Из центра Нараку

      Стук только усиливается, раздражая ещё сильнее, чем до этого. Риндо проводит ладонью по лицу, будто старается стереть с себя каждую петлю, которую ему пришлось пережить за время этого убогого сна. Теперь он точно уверен в том, что это просто ублюдский сон.       Хайтани неприятно скалится, бросая взгляд на колени, где до сих пор покоится открытая книга с большим рисунком Люцифера на всём развороте. Неприятный осадок липнет к горлу, не позволяет нормально вдохнуть, из-за чего Риндо кашляет практически синхронно вместе с нарастающим стуком.       — Хайтани, я понимаю, что ты максимально со своей дырой немобильный, но дверь-то открыть ты в состоянии, — голос Санзу в собственном доме болезненно бьёт по черепной коробке, проникает в глубины сознания. Риндо пялится в пустоту перед собой, полностью игнорируя смешки со стороны коридора. Харучиё здесь быть не должно.       Это настолько очевидный факт, что Хайтани протяжно стонет, когда в голову забирается предположение. Очередной сон. По-другому объяснить не получается. Только в этот раз никаких воспоминаний. Риндо смотрит на кушетку, где всё ещё лежит брат, но уже не с таким большим синяком от инъекций на руке, точно такие же показатели, какими мужчина запомнил их перед тем, как уснуть, Джиро заходит в комнату такой же уставший. Единственное отличие — Санзу с повязанным на бёдрах полотенцем, мокрыми волосами и неизменной усмешкой, будто уголки губ у него привязаны невидимой леской к ушам.       — Всё ещё делаешь свои убогие шпагаты?       — Не, максимум бабочка. Летать учится, — Харучиё тихо посмеивается, подпирая косяк плечом, и сам рассказывает о прогрессе в состоянии старшего Хайтани. Всё также ничего нового: реакции на звуки на нуле, дёргается от боли периодически. Сейчас Джиро должен тяжело выдохнуть и констатировать, что звуковая реакция у Рана пропала совсем и ему нужны новые медикаменты.       И он говорит слово в слово из того, что Риндо слышал пару десятков часов назад. Про препараты, про усталость, и про то, что им нужно ехать в больницу. Хочется кричать и пронзительно скулить, но Хайтани только закрывает глаза, призраком видя улыбку матери, и впивается пальцами в волосы.       — Ну-ну-ну, Ринни, ты чего так нервничаешь? Вытащим мы его, куда деваться. Ещё кроликом прыгать по бабам будет, как и раньше.       На Санзу часто хочется скалится. Это персональный фетиш братьев Хайтани, лучшее развлечение, которое только могла подкинуть жизнь в кругах криминала. И Харучиё всегда поддерживает этот оскал, злится и виртуозно выводит на эмоции. Но сейчас он бесит слишком сильно, чтобы не одарить его очередным злобным взглядом.       Всем в Бонтене известно, что Ран Хайтани — кобель. Он часто скрывается в объятиях женщин, зажимает их у стен клубов и баров, аккуратно поддевает их подбородки, чтобы девушки смотрели только ему в глаза. Ран обожает женщин, их формы, мягкую грудь и бархатную кожу. Любит их стоны, вздохи, скулёж и хриплые просьбы не останавливаться, когда он вдалбливает их в поверхность. У него идут мурашки по всему телу от их нежных прикосновений, приглушенного запаха парфюма, следов от помады и игривых взглядов.       Но только Риндо знает, как красиво Ран может прогибать спину, опираясь о стол ладонями, призывно смотреть через плечо и плавно поддаваться бёдрами назад, чтобы насадиться на член сильнее. Эта картина полностью завораживает сознание, и делиться с ней с кем-то, тем более с Харучиё, совсем не хочется. По этой причине его слова неприятно оседают в голове.       — Что-то ты чересчур злой, — потянувшись к потолку и хрустнув позвоночником, Санзу садится на диван и встряхивает головой на кошачий манер, что с волос падают капли воды. Мужчина следит за действиями врача, который напоследок проводит марлевой салфеткой возле прокола от капельницы и выбрасывает её в наполненный почти до краёв лоток. Риндо непроизвольно ведёт плечом, представляя, насколько это должно быть неприятно.       А Санзу только зевает и хлопает рядом с собой, приглашая сесть. Хайтани уверен: на месте Джиро Харучиё не нежничал бы и не пытался быть аккуратным. Не удивительно, что он через пару лет обучения свалил из института, забрав с собой те знания, которые позволяют ему быть бездушной машиной для убийств, а ещё неплохим знатоком химии. В любом случае, медицинское сообщество потеряло не много, скорее наоборот — приобрело спокойствие, даже не подозревая об этом.       — Ты бы тоже на говно исходился, сидя так долго на одном месте, — Джиро зевает раз в десятый и стирает большим пальцем слезу в уголке глаза, садясь рядом с Харучиё. Они все осматривают Рана с ног до головы, всматриваются в синяки и торчащие из тела небольшие узлы от швов, а Риндо сбрасывает себе под ноги книгу, пренебрежительно фыркая.       Достаточно с него всех этих христианских демонов, путеводителей по аду и тому подобных вещей. Пока всё, о чём ему хочется думать — очередная ли это петля или за всеми походами по собственному подсознанию у него получилось совсем забыть, что Санзу теперь их непосредственный сосед. Честно, хочется надеяться на второе и в, идеале, выпроводить мужчину, потому что нормально долго сосуществовать с Харучиё не получается. Максимум три дня, дальше — хочется лезть на стену и просить Майки забрать его подальше.       