая за этим дрожь, застывшую на кончиках пальцев. — Не уходи никуда. Пожалуйста. Риндо только скалится, отрицательно машет головой, чем вызывает в брате недовольство. Его зрачки сужаются и по телу пробегается лёгкая дрожь, когда его запястье крепко сжимают, вновь закрывая входную дверь. Младший жмурится, хватается за болезненно пульсирующую голову свободной рукой и чуть пошатывается в тот момент, когда по всему телу пробегается холодок и неприятные воспоминания накрывают с новой силой. Он видит перед закрытыми глазами только отрывчатые картинки далёкого прошлого, которое, честно, всегда хотел исправить. Риндо до сих пор не может смириться, что боязливо сидел на этом самом полу, прижимая к себе два рюкзака, пока вслушивался в сумбурный громкий разговор за дверью. Он помнит, как мама что-то бессвязно кричала, разбивала пустые бутылки, пока Ран только спокойно отвечал, стараясь успокоить женщину. А потом кадр, который разбивает сознание до сих пор и является самым страшным, несмотря на все те ужасные вещи, происходящие в жизнях Хайтани. Брат, сжимающий небольшой когда-то белый свёрток, пелена в его глазах и лужа крови, собирающая под ним слишком быстро. Она капала с его пальцев, стекала по штанам и пачкала грязный пол. Ран оставлял вокруг себя окровавленные следы и не пускал в квартиру Риндо, которому так сильно хотелось уткнуться матери в грудь, чтобы она просто сжала его в своих объятиях и успокоила от подкатывающей истерики. — Мы вернулись из-за денег, да? — Риндо сжимает пальцами переносицу, опирается рукой о стену, чтобы не скатиться вниз, и поднимает на брата затуманенный взгляд. Старший непонимающе хлопает глазами и укладывает руки на чужие щеки. — Я знаю, что мы тут не останемся. Давай я сам заберу свёрток, она меня не тронет. — Тебе Тацуя рассказал? — ему не нравится сказанное. Ран не упоминал о своих планах на конец этого дня, так что его злит происходящее, но больше ему хочется, чтобы у брата не возникло проблем. Он натягивает улыбку, сгребает в объятия, прижимая к своему плечу, и не мигая смотрит на дверь. Хайтани категорически против того, чтобы брат пошёл вместо него. Ему то прекрасно известно, что, если мать увидит количество денег, лежащее под деревянным полом, ей сорвёт крышу и вся та любовь к младшему сойдёт на нет. — Оставайся здесь. Я зайду на пару минут и сразу выйду, ты даже испугаться не успеешь. Риндо сжимает челюсть до скрипа, но покорно кивает, вырываясь из объятий. Он не станет его слушать, сделает сам и назло, только для того, чтобы в очередной раз не увидеть, как кровь стекает по родному телу. Даже если это просто воспоминания, он сделает так, чтобы такого не произошло. Можно считать, что это мнимый шанс на извинения. Старший улыбается и растрёпывает чужие волосы, наконец, отводя взгляд от двери. Он входит в квартиру тихо и на носочках проникает в комнату, чтобы забрать этот проклятущий свёрток с деньгами, которые Ран успел накопить и спрятать до той ситуации в Роппонги. Риндо сбрасывает с себя портфель и заходит в квартиру, сразу же встречаясь с матерью, что, видимо, обратила внимание на какой-то шум в комнате братьев и решила узнать, что происходит. В коридоре стоит терпкий запах смешавшегося с алкоголем табака, а под потолком уже собралась дымовая завеса, которая не рассеивается, даже если на неё дунуть со всей силы. Женщина судорожно моргает, машет головой будто пытается избавиться от наваждения, и всхлипывает, опускаясь перед сыном на колени. Она сжимает его в объятиях, утыкается в плечо носом и что-то неясно бубнит о том, как скучала, пока Хайтани только тяжело вдыхает, сразу откашливаясь от неприятного запаха, забравшегося в лёгкие, и сжимает кулаки до побелевших костяшек. Мать извиняется за то, что не пришла за ним сегодня, отстраняется, проводя большими пальцами по чужим щекам, всхлипывает и улыбается. Она делает это искренне, не прикрывает за этой улыбкой ненависть, а искренне радуется тому, что видит своего сына. — Я так сильно люблю тебя, — женщина смотрит за спину сыну, надеясь увидеть там Рана, но лишь глупо хлопает глазами, когда понимает, что его там нет. — Где ты старшего братика потерял? — Он чуть опаздывает, — Риндо сразу находит, что ответить, хоть и не до конца понимает, почему ей это вообще интересно. У него