Из центра Нараку

      Мурашки пробегаются по всему телу, когда дверь в здание открывается настежь. Знакомый голос успокаивает, хотя должен раздражать сильнее большого количества ненавистных туристов на берегу океана в Сан-Диего. Но сейчас Санзу — глоток свежего воздуха посреди пыли и пороха, забравшихся на слизистую носа. Хочется прокашляться, но в идеале хотя бы открыть глаза. Риндо не может ни первого, ни второго. Только прохрипеть, напоминая членам команды о его существовании, и вслушаться в перебранку Коконоя и Харучиё. Хаджиме истерит, как курица, скорее всего, зажимает чужой пиджак за ворот и трясёт Санзу из стороны в сторону, пока он просто цокает языком и размахивает пистолетом.       — Ну вот что бы тебе это дало? Я же не знал, что при виде Ханмы вы все на жопу сядете и будете пищать, — сразу после этих слов слышно глухой стук, будто Санзу очень грубо отпихивает от себя Коконоя, что тот уже в прямом смысле садится на жопу. Риндо всё же приоткрывает один глаз, просто чтобы удостовериться в своей правоте, и хрипло смеётся.       Ханма. Тот самый пропавший без вести больше десяти лет назад Ханма, которого Хайтани лично годами ранее караулили на границе Японии и России, когда этот чёрт решил пробраться домой через пролив Измены. Видимо, у него всё же это вышло, раз сейчас по иронии судьбы они ссорятся в его клубе. С каких пор в Токио у него есть что-то своё — непонятно, но выяснять это братья будут потом.       Риндо дёргается, вспомнив про Рана, и приподнимается, привлекая к себе внимание. Идея двигаться — самая паршивая за последний час, потому что бедро простреливает от острой боли, и Хайтани отчётливо чувствует, как металл начинает гулять под кожей, принося всё больший дискомфорт. Санзу рычит откуда-то сверху и опускается на корточки, бесцеремонно задирая разорванную штанину. Кровь хлещет чуть ли не фонтаном, из-за чего мужчины шипят практически синхронно.       — Ран уехал с Джиро, у него проблемы, — Харучиё отрывает ткань с чужих штанов и перебинтовывает место над раной, чтобы у Риндо в конце этого вечера осталась на месте нога. — Тот мелкий медбрат с ними. Так что эту красотку будем вытаскивать сами.       После этих слов надежда в глазах гаснет за одну секунду, особенно из-за раздражающе-пугающей ухмылки от Санзу. Мурашки вновь бегают по всему телу, только в этот раз дело совсем не в холоде и морозном ветре. Хайтани жмурится и сжимает пальцами переносицу, перед тем, как опереться на крепкую руку, подняться на ноги и практически лечь на чужое тело, потому что нормально двигаться не получается. Имя Джиро отскакивает от черепной коробки, забирается вглубь подсознания, бегая словно белка в колесе. Если приехал персональный бонтеновский врач — дело дрянь. Риндо это прекрасно понимает.       Санзу подхватывает его за торс, прижимая к себе максимально близко, оборачивается и продолжает вести диалог с недовольным Коконоем. Хайтани бы с удовольствием разобрался в этом разговоре, но одно единственное движение вызывает такой прилив боли, что распространяется по всему телу, и хочется закричать благим матом и не двигаться никогда больше. Санзу недовольно что-то бубнит, хватает сползающее вниз тело двумя руками и подзывает Нильсона.       Нильсон — персональное боевое животное Харучиё. Два с хером метра роста, скорее всего, столько же в ширину и работает без лишних слов. Если будет нужно взорвать здание, полицейский участок, вырезать пару семей, утопить котят у неожиданно разродившейся под подъездом вечно-орущей в марте кошки или сходить за кофе в соседнюю префектуру по просьбе Санзу — он даже бровью не поведёт ещё и банановый сироп добавит в том количестве, которое всех устроит. Человек сказка и мечта, когда стоит за твоей спиной в качестве поддержки. В противном случае — твой могильщик. Риндо, честно, не хотелось бы встретиться с ним на поле боя.       Нильсон подходит достаточно тихо и без слов поднимает Хайтани на руки, как тряпичную лёгкую куклу. Картина абсолютно непрезентабельная, но плевать на это с высокой колокольни, потому что после этого становится хоть немного легче. Если нужно будет до скончания веков висеть на чужом плече, но, благодаря этому, боль будет не такая сильная, Риндо и слова не скажет.       — Стой, — Хайтани хлопает своего носильщика по спине, призывая остановиться уже практически возле выхода. Замыленный взгляд как-то случайно цепляется за одиноко стоящую бутылку вина, которую Ран в середине этого ублюдского вечера вручил брату. В груди всё противится тому, чтобы забрать её, потому что в его ситуации подобный поступок слишком глуп, но рука всё равно тянется к барной стойке.       — Так приятно видеть, что даже полудохлым ты остаёшься алкашом, — Харучиё смеётся, подхватывает бутылку, прижимая к себе как малое дитё, и подгоняет остатки Бонтена пистолетом, чтобы те надолго не задерживались. На дело приехало около пятнадцати человек, часть из которых Коконой в шутку называл лучшими киллерами Японии, а выходит лишь трое в лице верхушки. Остальное стадо — ребята Санзу.       Если это не самый большой проёб в истории японской мафии, страшно подумать, что может быть хуже. А Харучиё весело, будто перед приездом он закинулся своими аскорбинками и радуется жизни. Но становится понятно, что предположения Хайтани не оправдываются, когда компания оказывается в одном из минивэнов. Риндо, Коконой и Санзу садятся позади, Нильсон на место водителя, а вот Какучё везёт оказаться в машине, которая будет уводить полицию в противоположную сторону.       — Мне не принципиально, кто из вас двоих будет кормить червей, — минивэн плавно трогается с места и сразу сворачивает на дублирующую улицу, чтобы скрыться во дворах, пока Санзу достаточно уверено шерудит под сидением в поисках увесистой аптечки. — У Рана шансов на это намного больше, а отчёт Майки нужен до утра. Эй, Хайтани!       Харучиё выталкивает большую чёрную коробку и садится на неё, чтобы быть напротив Риндо. Он даже сидеть толком не может, не то что отвечать и хоть как-то реагировать на чужие слова. Перед глазами всё плывёт, концентрация виляет точно так же, как машина по улицам ночного Токио, и начинает дико тошнить. Видимо, головой во время полёта с лестницы он приложился очень сильно. И Санзу из-за этого закипает, шумно дышит через нос и опирается на чужие ноги, приподнимаясь и надавливая большим пальцем совсем рядом с кровоточащей раной, чтобы привести в чувства. Но это не помогает. Хайтани только глухо стонет, пытается отпихнуть от себя чужие руки и заваливается набок, упираясь лбом о прохладное окно.       — Уводи машину вправо, — в блёклых глазах Риндо всё же замечает некое подобие беспокойства. Возможно, это не так, но ощущение того, что Санзу, хоть и выделывается, но всё же переживает, не отпускает. В противном случае не стал бы так париться и уж тем более менять задуманный маршрут из-за обычного отчёта, который легко могут написать Какучё или Коконой. Подобное может вызвать улыбку, но Риндо не способен ни на что. — Тут недалеко заброшенная парковка. Остановимся на минут десять, а то он не доедет до дома, тут и сдохнет. Быстрее.       Харучиё нервно проводит рукой по загривку, впиваясь ногтями до появления красных полос, и садится на корточки перед аптечкой. Среди всего этого набора разных скляночек, баночек, шприцов, таблеток и бинтов необходимо найти нужные агрегаты для предстоящей неожиданной операции в полевых условиях. Не то, чтобы это впервые, просто бесит. Сам факт того, что подобное нужно делать с таким человеком, как Риндо, что способен выбраться из любого дерьма самостоятельно, выводит из себя. Из-за ебучей пули в ноге! Если Ханма не обмазывал своё оружие ядом, то вопросов становится слишком много.       Хаджиме сидит позади, хлопает Риндо по щекам, не давая ему с концами отключится, вслушивается в его невменяемые вопросы про Рана и даже пытается что-то ответить, пока стягивает с него бронежилет и кофту, сворачивая её в жгут. Минивэн поворачивает по непонятной амплитуде чуть ли не на девяносто градусов и ускоряется, подрезая машины и выводя из себя водителей. Нильсону плевать настолько, насколько это возможно: он виляет из стороны в сторону, моргает дальними фарами, чтобы зеваки не мешались по дороге, заезжает на бордюр и довольно быстро доезжает до указанной парковки.       