Каждый член верхушки не так уж и плох, с ними комфортно и спокойно, даже Манджиро адекватный, пока в его голове не перемыкает, а в глазах не появляется та самая пугающая пустота, жестокость и тоска. Они все, действительно, могут называться друзьями, несмотря на то, что Ран и Харучиё вместо обменов рукопожатиями предпочитают обмены колкостями, шутками и длинными, слишком тягучими разговорами о каких-то только им известных вещах. Но братья всё равно в длительной перспективе предпочитают сугубо компанию друг друга. Это не проблема всех остальных, это отпечатки собственного прошлого. Ни у кого нет нормального прошлого. Это могло бы расстраивать, но уже давно моральная боль только веселит.       — Завтра у меня утренняя смена. Потом я отсиживаюсь дома. Приеду к вам, — очередная знакомая фраза Джиро вытягивает из собственных мыслей и заставляет что-то внутри болезненно сжаться от осознания, что это всё — точно очередной круговорот, в который попал младший Хайтани.       — До сих пор не понимаю, зачем ты работаешь на правительство, если денег мы тебе даём столько, что даже внукам твоей Шиен хватит.       — Шиен это кто? — во рту слишком сухо, так что перед тем, как задать свой вопрос приходится прокашляться. Хайтани опирается руками о подлокотники и поднимается с кресла. Кажется, что подниматься стало тяжелее, возможно, из-за того, что несколько часов подряд Риндо вновь мог быстро передвигаться, не чувствуя никакой боли и тем более неприятного ощущения воздуха, пробирающегося сквозь ткани и нитки.       — Дочь моя, рад, что спустя четыре года ты решил поинтересоваться, — Джиро беззлобно смеётся и наклоняется, когда Санзу протягивает зажигалку, чтобы поджечь сигарету. Мужчина прикрывает глаза и шумно затягивается, будто такое количество никотина позволит ему дольше оставаться бодрым. — Потому что, в отличии от тебя, у меня есть обязанности перед обществом. — Сразу после этих слов Харучиё недовольно цокает, следя взглядом, как Риндо тянется к полу руками, разминая спину, а потом берёт стакан с водой, что стоит на тумбочке, которую снёс перед тем, как свалится в кошмар. — Я давал клятву и должен не давать людям умереть раньше времени.       — Ты спасаешь наши задницы, вполне сойдёт за дань перед Гиппократом.       — Давай честно, если бы я не зашил Акаши, причём обоих, пару лет назад, я бы спас намного больше, — Джиро сбивает пепел в ладонь, потому что благородные убийцы не удосужились дать ему пепельницу или хотя бы стакан, и толкает друга плечом, вытаскивая из мгновенно накатившей прострации.       Санзу ненавидит, когда к нему обращаются по настоящей фамилии, но по какой-то причине только врачу позволяет так себя называть. Никто особо не знает, что за взаимоотношения их объединяют, кроме того, что когда-то давно они были одногруппниками. Только это не мешает Джиро считать Харучиё близким другом, держаться за него клешнями, будто когда-то давно он не только вытащил врача из безденежной ямы, но и спас всю его семью вплоть до прабабок. Так это или нет, Риндо не будет волновать ровно до того момента, пока он вытаскивает их с того света.       — В любом случае, — Джиро звонко хлопает себя по бедру, поднимаясь с дивана, и бросает окурок в стакан с недопитой водой. — Сано доступно дал мне понять, что я имею право работать там, где хочу, пока это ему не мешает. И если бы не эта работа половины из медикаментов у вас не было, а Рану сейчас это нужно, как никому другому. Вы же всё ещё не хотите везти его в больницу. Если ты, Хару, что-то вспомнишь из того, что изучал, будет прекрасно, но давайте честно, нас недостаточно.       — Вообще-то я получил высший балл по истории медицины, — Санзу расплывается в ещё более широкой улыбке и задирает голову, хвастаясь своими умениями. Все понимают, что история им не поможет, но без самолюбования вся верхушка Бонтена существовать не умеет последние несколько лет. — И вполне удачно вытащил пулю неделю назад, почему никто об этом не говорит? Где моя корона в виде белой шапочки с крестом?       — Там же где твой диплом. Если бы ты его зашил, обеззаразил рану, я бы вручил тебе корону из картона. Но так не работает.       — А ты попросил бы Шиен её сделать? — Харучиё хмыкает, когда врач кивает и тихо смеётся с того, насколько ребяческий разговор они ведут. — Снимай швы, Ринни, я хочу эту корону. Лучше лавровый венок из бумаги. Красный.       Риндо надавливает пальцами на висок, стараясь не вслушиваться в дальнейшие описания венка, который так сильно хочет увидеть на своей голове Санзу. Это звучит ещё бредовее, чем то, что происходило в помутнённом сознании. Хайтани, конечно, отлично знает о том, что вне работы этот человек разговаривает очень много, скорее всего, из-за этого они с Раном и спелись, но начинающей пульсировать голове не объяснишь, что всё в порядке вещей.       — А вы всю неделю так много разговариваете? — он накрывает лицо ладонями, надавливает непривычно холодными пальцами на веки до появления белых мушек и готов кричать, лишь бы на этом всё закончилось. — Когда эти петли закончатся? С кем нужно разговаривать и как долго, чтобы вернуться в свою нормальную жизнь, домой, где тебя нет?       Голос становится слишком хриплым, нормально строить предложения не получается. Риндо устал ещё в тот момент, когда прыгнул в озеро в надежде проснуться. У него же получилось выбраться из воспоминаний, так почему сейчас ему приходится страдать по новой.       Санзу и Джиро смотрят на него с открытым непониманием, переговариваются через невербальные знаки, после чего врач всё же уходит, оставляя двоих мужчин наедине в такой долгожданной для Риндо тишине. Он только закрывает глаза, вдыхает полной грудью и пинает под кушетку валяющуюся книгу.       — Тебе нужно развеяться. Совсем с ума сходишь, нанюхавшись сигаретным дымом. Ты когда в последний раз комнату проветривал?       