в голове не укладывается, как человек, который с открытой ненавистью разговаривал с Раном, отказывался его видеть и срывал всю свою злость на нём, мог вообще за него переживать. За столько лет Хайтани никогда не думал, что когда-то сможет услышать от неё такие слова. Риндо сглатывает и отрицательно машет головой, стараясь выбраться из чужих объятий. Он мгновенно вспоминает, что это просто часть собственного воображения, которое исказилось из-за разговора возле озера. В реальности ей было бы абсолютно всё равно на то, где сейчас находится Ран, что с ним происходит и почему они не вернулись вдвоём. — Онко! — пьяный мужской голос раздаётся из кухни, на что Хайтани только тяжело вздыхает и всё же легко вырывается из крепких объятий, оглядывая квартиру. Он находится во сне уже очень долгое время, но никак не перестаёт удивляться тому, насколько здесь всё правдоподобно. Риндо разглядывает дымовое облако и слышит совсем тихое шуршание со стороны комнаты, косясь в сторону. — Ты чего так долго? О, привет, малой. Мужчина чуть хмурится, скорее всего, от представшей перед ним картины и достаточно грубо поднимает женщину с пола, кивая на кухню и приглашая пройти с ним. Риндо только сверлит его взглядом, сжимает руки в кулаки и даже не пытается вспомнить какой это по счёту мамин ухажёр и уж тем более как его зовут. Сейчас Хайтани думает только о том, чтобы брат вышел из комнаты, после чего они со спокойной душой уйдут из квартиры. Он даже не понимает, что может сделать в этой ситуации и зачем вообще решился зайти, потому что сейчас просто стоит на месте, смотрит на взрослых людей и чувствует, как покрывается мурашками от холода. Онко стирает дорожки слёз и тяжело вздыхает, понимая, что оба не имеют никакого желания пересекаться друг с другом, так что позволяет сыну уйти в комнату и тянет мужчину за собой обратно на кухню. Это позволяет братьям быстро выбежать из квартиры и почувствовать зарождающийся в груди привкус свободы. Для Риндо это привычно, но именно этот Ран ощущает такое впервые. Старший закрывает глаза, подставляет лицо под лёгкий ночной ветер и скалится, хлопая по чужому затылку. — Я же говорил тебе оставаться на месте, — Ран недовольно рычит свои слова, засовывая свёрток с деньгами в портфель, и что-то пишет в телефоне. Скорее всего, отписываясь Тацуе, что они будут на месте в ближайшее время. Риндо же вздрагивает, понимая, насколько сильно похолодели кончики пальцев, и прикрывает глаза. Он морально готов к тому, что день закончился и, скорее всего, сон тоже. Конечно, не факт, но ощущение того, что на этом конец, не отпускает. Так что Хайтани вдыхает полной грудью и чувствует, как тепло вновь касается щёк. — Ринни! Риндо, мать твою, — очередной удар по затылку выводит из прострации. Младший непонимающе оглядывается по сторонам, смотрит на двух полицейских, что стоят за их спинами, а потом переводит взгляд на брата. Ран приподнимает бровь и поправляет скатывающуюся лямку портфеля, как уже делал это сегодня. Или не сегодня. Риндо просто не понимает. Ничего из того, что происходит, не понимает. Хайтани игнорирует брата, который мгновенно начинает свои глупые шутки, и сильно щипает себя за руку. Но это не помогает так же, как и звонкая пощёчина. Он даже думает о том, чтобы с разбегу влететь в стену лбом, потому что остро чувствует, насколько сильно ему не нравится продолжать находится в этом дне и проживать его заново. Что-то внутри начинает напоминать глупые сюжеты из фильмов про день сурка и, честно, верить в подобное совсем не хочется. Это глупый, бесполезный сон, не более того. — Ты с ума сошёл? Хули ты творишь? — Ран смотрит на него с нескрываемым шоком, прикрывает рот кулаком, чтобы сдержать смех. Риндо полностью игнорирует вопрос, сбрасывает с себя портфель и прикрывает глаза, пытаясь рассуждать разумно и выйти на адекватное решение проблемы. Каким образом ещё можно проснуться, если физическое воздействие никак не работает? Нырнуть в озеро, которое находится в парке? Вряд ли, но Хайтани срывается с места, оставляя брата позади. Плевать, что у него может быть в голове, если это поможет, Риндо будет готов рассказать о случившемся накуренному Санзу, выслушивая насмешки. Но только в том случае, если это сработает. Он ныряет в озеро, чувствует, насколько