То, что происходит дальше, легко можно увидеть в каких-нибудь фильмах про войну или полицейских. Но ирония такова, что всё слишком реально. Риндо усаживают на пол машины, открывают рот и просовывают между зубов жгут из его же кофты, чтобы эти самые зубы не покрошились в тот момент, когда он будет стискивать челюсть. А он будет, потому что предстоящая боль покажется убийственной. Все это понимают, даже полудохлый Риндо, чувствующий слишком уж горячие для такой погоды пальцы Санзу на своей коже.       Харучиё — многофункциональная машина, чисто ради себя прошедший через несколько лет медицинского, потому что ему было скучно, а теперь на его голову последние несколько лет падают вот такие, как Хайтани, которым в срочном порядке требуется вытащить пулю. В идеале — ехать к Джиро и просить его немного забить на Рана и сделать свою работу здесь. Но давайте совсем уж честно: Санзу не хочет, чтобы кто-то из братьев умер сегодня, даже надоедливый Ран, бесящий одним своим видом. Никто не хочет. Поэтому Коконой даже не думает игнорировать приказные просьбы от Харучиё, что-то недовольно бубнить и уж тем более вставлять свои никому не нужные пять копеек. Нужно будет этому идиоту кровь из бедра ртом высасывать: не проблема. Только можно немного быстрее?       Операционное поле на полу задних сидений минивэна — ебучий ад, который хочется закончить как можно скорее. Так что Санзу достаточно быстро достаёт из крафтового пакета стерильный пинцет, Нильсон без лишних вопросов светит над его головой двумя фонариками из телефонов, пока Хаджиме продолжает разговаривать с Риндо. Никто ещё толком ничего не делает, Санзу только выливает спирт на бинт и легко прикасается краёв раны, а у новоиспечённого пациента в уголках глаз уже слёзы и из горла вырывается совсем нетихое шипение. Харучиё совсем не похож на мамочку, которая способна одним лёгким движением руки убрать всю боль, и уж тем более не разговаривает ласково.       — Сейчас будет пиздец, сам знаешь, — но эти слова звучат как отрада для ушей. И совсем не ясно почему. Это просто помогает слегка прийти в себя, кивнуть и запрокинуть голову назад, опираясь о грудь Коконоя, продолжающего держать его из всех оставшихся за сегодня сил. — Держись, Хайтани, я тебя из-под земли достану, если умрёшь сегодня.       Ад совсем не заканчивается, только набирает обороты, когда Санзу, задержав дыхание, выливает добрую половину небольшой банки спирта на руку, и засовывает палец в кровавое месиво, чтобы нащупать пулю размером с женский наращённый маникюр. Риндо хочется быть совсем без сознания и ничего не ощущать, потому что действие, которое длится не больше секунд тридцати, вызывает во всём теле слишком сильную дрожь. Крик прорывается даже сквозь большой слой ткани. Всё это происходило в его жизни неоднократно, но каждый раз осознаёшь — проще и намного легче получать ранения, чем бороться с их последствиями.       Когда Санзу требует заткнуться, Хаджиме покорно замолкает, сильнее сжимает чужие руки, не позволяя дёргаться, и вслушивается в самый глупый и бесполезный монолог новоиспечённого врача. В этой ситуации отвлекать от боли разговорами — бесполезное сотрясание воздуха, но Харучиё просто не может не разговаривать, даже когда медленно вводит пинцет в рану. Кажется, что только так у него получается сосредоточиться, чтобы не схватить лишний кусок мяса вместо металла.       Он замолкает только в тот момент, когда захватывает что-то твёрдое и тянет это наверх. Увидеть ничтожного размера пулю кажется чем-то нереальным, но одновременно с этим самым лучшим ощущением в жизни. Санзу расплывается в ухмылке, откладывает пулю в сторону и перематывает чужую ногу бинтом, замечая, как в фиолетовых глазах появляется хоть какое-то подобие трезвости и ясности ума.       