Харучиё не даёт насладиться молчанием слишком долго, разрушая мнимое спокойствие своими очень важными мыслями и длинным носом, чем вызывает очередной необоснованный оскал. Хайтани не может объяснить, почему реагирует таким образом на истину, ведь понятно, что ему нужно выйти из квартиры и подорвать несколько задниц. И в идеале, чтобы среди них был Ханма, воспоминания о котором вызывают агрессию намного больше, чем положено. Но только по ему известным причинам.       — Куда ты сваливаешь? — игнорируя попытки быть заботливым другом, спрашивает Риндо, когда замечает, что Санзу начинает собираться и проверяет магазин с патронами, проталкивая его обратно в пистолет. — Ты же сказал, что мне нужно развеяться, я поеду с тобой.       — Не, мне калека на задании не упёрся. Тем более у нас с твоим братом договор: ваши люди не лезут ко мне, мои — к вам. Не заставляй меня разочаровываться в наших обещаниях, иначе я приду с Хаджиме и под пистолетом заставлю тебя подписывать эту бумажную дребедень, — Харучиё кивает сам себе и заплетает влажные волосы в тугой хвост.       Иногда пугает то, насколько наплевательски он может относится к собственному телу и здоровью, несмотря на то, что практически в прямом смысле пригрел на своей груди медика. Санзу может несколько дней к ряду просидеть в морозном подвале в разодранной во всех местах рубашке, чтобы выполнить приказ своего хозяина, чихнуть несколько раз и с полным безразличием вернуться в штаб с полным отчётом. Если он когда-то сможет пройти босиком по лаве, Хайтани не сильно удивится.       Мужчины смотрят друг на друга с лёгким прищуром, без слов пытаясь переиграть друг друга в этой бессмысленной войне за возможность сделать что-то неясное обоим, пока Харучиё не упирает руки в бока, наклоняясь. В этой ситуации он не проигрывает, просто, правда, понимает, как младшего кроет. Ему подобная ситуация знакома, и тогда, как бы не хотелось признавать, его вытащили из рутины именно братья.       — Подожди хотя бы пару дней. Если мои найдут Ханму, обещаю, что приведу его сюда, выбив ему коленные чашечки, чтобы ты всё дерьмо вышиб из него. И за Эмму, и за лежачего.       Риндо неестественно горбится, чем вызывает на чужих губах усмешку. Откуда ему столько известно — самый главный нераскрытый секрет Бонтена. Он знает, кажется, всю подноготную каждого члена группировки, возможно, в своей квартире хранит досье на каждого, где красным маркером выделены все возможные переплетения, кто с кем спал, в какой позе и сколько раз. Не потому что он такой извращенец, а просто чтобы иметь рычаги давления. Риндо уверен, в тот день, когда Харучиё узнает о семейных отношениях среди Хайтани, мужчина их морально раздавит.       Не удивительно, что Майки вручил именно своей преданной псине весь хакерский отдел, чтобы информация проходила через его длинный нос. Это пугает, но недостаточно сильно, чтобы не играть с ним и общаться на уровне близких друзей, хоть Санзу при любом удобном случае тыкает Риндо носом в то, что когда-то давно его сердце похитила мёртвая сестра главы. Со всеми дерьмо случается. С Хайтани с завидной регулярностью.       — Нильсон нашёл Мадараме?       Его вопрос отражается полным безразличием на лице Харучиё. Риндо наставляет моральный пистолет в противоположную сторону и усмехается сам. Ответ ясен не только по выражению чужого лица, но и по тому, как громко хлопает дверь. С одной стороны, ситуация отвратительна, но, с другой — факт того, что люди Санзу проебались и до сих пор никого не нашли, расползается приятным холодком по спине.       Звук только что захлопнутой двери, словно мимолетное звучание ангельской арфы, позволяет Риндо наконец в полной мере насладиться благоговейной тишиной, которую нарушает разве что писк оборудования, необходимого Рану. Не позволил присоединиться к заданию — ну и чёрт с ним, главное, что это пересоленное радио больше не шумит в голове, заглушая мысли. Они, кстати, и без помощи недавно ушедшего коллеги, имеют весьма аморфное состояние и без серьезных усилий своего владельца просто отказываются собираться в кучу.       Сделав глубокий вдох, чтобы отогнать накатившее раздражение от идиотской болтовни двух недавних гостей этого дома, Риндо бездумно медленно шагает из комнаты в комнату, в очередной раз игнорируя ноющую боль в бедре и прикрыв глаза. Главный вопрос — сон это или реальность, так и остаётся без ответа. Но Хайтани разумно полагает, что время даст этот ответ, ведь если начнется новый день, значит это — реальность.       Мысленно отбрасывает в дальний угол сознания эту неприятную тему и размышляет дальше, меняя направление своего движения по дому. Как и, главное, зачем Санзу оказался постояльцем в доме Хайтани? Что ж этот вопрос Риндо придётся выяснять по ходу событий, и что-то также подсказывает, что параллельно будет выяснено, сколько по времени можно продержаться под одной крышей с Харучиё и не сойти при этом с ума.       Его глаза всё ещё закрыты, а до слуха доносится привычный писк и запах медицинских препаратов. Даже с закрытыми глазами он возвращается обратно, к кровати брата. Приоткрыв один глаз, Риндо окидывает старшего быстрым оценивающим взглядом, будто бы их и впрямь разлучило на долгие месяцы, что Хайтани блуждал по петлям, раз за разом пытаясь выбраться из проклятого замкнутого круга, и за такое продолжительное время состояние старшего могло измениться. Однако, не без внутреннего сожаления он не обнаруживает никаких серьезных изменений, всё, как и сказал ранее Джиро. За исключением, пожалуй, небрежности, с которой последний накрыл Рана. Хайтани опускается рядом с братом, поправляя тонкую ткань, которая больше нужна всем, кроме самого Рана, чтобы каждый раз израненное тело не мозолило глаза проходящим мимо членам верхушки Бонтена.       