вода ледяная, и опять открывает глаза, громко рыкнув перед собой. Не помогло, вместо этого опять голос брата, который вытягивает его из прострации. Риндо опускается на корточки и зарывается пальцами в волосы, оттягивая их настолько сильно, что становится больно. — Пиздец, — вырывается из горла непроизвольно и совсем глухо. Это не похоже на то, о чём он слышал. Обычно — насколько это слово вообще подходит к контексту — день сурка не заканчивался в тех случаях, когда человек нырял в воду, его не возвращало к истоку из-за этого. Возможно, здесь что-то другое. Риндо никогда и предположить не мог, что будет ситуация, когда понадобиться думать на счёт того, как выйти из сна. Бред, полный и бесповоротный бред. Хайтани вздрагивает и поднимается с корточек, устремляя своё внимание куда-то перед собой. Догадка совсем глупая, но, возможно, есть хоть какой-то мнимый вариант выйти из этого в прямом смысле. Дойти до какой-то точки города, где воспоминания закончится, и тогда можно будет со спокойной душой переступить через эту грань. Ему полностью плевать, что Ран пытается его остановить. Он просто срывается с места, бежит прямо, игнорируя машины, которые пару раз чуть не сбили его. Если это не поможет, Риндо постарается умереть: прыгнет под машину, заберётся на крышу дома и сделает шаг в пустоту, натравит на себя бродячих собак. Не важно, Хайтани доведёт свой мозг и тело до изнеможения, но точно придумает стратегию того, как выбраться отсюда. Он пробегает несколько кварталов, огибает какой-то торговый центр, и перед глазами картинка начинает неприятно рябеть, будто графику начинают очень сильно понижать. Дыхание сбивается, ноги начинают болеть, каждое новое движение неприятно бьёт по всему организму, но ощущение такое, что открывается второе дыхание. Риндо никогда не думал, что будет с таким рвением бежать в неизвестность, чтобы выбраться из собственного подсознания. Шаг, второй, третий, тело содрогается непроизвольно, когда Хайтани буквально вбегает в начало дня. Но он не останавливается, бегает в различные стороны и каждый раз возвращается к истоку. Отчаяние пробивает с новой силой, мешается со злостью и ненавистью ко всему происходящему. Риндо не считает, что суицид — выход, но всё же рискует, делая шаг с крыши какого-то дома, и опять ничего. Он стонет в пустоту, сжимает челюсти до скрипа и с открытой ненавистью смотрит на брата, слова которого настолько плотно засели в голове, что вызывают приступ тошноты и отвращения. — Ещё раз назовёшь меня «Ринни», клянусь, я вырву тебе хребет, — старший пристально смотрит на брата, не понимая причины столь резкой реакции на, казалось бы, привычное обращение. В следующую секунду Ран с размаху отвешивает ему звонкий подзатыльник. Хайтани иронично выгибает бровь, слова сами слетают с его губ. — Совсем обезумел от вкуса свободы, придурок? Или зубы лишние отрастил? Сильнее всей этой ситуации Риндо бесит только тот факт, что Ран даже не догадывается о том, что из раза в раз происходит с братом. Он только злится ещё сильнее, порываясь влепить ему снова, но в этот раз вложить побольше силы в удар. Однако вместо того, чтобы замахнуться для нового подзатыльника, он, быстро реагируя, выставляет руками блок справа, по которому, не жалея сил, с ноги бьёт младший. Ран от неожиданности делает пол шага влево, ярость приливает к его мозгу и в один миг полностью сносит крышу, он даже не пытается проанализировать тот факт, что техника боя Риндо, по какой-то причине, стала на много уровней выше, чем должна быть на данный момент. Он не даёт ему сделать выпад, нанося новые удары с удивительной скоростью, от чего ещё сильнее выбешивает старшего, успевающего только парировать удары брата. Риндо уже глубоко насрать на то, сон это, реальность или просто бред воспалённого от горя мозга, он настолько взбешён фактом своего бессилия в этом замкнутом круге, что единственное, что ему сейчас хочется — хорошенько отпинать Рана, который даже не осознаёт, как успел достать одной только своей репликой. Риндо точным выпадом руки бьёт по лицу брата, который на этот раз всё же пропускает удар, однако, недолго думая, делает подсечку, заставляя оппонента повалиться на землю, взбирается на него верхом и с невероятной яростью замахивается кулаком, целясь ровно в