Можно шумно выдохнуть и откинуться назад, когда не такое уж и долгое изучение верхних кругов ада заканчивается. Каждый раз хорошо выполненная работа вызывает приступ эйфории и сладкое ощущение чего-то неясного за грудной клеткой. Харучиё хмыкает и, похлопав Риндо по щеке, указывает Нильсону возвращаться за руль, а потом спокойно достаёт из кармана портсигар, украшенный наклейками из какого-то детского журнала. Сигаретный фильтр мгновенно покрывается чужой кровью, но это совсем не беспокоит, так что Санзу зажимает его между губ и поджигает, сразу выдыхая через нос, позволяя осознать так и не отключившемуся Риндо, что это самый прекрасный запах за всю его чёртову жизнь. Запах удачно вытащенной пули, впитавшей в себя кровь, бензина и никотина, собирающегося под крышей раздолбанного минивэна.       — Не впишешь это в отчёт, — Санзу подхватывает небольшую пулю, перекатывая её между пальцами, и расплывается в довольной улыбке. — Я засуну её обратно и протолкну намного-намного дальше.       И его шипящий, родной и знакомый смех неиронично кажется единственным спасением в этот убогий день. Харучиё подхватывает Риндо подмышки, усаживает на совмещённые сидения в самом конце минивэна, садится рядом, позволяя ему как безвольной кукле скатится на свои колени, и приоткрывает окно, чтобы выкинуть бычок.       — Мы не знали, что Ханма в городе, — машина уже останавливается в знакомом районе, только тогда Санзу начинает рассказывать про сложившуюся в клубе ситуацию. — Он не должен был приходить сам, никакой опасности не должно было быть. Но что имеем, то имеем.       — Можно было просто сказать, чей это клуб, — Хаджиме фыркает и потягивается перед тем как встать и помочь Риндо выйти и дойти до дома, но Нильсон делает всё сам. Вытаскивает из машины и вновь запрокидывает чужое тело себе на плечо. — Мы могли взять с собой других людей, может быть нас осталось бы больше, чем три человека. Ладно, три с половиной. Ран, вроде, ещё не умер.       Его слова отзываются болью намного сильнее, чем неаккуратные действия Нильсона, когда он заходит вглубь открытого дома и обходит разные коробки с медицинским оборудованием. Риндо не знает, как долго провалялся в клубе, сколько времени они вытаскивали из него пулю, но догадывается, что прошло не меньше часа. И если за это время Джиро не ушёл — дела ещё хуже, чем кто-либо мог предположить.       Вся комната превратилась в некое подобие домашней операционной: кушетка, на которой лежит Ран, молодой парень крутится вокруг инструментов, всякие зажимы, иголки, шприцы, лотки с красными бинтами лежат на столе, пищащие приборы, показывающие сатурацию и сердцебиение, раздражают слух и вишенка на торте — Джиро с окровавленными по локоть руками, который делает последние стежки на ключице.       — Если бы тут не было и половины всей этой херни, могли бы помахать ему ручкой, — Джиро отстраняется от Хайтани и носом указывает на приборную панель, висящую на стене. Риндо больше всех возмущался, когда все твердили, что хотят сделать из их дома медицинский центр, но сейчас благодарит всех богов, что Ран на этом настоял. — Не скажу, что дело прям дрянь, но проснётся он нескоро.       Врач оглядывает Санзу, потом переводит взгляд на висящего на чужом плече Риндо и тяжело вздыхает, стягивая с себя перчатки и бросая их в жёлтый пакет под ногами. Видно, что за это время он вымотался и меньше всего хочет продолжать, но понимает, что работа закончена не до конца. Джиро подзывает к себе помощника, что-то шепчет ему на ухо, после чего юноша кивает и выбегает на улицу. Хайтани усаживают на кровать, стоящую напротив кушетки. Медбрат возвращается с пачкой сигарет через минуту и вручает одну из них врачу, давая несколько раз затянуться, пока он вскрывает несколько упаковок и натягивает новую пару перчаток.       — Машину с девочками перевернули, — Нильсон впервые за весь вечер подаёт голос, чем сразу напрягает всю компанию. Особенно Коконоя, у которого глаза слишком сильно для японца расширяются. Он сжимает пальцами переносицу и матерится, кажется, сразу на всех языках мира, пока Джиро усмехается, вкалывая в раненую ногу Риндо местный анестетик.       — Да ты гонишь, — Санзу, до этого перебирающий что-то среди чистых упаковок медикаментов, поднимает голову и скалится хуже разозлённой собаки. Его переворачивает от подступающего гнева, нижняя губа трясётся, глаза бегают по комнате в поисках чего-то явно тяжёлого. — Мы же отправили пацанов раньше, чем стреляли по людям Ханмы. Кто?       — Вам не понравится, — он кажется настолько спокойным, что Харучиё это раздражает ещё больше. И особенно эта театральная пауза. Риндо в собственной голове отсчитывает до пяти и громко шипит, когда чувствует холодный металл, забирающийся вглубь раны. — Мадараме.       — Какой к хуям Мадараме?! Я лично пробил ему голову пять лет назад. Почему он живой?       — Возможно, у него тоже был хороший врач, — медбрат тихо шепчет и передаёт хирургическую нить. Джиро кривится, подцепляя последний кусочек металла из чужого бедра.       — Блять, опять нового искать, — врач чуть ли не взвывает, прекрасно понимая, что фраза юноши была сказана чертовски зря. Он не ошибается, потому что в следующую секунду Харучиё вскакивает с корточек и, схватив табуретку, с размаху кидает её в юношу. Она влетает точно в спину, но Санзу не позволяет парню упасть: хватает его за ворот белого халата, притягивает к себе и замахивается.       — Почему он работает с Ханмой? — а потом бьёт медбрата кулаком по лицу. — Как давно? Почему я узнаю об этом только сейчас? Я просил следить за всем криминалом в Токио, так какого хуя никто мне не сказал, что этот Мадараме живой и крутит какие-то дела с кем-то? Или хотя бы не жрёт через трубочку и не ходит с физраствором подмышкой?       Каждый его вопрос сопровождается новым ударом по чужому лицу, пока оно не превращается в кровавое месиво. Джиро хоть и недоволен происходящим буквально за спиной, но ничего не говорит, продолжая зашивать кривую рану Риндо. Никто не решается ничего сказать против, только смотрит, как бедный медбрат закатывает глаза и обмякает в крепких руках, пока Санзу не успокаивается, брезгливо отбрасывая уже безвольное тело от себя.       — Ни за Ханмой, ни за Мадараме не замечено никаких противоправных действий. До сегодняшнего дня никто не знал, что они вместе работают, — Нильсон отчеканивает свои слова, как во время презентации. Слишком уверенно и чётко, совсем игнорируя то, что делает его непосредственное начальство. Никому из присутствующих не привыкать видеть гнев со стороны Санзу, но Нильсон будто полностью игнорирует происходящее, хоть и понимает, что этот гнев в любой момент может перейти на него. Харучиё матерится и бьёт ногой по ребру медбрата, поднимая голову к потолку и выдыхая, пока по всей спине пробегаются мурашки. Его злоба вездесуща, распространяется по всей небольшой комнате, кажется, даже Ран дёргается. Санзу сжимает челюсть до скрипа зубов и топает, продавливая стопой чужую грудную клетку с такой силой, что неприятный хруст проникает вглубь каждого. — На данный момент ничего как такового не известно, как только появится хоть какая-то информация, она сразу будет у вас на столе.       — До конца недели три дня, это твой срок. Услышал? — Санзу опускается на корточки, достаёт из кармана медбрата пачку сигарет и прикуривает, прикладывая два пальца к чужой шее. Он заливисто смеётся, выдыхая дым на окровавленное лицо. Нильсон лишь кивает, вновь натягивая на себя серьёзное выражение лица. — Когда я в последний раз оставлял тебя без помощника?       — Давно. Полгода назад, наверное, — Джиро делает последний стежок и протягивает Риндо бутылку с солью, чтобы хотя бы так восстановить кровопотерю. В идеале проколоть ему вену и дать полежать под капельницей до конца ночи, но сейчас весь набор запасной крови принадлежит Рану, так же как и кислород.       — Обнуляй счётчик. Минус один, — усаживаясь рядом с младшим Хайтани, Харучиё протягивает ему сигарету, пока врач недовольно смотрит на парочку и скалится, переводя взгляд на новоиспеченный труп. — Через сколько этот проснётся?       — Как повезёт, — собирая по квартире ошмётки окровавленных бинтов, бубнит себе под нос Джиро и настраивает капельницу. Он недоволен не из-за того, что придётся вербовать себе очередного мальчика или девочку, которые захотят получить дополнительную зарплату и смогут до конца своей жизни молчать, а потому что сейчас всё приходится делать самому. Хирург берёт на себя сложные процессы, от которых зависит чужая жизнь, а медбратья собирают дерьмо и доделывают монотонную работу. В этот вечер всё делает только он. — Может завтра подаст хоть какие-то признаки жизни, может через неделю, в худшем случае — год.       — Сколько, блять? — Санзу и Риндо спрашивают в унисон и также синхронно смотрят на Рана, окружённого всеми возможными приборами, названия которых с первого раза даже слишком заумный Хаджиме не выговорит.       — Это в худшем случае. Не хочу говорить слишком заумных вещей и ставить диагнозы, хоть вы и платите мне за это, но сейчас Хайтани практически не реагирует на внешние раздражители. Я не могу точно сказать, но, скорее всего, он в коматозе.       — А поточнее?       — Куда точнее? Он получил по голове, у него приличная гематома на затылке, в этом подобии броника пуль десять, может, пятнадцать, так я ещё и из него вытащил столько же. Я без понятия, что у вас там за Ханма и что он хотел, но у него отлично получилось превратить его в безвольный кусок мяса. Смотри, — Джиро надавливает на чужой живот, где красуется большой шов, с такой силой, что под пальцами появляется пара капель крови. Мышцы рук непроизвольно сгибаются, с горла срывается глухое мычание, но Ран продолжает лежать с закрытыми глазами. — Ему похуй. Это умеренная кома. Что происходит у него сейчас с мозгом — не понятно. Если произошло кровоизлияние, об этом лучше узнать сейчас. Его нужно везти в больницу на полное обследование.       — Нельзя. Где-нибудь в Индии можно протащить его тело в больницу без всяких документов, в Японии сам знаешь. Одного его имени хватит, чтобы всё отделение оцепили легавые. Что уж говорить про лицо, которое развешано везде, где можно, — Риндо недовольно рычит и проводит дрожащей ладонью по лбу, стирая капельки пота, пока Санзу, как настоящий друг, держит для него сигарету, хотя лучше бы курил сам, потому что его до сих пор потрясывает от осознания, что самая большая проблема в их жизни теперь не только Ханма, но ещё и ебучий выживший непонятно каким образом Мадараме.       — А если протащить его в чёрном пакете? — Коконой стоит дальше всех, прожигая дыру во лбу мёртвого медбрата, и сдерживает подкатывающий к горлу ком. Ему не противно от вида чужой крови или очередного трупа, просто в данной ситуации его до трясучки раздражает, что Харучиё снова не смог сдержать себя в руках и вешает на них новый бесполезный труп.       — Если только в морг, но до КТ я его не доведу. Никто в больнице не возьмётся за мужика из морга. Это не имеет никакого смысла, — Джиро кидает очередные использованные перчатки в пакет и отбирает у Санзу сигарету, затягиваясь до фильтра, а потом достаёт пару странных по форме баночек и очередной шприц. — Всё, что я могу — взять кровь на анализ. Но я могу заверить со стопроцентной уверенностью, что максимум, что мы увидим, повышенный сахар.       — Это тоже не имеет смысла?       — Ну может у него менингит, хуй его знает, — Джиро настолько сильно всплёскивает руками от своей беспомощности в данной ситуации, что Санзу не может сдержать ироничного смешка. Никому не смешно, даже Харучиё так реагирует, только потому что не умеет иначе. — В любом случае, Риндо, тебе придётся его обхаживать и следить, чтобы не помер раньше срока. В вену попадёшь?       — Героин Хару вкалывал, значит и тут справлюсь, — пожав плечами, Хайтани косится на друга и уклоняется от лёгкого удара в плечо, отклонившись назад и гулко ударившись головой о стену. Он пронзительно шипит от резкой боли и прикрывает один глаз, чувствуя, как голова начинает пульсировать. Ему тоже до сих пор плохо, но пока местная анестезия не даёт ноге реагировать на какие-либо движения, всё не так плохо. Через пару часов будет намного хуже.       — Будешь отчитываться мне о его состоянии. Заметишь, что ему становится хуже, сразу звонишь. И сам сильно не дёргайся.       — Всё, валите, только этого заберите, — Риндо кивает на труп, про который все, кроме Коконоя, успели забыть, и неприятно хмурится. — Не хочу придумывать в какое озеро его скидывать.