Риндо медленным плавным движением ладони проходится по оголенной коже плеча и предплечья, хмурится, оглядывая выпирающие рёбра, частично укутанные в плотные бинты, пальцами аккуратно пересчитывает каждое, мысленно молясь всем богам и чертям, лишь бы Ран снова смог отреагировать, поёжившись, сильнее укутываясь в одеяло во сне. Однако он не реагирует. Даже на коже не выступают мурашки. Ладонь спускается ниже, а брови на лице младшего всё сильнее стремятся друг к другу: Риндо не находит на родном теле того самого шрама. Замерев на секунду, мужчина подрывается с места и включает свет в комнате, надеясь на собственную слепоту, возвращается к койке, дрожащими руками срывая одеяло и падая рядом с Раном на колени. Его нет.       Факт отсутствия позволяет ещё сильнее укрепиться в голове Риндо не так давно зародившейся мысли о том, что он начинает медленно сходить с ума. Или же, наконец, принять то, что его безумные адские сны имеют влияние на реальность. Ему претит даже мысленно формулировать в голове словосочетание «путешествие во времени» поскольку въевшийся за тридцать лет жизни в голову скептицизм просто шлёт его нахуй.       И тем не менее, эта теория уж слишком хорошо могла бы объяснить появление Санзу в доме братьев Хайтани. Разница между двумя этими событиями лишь в том, что проживание Харучиё — это почти пустяк, которому Риндо в собственном бреду мог не придать значения, в сравнении со шрамом Рана, который всегда был болезненным клеймом в жизни младшего. Очень многие решения он принимал основываясь именно на том опыте, который принесла братьям ненависть матери к старшему сыну. И пожалуй, он чересчур сильно винит себя в том, что стоял когда-то столбом, как и просил его об этом брат, вместо того чтобы вмешаться в ситуацию.       И хотя в том, что Ран когда-то принял определённое решение, не может быть ни чьей вины, кроме самого Рана, Риндо на этот вопрос всегда смотрел кардинально иначе. Такая глубокая рана, способная даже привести к летальному исходу, на теле теперь единственного родного человека, не могла не оставить психологической травмы, из-за которой в голове постоянно рождаются навязчивые мысли, каждая из которых начинается со слов «а что, если бы я…». С этими мыслями приходится жить многим людям, причём, в основном, всю оставшуюся жизнь, при этом искренне не понимать, что с ними что-то не так.       Риндо какое-то время колеблется, прежде чем мысленно выразить то самое чувство, которое рвётся из глубины его сознания. В конце концов бессилие берёт верх. Мужчина просто не знает, что можно или должно делать в такой странной ситуации, поэтому смиряется с положением дел, проговорив про себя «похуй». Он слишком устал от собственного сна, чтобы сейчас спорить с тем, что изменить он не может. Хайтани даже не до конца уверен что окружающее его сейчас — явь, а не сон, и это утомляет только сильнее.       Всё время, что отведено до возвращения Санзу, Риндо решает посвятить тому, чтобы, пока это возможно, хотя бы попытаться отдохнуть от собственного безумия. Оно не позволяет ему набраться сил даже в собственном сне, что в теории должно пугать, но на практике только изматывает, и ты просто смиренно ждёшь, когда это закончится. Навязчивые мысли о том, как выбраться из очередной петли, если это петля, перебиваются мыслями о собственной матери, о которой в общем-то и не приходилось вспоминать последние лет двадцать, но после произошедшего какое-то болезненное чувство не даёт забить на эту неприятную историю. Ведь Риндо прекрасно знает, как они расстались на самом деле, он отлично помнит этот день. И сейчас воспалённый мозг то и дело занимают мысли о том, что могло происходить в её голове, когда она делала свои последние вздохи. Вспоминала ли она о собственных детях? Или, быть может, в её голове не было ничего, кроме оглушающего звона, разрывающего на части последние нервные соединения?       О том, что в дом пришёл Харучиё, Хайтани узнаёт очень быстро: звук хлопнувшей двери разлетается по всему дому, достигая каждого уголка. Риндо хмурится: резкий звук неприятен для слуха и вполне мог бы разбудить, если бы в доме хоть кто-то спал. Но кóму сложно назвать сном, а единственный худо-бедно здоровый человек под этой крышей, не может даже представить, сколько времени он потратил на то, чтобы хотя бы просто задремать. Каждый раз, когда гнетущие размышления превращались в размытые образы, их хозяин возвращался к состоянию бодрствования. И так по кругу вплоть до возвращения Санзу.       Риндо поднимается с кровати, разумно решив, что больше нет смысла пытать себя отдыхом, тем более, что недавно вернувшийся друг, возможно, принёс с собой новую информацию. Кресло в гостиной оказывается занято хозяином дома, который молча наблюдает за тем, как недавно вошедший Санзу кому-то отписывается, уткнувшись в телефон, прежде чем обратить внимание на сидящего неподалёку.       Внешний вид Харучиё говорит о многом, количество крови на его волосах и одежде, конечно, могли бы свидетельствовать о том, что их обладатель в очередной раз кого-то в спешке зашивал, однако слегка отдающий ребячеством огонёк в глазах, говорит о том, что Санзу сегодня исполнял свою любимую роль личного палача Манджиро. Наконец, взгляд мужчины отрывается от мобильника и тут же натыкается на сидящего в ожидании друга.       — Ты слишком бесшумно передвигаешься для калеки, — тут же с насмешкой выдаёт Харучиё. Он плавным шагом приближается к столу, на который бросает телефон.       — У тебя удивительная способность — начинать раздражать меня спустя несколько минут нахождения в одном помещении со мной. Будь любезен открывать рот в мою сторону только по делу, — Риндо пальцами растирает себе висок, затем подпирает рукой подбородок, выжидающе глядя на Санзу. Последний прекрасно знает, чего от него ожидают, но тянет паузу, забавы ради, пытаясь заставить собеседника злиться. Однако пауза затягивается, и мужчина закатив глаза сдаёт свои позиции перед Хайтани.       — Нет смысла сверлить меня взглядом, ничего конкретного я тебе всё равно пока не могу сообщить. Нильсон нашёл кое-что, не понятно пока, поможет ли нам это выйти на Мадараме.       Эти слова весьма забавляют Хайтани, он прикрывает глаза, мысленно догадываясь, чем был занят друг. И почему нельзя уснуть и очнуться, выполняя какое-нибудь интересное дельце?       — Неужели обладатель крови, что вымазана на твоих шмотках, ещё дышит?       — Вообще-то, теперь эта кровь — моя собственность. Но да, они все ещё живы, хотя я уверен, мечтают о собственной смерти.       Несмотря на полнейшее отсутствие конкретики в сложившемся диалоге, Риндо в итоге относительно доволен. Конечно, ситуация все ещё остаётся весьма мутной, если не плачевной, но в ней есть хотя бы какое-то подобие прогресса, а это в общем-то, радует. На этой ноте он не замечает, как наконец-то проваливается в долгий тревожный сон, откинув голову на спинку кресла. Где-то в глубине подсознания маячит мысль о том, что Санзу в последствии не упустит шанса пошутить о том, что младший Хайтани спит словно он дед в доме для престарелых.       Последующие дни стали свидетельством немаловажной вещи — всё, что происходит вокруг, происходит на самом деле. Риндо, однако, от этого факта стало легче только в первый день, когда открыв глаза, он понял, что его шея окончательно затекла, нога всё ещё ноет от недавних хождений по кругу. Никогда ещё он не был так рад своему паршивому состоянию, но почему-то именно оно сейчас даёт мужчине понять, что жизнь перетекла в некое подобие нормы.       Санзу не говорит ни слова при встрече с Хайтани на кухне, он только жестом предлагает последнему кофе, который сейчас варится в турке. Риндо кивает головой, усаживается за стол, не прекращая при этом разминать ладонью шею. Он хмурится, в голову возвращается воспоминание о терзавшем его всю ночь сновидении, в котором он отчаянно пытался проснуться. Самое ироничное, что Хайтани ни на секунду не открывал глаза и не просыпался в холодном поту среди ночи, осознавая, что приснился очередной кошмар. Аромат бодрит тело и дух ещё до того, как терпкий горячий напиток попадёт в организм и придаст ясность уму,       — Слушай, как человек, знающий свое дело, ты мог бы ответить на один мой вопрос?       Санзу удивлённо приподнимает бровь, делая неторопливый глоток из своей чашки, кивком даёт понять, что заинтересован в этом разговоре.       — Что ты чувствовал когда словил передоз? — от заданного вопроса Санзу давится недавно поглощённым напитком, от чего жидкость выливается обратно в чашку. Харучиё грустно оглядывает испорченную порцию кофе, затем, не готовый смириться с этой потерей, принимается за варку снова.       — У тебя в четырёх стенах крыша на столько поехала, что перспектива получить передоз кажется не такой сомнительной?       — Просто ответь, не спрашивай зачем, ответ тебе вряд ли покажется адекватным, — Риндо старается внешне выказывать полное безразличие к любой реакции собеседника, тем не менее, мысленно готовится внимать каждому слову. — В конце концов, может эта тема мне будет достаточно интересна, и я узнаю, как откачивать от передоза. Это может спасти жизнь одного долбоеба.       Харучиё усмехается, не отрываясь от готовки:       — Слишком обширная тема, чтобы дать однозначный ответ. Если ты знаешь, о какой конкретно дури мы говорим, тогда может я тебе и поведаю секреты. Но есть одно общее правило — ощущение, будто подыхаешь к хуям, — он пожимает плечами, не зная, что ещё можно добавить в собственную красноречивую тираду.       — О чём ты думал в этот момент?       — Ринни, я ни в один из своих многочисленных передозов не думал вообще, в основном по причине того, что физически не мог, редко когда соображал написать или позвонить тому, кто поможет. Ни разу не размышлял о бренности бытия или о смысле жизни, если тебя это интересует, — Риндо молча допивает свой кофе, решив, что продолжать диалог нет смысла, прекрасно понимая, что тема, хоть и не сильно, но всё же раздражает собеседника.       Последующая неделя проживания под одной крышей не отличается чем-то из ряда вон выходящим. Джиро приходит по расписанию и каждый раз констатирует абсолютное отсутствие изменений в состоянии Хайтани старшего, периодически говорит о необходимости госпитализации в нормальную больницу. Санзу действует на нервы с определенной периодичностью. Впрочем, ко всему этому можно привыкнуть, в отличие от некоторых других вещей. Можно справедливо посчитать, что жизнь Хайтани поделилась на «до» и «после», и ему без шуток казалось, что лучше бы чертой, разделяющей эти две части, стала кома Рана.       Во-первых, Риндо открыл для себя один интересный факт — он больше не может нормально спать. Проблема заключается в том, что как только наступает хотя бы лёгкая дремота, Хайтани тут же просыпается в страхе, что он снова провалился в собственное прошлое. После чего приходится часами пытаться уснуть, а в конечном итоге оставить бесполезные попытки.       