глаз. Однако удар не достигает своей цели. Риндо снова стоит у главного входа тюрьмы с рюкзаком на плече, снова слышит уже въевшиеся в корку мозга слова, но в ответ лишь жалобно постанывает, понимая, что круг дал очередной оборот. Он хватает ничего не понимающего брата за руку и почти силком тащит того в сторону дома. Поначалу, Ран отпирается, но вскоре поняв, что спорить бесполезно, всё-таки покорно следует за младшим. Они быстро достигают подъезда родного дома, Риндо не мешкает, полностью игнорирует все вопросы и поднимается на нужный этаж. Они застают квартиру пустующей, матери дома не оказалось, поэтому, недолго думая, оба заходят в комнату. Пока старший копается с полом, пытаясь оторвать небольшую дощечку, чтобы вытащить деньги, Риндо стоит посреди комнаты, как поломанная кукла. Он разглядывает увешанные плакатами с мотоциклами и американскими баскетболистами стены, какие-то фигурки на столе, покрытые годовым слоем пыли, диски с музыкой, гору одежды на полу и не понимает, что происходит. Хайтани уже отлично понял, что петли — не просто воспоминания, а, скорее всего, игры уставшего от затянувшегося однообразия мозга, но это осознание не помогает. В его голове всё было совсем иначе: не так светло, половины из всего, что есть в комнате, он элементарно не помнит. Например, фигурка Карла Мэлоуна для него в новинку, хоть и стоит чуть ли не в самом центре именно его стола, или наклейки на спинке кровати. Этого просто не было, и если так играет его подсознание, то игра чертовски паршивая, потому что больно бьёт в солнечное сплетение, заставив тихо проскулить. Не то, чтобы Хайтани слишком сильно любил эту комнату и когда-то с восхищением углублялся в воспоминания о детстве, но сейчас дико хочется остаться здесь, пролистать старые журналы, включить видеокассету, чтобы вспомнить о любимых фильмах про чернокожих полицейских, и просто остаться здесь чуть дольше, чем на пару минут. Риндо садится на кровать, проводит по одеялу ладонью и глухо усмехается, проникаясь ностальгией, что будто когтистыми лапами цепляется за плечи, царапает нежную кожу и забирается всё глубже. И уходить куда-то уже совсем не хочется. Он машет головой, сжимает переносицу, плавно поднимаясь с кровати, когда замечает брата, молча стоящего у входа и прижимающего к себе свёрток. — Так сильно по дому соскучился? — старший говорит с усмешкой, смотря в сторону прохода и неестественно сгорбившись. Никому из них здесь не комфортно, но до того момента, пока матери здесь нет, в принципе, не так уж и плохо. Ран кивает на выход и, не дожидаясь брата, уходит. Риндо бросает последний взгляд на комнату и с лёгкой улыбкой выходит следом. На удивление, это помогает расслабиться и с другой стороны посмотреть на всю сложившуюся ситуацию. У него получилось избежать встречи с матерью, со спокойной душой забрать деньги, и при этом они вдвоём доходят до черты, после которой его вернуло обратно. Риндо встаёт посреди дороги, смотря себе под ноги. Он не решается переступить незримую линию, потому что не имеет и малейшего желания возвращаться в самое начало дня и переживать его уже раз в пятнадцатый. Ощущение такое, что в голове у Хайтани появился какой-то неясный барьер. Старший только недовольно цокает языком и с открытым безразличием толкает брата в спину, заставляя сделать первый шаг в неизвестность. Риндо столько лет живёт на грани с жизнью и смертью, неоднократно оказывался на пороге полного бессознательного состояния, сам убивал огромное количество людей и всегда безоговорочно доверял собственной интуиции. Но сейчас она упорно молчит, и из-за этого ощущение того, что он ныряет в бездну, только усиливается. Но вместо очередного резкого возвращения — громкое гудение какой-то машины и голос Рана, который начинает его подгонять. Чем быстрее они дойдут до точки назначения, тем будет проще. Возможно. Ему просто уже хочется в это верить. Пока братья идут в сторону знакомого, можно даже сказать, родного клуба, Риндо осматривает улицы города. Многие вещи изменились кардинально, некоторые заведения уже давно закрыты, а какие-то из них принадлежат Бонтену в качестве отходных путей или прикрытия доходов для приближённых. У Нильсона, к примеру, есть своя парикмахерская. У лысого Нильсона. Спустя несколько лет, каждый раз когда Санзу оказывается поблизости, плачет чуть ли не до слёз от смеха и истерики. Риндо усмехается, когда они с братом проходят мимо той самой парикмахерской, и легко скалится на очередную бесполезную шутку. Хайтани заходят в переулок, где их уже ждут несколько человек, неизменно сидящие на стареньких байках с паршивыми дешёвыми сигаретами и лёгкой усмешкой на губах. Парни громко переговариваются, что-то активно обсуждая, но мгновенно замолкают, когда Ран громко свистит, привлекая их внимание. В последний раз этих людей Риндо видел, наверное, лет шесть назад, может быть даже больше. Он, честно, не может вспомнить, когда пересекался с любым из них. Не потому что их дороги когда-то разошлись. Все люди, которые в детстве были приближёнными королей Роппонги, уже давно погребены под несколькими метрами земли. Все, кроме Тацуи. Его остатки разлетелись по проливу Измены и утонули с подачи такого бесячего Ханмы. Младший не улыбается, сверлит взглядом дыры в чужих лбах, непроизвольно вспоминая последние секунды всей компании, и с шумным вздохом подходит к ним. Он вытягивает сигарету из чужих рук и затягивается, отчётливо ощущая пристальный взгляд между лопатками. Ран молчит только по той причине, что никогда не выяснял отношения с братом на чужих глазах, потому что считал неуместным. У королей не может быть изъянов, несмотря на то, что данная картина не самая презентабельная. Курящий тринадцатилетка в окружении подростков, которые с почтением склоняют перед ним головы. Кадр, достойный обложки в какой-нибудь криминальной сводке или на листовке с подписью «Внимание, розыск». Но Риндо даже не плевать, ему искренне и бесповоротно похуй. На то, как это выглядит, какие будут последствия, что он решил покурить в своём возрасте — ему вообще-то тридцать, блять, лет. И на возможный скандал с братом ему тоже похуй. Его, в любом случае, не будет. Риндо либо вернётся в самое начало этого дня, либо, наконец, проснётся. А дальше жизнь будет идти своим чередом. Хайтани затягивается ещё раз, чувствуя, как горький дым слишком неприятно для непривыкших лёгких оседает на слизистой, и прикрывает глаза. Непроизвольно хочется откашляться, но Риндо только сглатывает и запрокидывает голову настолько сильно, что немного прогибается в спине, чтобы посмотреть на Рана. Он с открытым недовольством смотрит на него, приподнимает бровь и громко цокает, складывая руки на груди, когда младший отбрасывает окурок в сторону стены. — Поехали, холодает, — Риндо расплывается в лёгкой улыбке, смотрит на время по привычке и садится на мотоцикл Тацуи, опираясь о спинку мотоцикла. Очередная петля замыкается, возвращая Хайтани к истоку этого ублюдского дня. Он уже не возмущается, просто тяжело выдыхает, понимая, что даже не чувствует привкуса спасительного никотина на кончике языка. Риндо садится на землю, закрывает глаза и надавливает двумя пальцами на лоб, делая несколько круговых движений. Нужно успокоиться, вдохнуть полной грудью и просто подумать. — Ринни? — старший садится на корточки перед братом и стягивает с чужого носа очки, надевая на себя. Риндо только отрицательно машет головой, призывая не отвлекать от слишком тяжёлого мыслительного процесса. Они молчат слишком долго, пока Ран просто осматривает ближайшую улицу, капается от скуки в рюкзаке и часто зевает. Ощущение такое, будто они вместе проживали этот день снова и снова, иначе у младшего не получается объяснить, почему Ран до сих пор молчит и не вставляет свои бесполезные шутки. Возможно, это из-за того, что Риндо давно вот так просто не сидел перед ним, закопавшись в собственные мысли. — Чисто гипотетически, — младший Хайтани открывает глаза, начиная сверлить взглядом чужой кроссовок, и всё же прерывает затянувшуюся тишину. — Просто представь, что ты уснул и никаким образом не можешь вернуться в реальность, чтобы ты сделал? Ущипнуть себя не работает, убери свои руки от меня. — Ран, правда, тянется к нему, чтобы со всей силы сжать нахмуренный нос, но после сказанного только недовольно щёлкает по нему. — И твой сон повторяется из раза в раз, но ты никак не можешь выбраться оттуда. — Типа дня сурка? — Именно, — Риндо кивает и поднимает голову, чтобы посмотреть, как лицо брата становится серьёзным. За сегодня это стало непривычным кадром. До этого