Во-вторых, он понял, что может нормально заснуть, только если организм находится в состоянии крайнего изнеможения. Ещё один раздражающий фактор, под который Риндо просто отказывается подстраиваться. Если он не может спать по-человечески, значит не будет спать вообще. Страх перед новым «прыжком» усиливается каждый раз, когда приходится в ужасе просыпаться, и куда больше жути приносит возможность наоборот не проснуться, оставшись узником в тисках собственного сознания. Последнее цепляет мозг сильнее всего остального, и чем дольше приходится бодрствовать, тем больше усиливается страх, который Хайтани отказывается признавать и от которого он так зависим.       Харучиё никогда особо не было интересно, каким именно образом сходит с ума его «сожитель», но, когда приходится ночевать с человеком под одной крышей, рано или поздно замечаешь его образ жизни, повадки и, особенно, ебанутые наклонности. И данный случай не становится исключением из правила.       — Ринни, солнце, — Харучиё по привычке сразу после пробуждения заходит в общую комнату, где тут же натыкается на друга, который не отрываясь от экрана ноутбука смотрит какой-то тупой сериал. — Мне больше нравилось заходить сюда и видеть, как ты пускаешь слюну во сне на кресле.       Лицо Хайтани имеет соответствующие черты — скулы выделяются сильнее обычного, а под глазами пролегают характерные тени, свидетельствующие о том, что организм давно не видит сна. Если говорить конкретнее, то Риндо не засыпает третью ночь подряд.        — Я бесконечно рад, что ты выразил свои предпочтения относительно моей персоны, но будь добр, затолкай их себе поглубже в очко.       — Слушай, без шуток, ты сходишь с ума. Я собирался через пару дней проведать своих, пошли со мной, можешь даже костыль взять, который тебе Джиро притащил, — Риндо переводит стеклянный взгляд с экрана ноутбука на друга, пару секунд изучает его, пытаясь понять, о чём он сейчас думает.       — Надеюсь твоё очко вместительное, потому что ты можешь догадаться, куда я предложу тебе засунуть свои подачки вместе с этим костылем, — Санзу пожимает плечами, уговаривать точно не в его характере. Хайтани вздыхает, понимая, что нет никаких причин вести себя как бешеная истеричка во время ПМС. — Вообще, я просто уже решил, что схожу кое-куда.       — Куда? Хотя мне плевать, в таком конченном состоянии, тебе разве что до кровати сходить стоит.       — Тебя забыл спросить. Нехрен мне нотации читать, сейчас я никуда не собираюсь, как видишь.       — Думаю, что Майки меня убьёт, если я выпущу тебя из дома и ты там копыта откинешь. Хочешь сдохнуть — пожалуйста, только нехуй свою смерть на меня вешать, — мужчины долго сверлят друг друга недовольными хмурыми взглядами, после чего Харучиё вздыхает и оставляет своё последнее слово. — Ладно, я пойду с тобой, ты слишком сильно похож на овощ, даже сильнее чем я, когда перекурю, а это тот ещё уровень.       — Боже, как мне похуй, — тут же отзывается Риндо, даже не пытаясь вникнуть в сказанные только что слова, после чего возвращается к бездумному просмотру. Санзу же разворачивается на сто восемьдесят градусов и стремительно покидает сначала комнату, а затем и дом.       Спустя несколько дней Риндо всё-таки возвращается к теме недолгого отбытия из успевшего надоесть дома. И, в принципе, никто не решает с этим спорить, а не так давно пришедший Джиро, взглянув на Хайтани младшего, чуть ли не пинками прогоняет его из дома, решив, что свежий воздух, возможно, поможет мужчине включить мозг, ну или просто поспособствует крепкому сну.       Дорога до нужного кладбища обещает занять примерно полчаса времени. Риндо зевает, медленно прикрывает веки, держа их в таком положении, чтобы дать глазам отдохнуть. Харучиё на водительском месте почти не отрывается от дороги, лишь периодически кидает на товарища косые взгляды, последний почти уверен в том, что его уже давно окрестили в край ёбнутым, иначе какого хуя они прямо сейчас делают.       Недолгая дорога перетекает в такое же относительно недолгое путешествие по небольшому лесопарку, после чего мужчины приходят к конечной точке своего маршрута. Вокруг нет почти не души, разве что редкие деревья среди огражденных могил и недовольный охранник на входе, то и дело поглядывающий в сторону недавно прибывших посетителей. Они, в свою очередь, не создают должного впечатления, из-за чего, соответственно, не возникает доверия у местного работника.       Хайтани в очередной раз протяжно зевает, организм отчаянно требует, чтобы он лёг поспать на землю рядом с ближайшей плитой, однако остатки рассудка не дают ему этого сделать. Мужчина понятия не имеет, где вообще находится могила матери, поскольку ни разу здесь не был. Он только знает, что она лежит где-то здесь, Ран говорил, и озирается по сторонам мысленно проклиная серое затянутое тучами небо, с которого уже начинает крапать мелкий дождь.       Пока Риндо слоняется между могил, пытаясь увидеть нужное имя, Харучиё разумно решает постоять в сторонке и раскурить косяк. Нет никаких причин отказывать себе в удовольствии, раз уж сегодня приходиться быть нянькой на побегушках, тем более в таком месте, едва ли это вызовет возмущение или кому-то помешает. Он достаёт заранее заготовленную самокрутку, но так и не решается её поджечь, до слуха доносится слишком уж знакомый насмешливый голос.       