каждый раз Ран просто отмахивался, а теперь пытается найти хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. — Чисто гипотетически, я знаю, кто виноват в том, что я попал в сон? — старший пересаживается с корточек на землю и опирается подбородком о портфель. — Копы, кто-то из банды, ты, мама? Риндо в очередной раз отрицательно машет головой и хрустит затёкшей шеей, продолжая думать над тем, кто может быть всё же причиной. Скорее всего, одно из предположений брата окажется правильным, но вероятность этого не так уж и велика. Хайтани мгновенно выравнивается в спине, смотрит куда-то сквозь и подскакивает с земли, убегая в сторону дома. Мама. Весь сегодняшний день крутится вокруг неё и заканчивается он практически в одно и то же время. У Риндо не так много предположений, что можно с этим сделать, кроме одного — избавится от неё. Если она перестанет существовать, есть возможность выйти из этого дня, вернуться в родной дом и увидеть полумёртвого Рана на кушетке. Последнее в идеале не видеть никогда, но за несколько повторений одного и того же дня Хайтани, в принципе, согласен на что угодно. Лишь бы сработало. Риндо прибегает в квартиру и проходит в глубь кухни. До возвращения матери может пройти сколько угодно времени, но он уверен, час или два пройдут для него полностью незаметно. Хайтани переворачивает все ящики в поисках ножа или пистолета. Второе было бы лучше, но его не оказывается на кухне обычной женщины, к сожалению. Риндо забирается на подоконник, ложится, открыв окно настежь, пропуская свежий воздух в пропахшую дымом квартиру, и смотрит в сторону коридора. У него нет никаких мыслей о том, что это может не сработать. В его голове вообще нет ничего, только звенящая пустота и желание выбраться. Хайтани перебирает нож в руке, подбрасывает его и аккуратно ловит за лезвие. Часы протекают на удивление медленно, за окном уже стемнело, но никто не приходит, даже Ран, скорее всего, потому что даже не думает о том, что Риндо сломя голову решил побежать домой. Так даже лучше, меньше свидетелей и разговоров о том, какая мама прекрасная любящая женщина, а Риндо ублюдок и моральный урод, который этого не ценил. Естественно, он моральный урод, так думает огромное количество людей, у него даже желания нет это отрицать. Но слышать это от Рана Хайтани — верх комедии. Хайтани устало зевает, отчётливо ощущая, насколько сильно хочется курить. Он спрыгивает с подоконника, продолжая крутить кухонный нож в руке, и заходит в комнату матери. Пачка обычных сигарет лежит на прикроватной тумбе, что заставляет расплыться в довольной улыбке. Хоть какой-то плюс этого убого дня. Риндо зажимает сигарету зубами и возвращается на кухню, чтобы поджечь её, но в этот момент слышит, как открывается дверь. Вместе с улыбкой по всему телу расползается удовольствие от предстоящей кровавой картины. Хайтани соврёт, если скажет, что убийства хоть когда-то не приносили ему удовлетворение и ощущение превосходства над людьми. Он поджигает сигарету от плиты, затягивается, тихо выходит в коридор, сливаясь с темнотой когда-то родной квартиры, и недовольно цокает, когда видит, что на входе стоит не мать, а тот самый мужчина. Трупом больше, трупом меньше. Риндо сбрасывает пепел под ноги, а дальше снова кровавый туман перед глазами. Хайтани в этом возрасте не мог похвастаться ростом, но это не мешает ему потянуть мужчину за галстук с такой силой, что чужое лицо влетает в обувную тумбу. Кровь вытекает из носа, окрашивает губы и зубы и капает на пол. Мужчина недовольно что-то кричит и пытается замахнуться, но Риндо легко отходит назад, а потом с железным хладнокровьем втыкает нож в подбородок, проталкивая до самой рукоятки. — Ты слишком громкий, — Хайтани неприятно морщится и опускается перед упавшим на колени мужчиной на корточки, уворачиваясь от неуклюжего удара. В любом случае, любые попытки бесполезны: крови вытекло слишком так много, что она собирается лужей на полу и окрашивает когда-то белые кроссовки. Риндо расплывается в хищной ухмылке и резко дёргает нож за рукоятку, сразу вдавливая в чужую глотку и наслаждаясь последним предсмертным хрипом почти незнакомца. Половина дела сделана, несмотря на то, что парень изначально даже не планировал его убивать, он просто попал под руку, но это не отменяет того, что морально Хайтани становится намного легче и проще. Он хватает мужчину за волосы и не без труда затягивает его в ванную комнату, чтобы не мешался под ногами. Младший шумно выдыхает, проводит окровавленной рукой под глазом, оставляя красный след, и тихо смеётся. Если бы Майки сейчас в окружении своих друзей из Свастики — если она вообще тогда существовала, Риндо никогда сильно не увлекался историей той группировки — не жевал тайяки, а был его непосредственным руководителем, точно настучал бы ему по голове за такое грязное дело. Но в нынешней ситуации Хайтани сами по себе, и пока что, хоть в своей голове, Риндо имеет право делать так, как ему хочется. А хочется ему умыться чужой кровью и выбраться, наконец, из этого проклятого места. А ещё бутылку виски или косяк с марихуаной, чтобы совсем расслабиться и никогда не вспоминать произошедшее. Риндо хрустит запястьями и вытаскивает нож из чужого горла, вытирая лезвие о футболку. Он начинает шёпотом отсчитывать секунды, когда во второй раз за сегодня слышит, как шебуршит ключ в замочной скважине. До громкого вскрика четыре. Три. Две. Одна. Тишина. Риндо недовольно щурится и приближается ухом к двери из ванной комнаты, вслушиваясь в происходящее в коридоре. Если нет никакой реакции, то, скорее всего, это Ран. У младшего нет никакого желания выслушивать очередную бесполезную нравоучительную речь о том, что происходит. Тяжёлый вздох. А следом тихий, женский истерический смех. Парень выходит из ванной и смотрит в упор на Онко, которая продолжает истерически смеяться, стоя на коленях перед сыном. Она разглядывает кровавые следы на родном лице, прикрывает рот ладонью. И это почему-то выглядит настолько наигранно, что становится неприятно. Риндо глухо рычит, подходит вплотную и удобнее перехватывает нож, чтобы одним резким движением лишить женщину жизни. Но вместо естественной реакции страха, Онко просто запрокидывает голову наверх и закрывает глаза. — Это не сработает, Ринни, думай дальше, — женщина говорит слишком чётко и уверенно для человека, у которого перерезано горло. Улыбка у Онко тоже пугающая, даже для Риндо это выглядит достаточно дико. Она чуть приподнимается, закрывает шею ладонью, пытаясь закрыть разрез, оставляет синюшными губами поцелуй на лбу сына и выдыхает. Её дыхание настолько холодное, что по коже пробегают мурашки. Но следом вновь растекается тепло японского жаркого солнца. В груди уже нет отчаяния, злости и ненависти к ситуации. Он даже особо не может описать то состояние, в котором находится. Возможно, это называется опустошение. — Ты же говоришь мне вечно, что надо ртом разговаривать иногда, верно? — последний оплот хоть какой-то логики забирается вглубь мозга. Если не работает ничего из привычных для Хайтани методов, можно попробовать самый последний, к которому приходят разве что Хитто и Коконой. И то максимально редко. Но в том случае, если и это не сработает, Риндо будет просто лежать на земле у входа в колонию, пока окончательно не сойдёт с ума. Хотя, честно, у него уже нет никакой надежды на положительный исход ситуации. Ран глупо хлопает глазами, прижимая портфель к груди, и тихо усмехается. — Когда это я тебе такой бред говорил? — В первый раз лет в двадцать, а потом повторяешь, как молитву перед сном. Но сам никогда не разговариваешь, пока не удостоверишься, что человек не может больше ходить, — младший Хайтани обходит брата и толкает его в спину, заставляя идти в сторону родного дома. — Хочешь подсказку на будущее? Это не работает. Никто из тех, кто переходит Бонтену дорогу, не разговаривают долго. За такими приходит Санзу с катаной, пистолетом или дубинкой. Иногда может огреть балкой по голове и бить по лицу, но в том случае, если есть настроение. Ты, кстати, знал, что Санзу большой знаток средневековой истории? Под аскорбинами может до утра рассказывать о Такугаве и смертных казнях, которые при их правлении получили огромное распространение? — Тебя головой били перед тем, как выпустить? Что за Бонтен? Какой Санзу? — Твой лучший друг. Во время одной из встреч ты ему по лицу железкой зарядил, потом друг от друга за уши не оттянешь. Начитанностью меряетесь. — Что ещё расскажешь? — старший Хайтани делает шаг в сторону, из-за чего братья начинают идти нога в ногу. Он явно