Несмотря на ужасную рассеянность, вызванную отсутствием сна, Риндо обращает внимание на жест, который показывает напарник, в спешке убирающий только что распакованные приблуды. Хайтани быстро сокращает дистанцию до Санзу, не создавая при этом никакого шума, который мог бы выдать появившиеся спешку и суету. Выражение лица становится куда более сосредоточенным, а челюсть сомкнута так, что вот-вот заскрипят зубы, все эти признаки дают Харучиё понять — за его спиной кто-то стоит, и судя по ненависти, что читается в глазах напарника, он знает, кто именно. На лице мужчины появляется азарт, он выхватывает пистолет, направляя дуло себе за спину.       Риндо слишком хорошо запомнил этот ублюдский оскал, и он с головой выдаёт своего обладателя, который в данный момент замахивается чем-то тяжелым, целясь чётко в затылок Санзу. Хайтани берёт на прицел Ханму, как только замечает его самодовольную физиономию в своём поле зрения, что явно влияет на решительность, с которой он заносит балку над чужой головой, заставляя замереть на месте.       — Ты в меньшинстве, так что бросай нахуй свою палку, пока не заимел пару новых отверстий в теле, — Санзу разворачивается, делая пару шагов назад, после чего, наконец, может полностью увидеть сложившуюся за своей спиной картину. Она его особо не удивляет: Шуджи как всегда в своём репертуаре.       Ханма пожимает плечами, легко бросая заготовленное холодное оружие на пол, освободившейся рукой придерживает дымящую в зубах сигарету, делая последнюю долгую затяжку, выдыхает густой дым в лицо Харучиё. Последний в свою очередь держит дуло буквально в двадцати сантиметрах от виска Шуджи.       — Без проблем, — он сплёвывает слюну в собственную ладонь, а затем невозмутимо тушит в ней сигарету, игнорируя красноречивые взгляды, направленные на свою персону, — Но с чего вы решили, что я тут один?       После вопроса следует довольная улыбка, посвященная Мадараме. Он стоит примерно в двух метрах от говорящих и прицеливается точно в голову Риндо, который сразу после слов Ханмы, синхронно с Харучиё оборачивается на него, меняя свою цель, что тут же использует Шуджи, моментально испаряясь из поля зрения, пока его напарник ввязывается в перестрелку, перетягивая всё внимание на себя.       Могильные плиты играют на руку: Хайтани и Харучиё используют их как укрытие, когда в воздухе начинают свистеть пули. Это даёт возможность в короткие сроки вызвать Нильсона, он прибудет достаточно быстро или направит нужных людей в помощь.       — Твою ж, — Санзу явно не планировал сегодня пачкать руки об кучку подсосов Мадараме. По плану его должны были найти только на следующей неделе, но он, какого-то члена, нашелся сам, так ещё и призвал стадо баранов, стреляющих без разбора. Беспрерывный поток мата, который извергает сейчас Харучиё не мешает ни ему, ни Риндо (он в свою очередь только рад выбить кому-нибудь мозги из черепушки) с относительным успехом отстреливаться и держаться в меру хорошо вдвоем против толпы из примерно семи человек, которая, скорее всего, со временем будет только увеличиваться.       С каждым новым выстрелом Риндо сильнее чувствует, будто всё это время его организму нужен был вовсе не сон, а старый добрый адреналин. Братья Хайтани привыкли к его избытку, а моменты, когда его не достаёт, действуют на нервы хуже ломки Санзу. Он отнимает одну жизнь за другой без разбора и с большим удовольствием ранит людей Мадараме, вот только сегодня к стычке никто не готов, кроме разве что Нильсона, что должен прибыть с минуту на минуту, а вошедший в раж Риндо даже не пытается контролировать количество патрон, он тратит свои последние, после чего показывает Харучиё, что он пуст. Санзу кидает беглый взгляд в сторону друга, тянется за запаской, но то, что происходит дальше, Хайтани уже не видит: пелена застилает глаза, а затылок пронизывает тупая боль, от чего сознание медленно покидает тело.

***

      Голова болезненно пульсирует после удара прикладом. В руках у Ханмы, кажется, любое оружие превращается в молотилку для мозгов, что само по себе неплохая способность, но с его дурью в башке, острым языком и другими всевозможными приколами в виде роста и отсутствующего мозга, он превращается в идеальную машину для убийств. Если бы он не был причастен к смерти Эммы и не сбежал в другую страну после инцидента в Канто, мог бы стать отличным членом Бонтена.       Риндо переворачивается на спину и с отчаянием стонет, осознавая, что не чувствует под собой неприятную землю, вместо этого мягкая перина и восхитительный матрац. Открыть глаза кажется чем-то невозможным, потому что меньше всего хочется видеть что-то кроме кладбища. Лучше бы он лежал в грязи, слушая выстрелы и попытки Санзу и Нильсона убить Мадараме или Ханму. Вся эта ситуация — совсем не смешная, но истерический смех на долю секунды вырывается из груди.       — Рин, — ласковый голос щекочет губы, заставляет покрыться приятными мурашками и всё же открыть глаза. Скрип кровати, полуобнажённое женское тело забирается ему на бёдра, пухлые губы вырисовывают влажную дорожку от подбородка до ключиц, и кажется, что не такая уж и сильная проблема в том, что он вновь нырнул в свои воспоминания. — Доброе утро.       Блондинка, имени которой Хайтани не может вспомнить, ёрзает на нём, пальцами проходится по напрягшемуся животу, спускаясь к резинке трусов по витиеватой траектории, и оставляет жаркие поцелуи на широкой груди, не отрывая своих оленьих глазок от его лица. Риндо понимает, почему в этот раз именно она греет ему постель. Схожесть с Эммой поразительна, что хочется засмеяться во весь голос ещё раз, но тонкие пальцы, коснувшиеся головки напряжённого члена позволяют только судорожно выдохнуть.       