не понимает, что происходит и о чём говорит Риндо, но в глазах искрится заинтересованность, будто он верит всему сказанному. — Коконоя Хаджиме знаешь? Или нет ещё? — Риндо понимает, что терять уже особо нечего. Всё равно Ран всё забудет, а так можно душу вложить в свой рассказ о том, что будет происходить в жизнях обоих Хайтани ближайшие лет пятнадцать. А происходить будет много чего, можно несколько книг написать объёмом под тысячу страниц. И он, действительно, начинает продолжительный рассказ о происходящем, и почему-то эти воспоминания кажутся ему намного теплее и роднее, чем всё происходящее сейчас. Ему хочется вернуться, уже не только потому что этот день стоит поперёк горла, но ещё и из-за чёткого ощущения, что хочется собрать таких воспоминаний намного больше. — Мелочь, вас разве сегодня выпустить должны были? — за бесцельными, продолжительными разговорами Риндо не замечает, как быстро пролетает время, что так называемый отчим возвращается домой. Возможно, в этих петлях — или как это всё стоит называть — время каждый раз протекает по-разному. — Шёл домой, так иди. Мы матушку ждём, — младший устало потягивается и цокает языком, когда крепкие руки хватают его за ворот и поднимают с лавки. Мужчина встряхивает его, что-то неясное шипит прямо в лицо. Бессмысленный всплеск агрессии, на который отвечать не хочется. Риндо то отлично знает и помнит, как может из этого тела хлестать кровь. — Слушай, я заебался, не заставляй меня тратить этот день на то, чтобы протолкнуть нож в тебя ещё раз. Убери руки. Риндо, правда, дико уставший. Ему не хочется размахивать кулаками, вырываться из чужих рук и делать хоть что-то. — Ты что делаешь? — женский голос мгновенно обрывает диалог и попытки мужчины заставить себя уважать. Хайтани уважают только себя и ещё парочку человек, которые ворвались в их жизни, скорее, по чистой случайности и из-за собственной силы. Этот человек точно не сможет встать в одну линию с верхушками Бонтена, даже если очень сильно постарается. — Отпусти его. Онко подходит к своей семье и вытягивает ребёнка из чужих рук, заводя обоих братьев себе за спину, изображая хоть какую-то попытку их защитить. Женщина недовольно смотрит перед собой, складывает руки на груди и победно усмехается, когда мужчина проигрывает и заходит в подъезд. — С братом я поговорил, твоя очередь? — Риндо возвращается обратно на скамейку и поднимает голову на маму, которая тут же опускается перед ним на корточки, проводит холодными ладонями по его коленям и снисходительно улыбается, будто готова к любому разговору. Хайтани взрывается от нежного взгляда и этой улыбки. Ему тридцать лет, а внутри противно настолько, будто ему требуется психолог, который может помочь проработать детские травмы и отпустить ситуацию. Риндо отпустил её и уже очень давно. Просто за весь сегодняшний неоднократный день накопилось столько дерьма, что сдерживать свою ненависть не получается. Он высказывает ей всё, что может: рассказывает, что ненавидел её столько лет, что не пришёл и не придёт на похороны и сам хотел бы стать причиной её смерти. Высказывает, как ему всё равно на все возможные извинения с её стороны, потому что оба брата слышали их столько раз, что перестали в них верить. Риндо кажется, что он говорит спокойно, но на деле чуть ли не кричит на весь район, привлекая к их троице внимание проходящих немногочисленных людей. Но на это становится абсолютно всё равно. — Я ненавижу это место, тебя ненавижу и хочу просто вернуться домой, — Хайтани наклоняется совсем близко и сжимает женские щёки, наверное, слишком сильно. — Ты же причина, почему я возвращаюсь из раза в раз в начало дня. Перестань издеваться. Выпусти меня отсюда. — Тебе необязательно было убивать меня, чтобы я перестала считать тебя предателем, — Онко вырывается из чужой хватки и крепко обнимает сына, укладывая подбородок на его макушку. — Дальше разговоры тебе не помогут, Хайтани.***
Звонок в дверь медленно переходит в стук. Слишком упорный и противный стук, заставивший Риндо открыть один глаз, выходя из полудрёма. Он на автомате поправляет на мизинце перстень, который забрал у брата ещё в первый день, и смотрит перед собой, расплываясь в довольной ухмылке.Круг 9. Обманувшие доверившихся. Предательство родных. Страж: Онко Хайтани.