Сумасшествие. В реальности Риндо лежит на сырой земле, пока над головой свистят пули, Санзу точно кричит что-то глупое в сторону Ханмы и Нильсон оттягивает бессознательное тело в безопасное место, а в подсознании в очередных петлях или что это вообще — Хайтани так и не смог разобраться за полторы недели — какая-то пятнадцатилетняя девушка надрачивает ему и рисует губами узоры на груди, спускаясь всё ниже и ниже.       Риндо вновь не хочет просыпаться, надеется оттянуть момент и молится про себя несущесвующим богам, чтобы петля крутилась вокруг именно этой девушки и этого утра хотя бы раз пять. Мягкие губы касаются кожи внизу живота перед тем, как незнакомка из воспоминаний оттягивает зубами резинку белья, на что Хайтани шипит что-то, приподнимается на локте и зарывается пальцами в запутанные белые волосы.       То, что происходит, совсем не идёт в какое-то сравнение с реалиями жизни Хайтани. Женщины, которые окружают его, липнут в клубах и на улице, призывно облизывают губы, сидя в кафетерии, всегда одеты с иголочки, их уходовая косметика стоит дороже человеческих почек, шлейф от духов вмещает в себя такие запахи, что легко может вскружить голову любому мужчине, и трахнуть их получится только после пары тысяч, дорогого вина и сладких речей на ухо. А эта девушка, если ему не изменяет память, простая, лёгкая на подъём, не боится показаться глупой, улыбается слишком заразно, сосёт по утрам, просто потому что этого хочет, и мертва. Как и любая другая девушка, которая слишком надолго остаётся в жизни любого члена Бонтена. Везёт пока только Какучё, что держится за свою женщину, как за святыню.       Риндо усмехается, переносит руку на женский подбородок, поддевая его, чтобы девушка вновь подняла на него свои слезящиеся глаза. И мысли о том, что будет в будущем, стираются. Хайтани запрокидывает голову, когда мягкие губы двигаются по члену вверх и вниз, опускаясь до самого основания, язык оглаживает напряжённые вены и зубы проходятся в непозволительной близости от чувствительной кожи. Мурашки пробегаются по спине с каждым новым движением, пальцы сильнее сжимают волосы ближе к корням, а бёдра непроизвольно двигаются навстречу ласкам.       Девушка вздрагивает, когда головка ударяется о горло, рычит, запуская по члену приятную вибрацию, и Риндо рвано стонет, закрывает глаза и закусывает внутреннюю сторону щеки. Он тянет блондинку к себе, усаживает на бёдра, утягивая в кусачий поцелуй, оглаживает мягкие бёдра и оттягивает женское бельё в сторону, чтобы провести пальцами по половым губам. Уголки губ дёргаются, когда Хайтани чувствует, насколько внизу влажно. Это льстит.       Риндо для галочки оглаживает вход кончиками пальцев, обводит его по кругу, ловя губами каждый рваный вздох. Чужие пальцы разминают плечи, и, если быть совсем откровенным, это кажется намного приятнее, чем всё остальное, даже лучше, чем мягкие стенки, плавно опускающиеся на член. Ему это было нужно: ощутить, как под чужими прикосновениями начинают расслабляться забитые годами тяжёлой работы мышцы, и потрахаться. Неважно с кем конкретно: с Раном, с какой-то шлюхой, ходящей под Коконоем, с незнакомкой из бара. Хайтани в какой-то момент даже на Санзу краем глаза посмотрел, но в очередной раз удостоверился в том, что брат — просто исключение из гетеросексуальных предпочтений.       Хайтани тихо стонет на ухо, сжимает тонкую талию и кусает мочку уха, когда девушка сжимается и начинает быстрее двигаться. И в этот момент раздаётся стук в дверь, разрушая симфонию сплетённых в комнате голосов, сгущающийся от похоти воздух мгновенно разряжается, а девушка резко останавливается и смотрит в сторону звука.       — Не отвлекайся, Эйко, — Риндо поддевает женский подбородок, оставляет нежный поцелуй на носу и, уложив руку на макушку девушки, заставляет её уткнуться губами в изгиб шеи. Он зависает на секунду, удивляясь тому, что за столько лет всё же не забыл её имени, и усмехается. — Если «Бездна» не горит, я занят.       — Тебя брат ищет, — дверь открывается в ту же секунду, пропуская в комнату Тацую. Он только закатывает глаза, выдыхает сигаретный дым под потолок и чуть прикрывает дверь, чтобы ненужные глаза не увидели неожиданное порно. Риндо на сто процентов уверен, что он в любом случае зашёл бы, а постучал просто для привлечения внимания. Тацуя всегда был таким, но в первые это не раздражает, а вызывает лёгкую усмешку. Невозможно искренне злиться на человека, когда знаешь день и время его смерти. — Он опять пришёл. Скажи Рану, чтобы они прекратили закрываться, а то по банде грешным делом пойдут слухи, что они ебутся под хвост.       — Будь другом, свали отсюда. Скажи, что скоро буду, — Хайтани недовольно рычит и толкается в податливое тело, тихо скулящее ему на ухо.       Настроение плавно сходит на нет, так что Риндо закатывает глаза и мягко похлопывает Эйко по ягодице. Девушка покорно слезает с чужих бёдер, заматываясь в одеяло. Она смотрит на Тацую слишком недовольно, что вызывает тихий смешок. Младший целует её в шею, поднимается с кровати, на ходу натягивая штаны, и проклинает про себя весь этот мир и петли.       Он знает, кто пришёл. Знает с какой целью, по чьей наводке. Знает, что он сейчас делает, что говорит. Это одно из тех самых воспоминаний, в которое совсем не хотелось бы возвращаться. Из всех возможных дней его ублюдской жизни, Риндо ненавидит те, когда Ханма приходил в «Бездну». И, если утренний отсос и быстрый секс в самом начале его устраивает, то смотреть в лицо Шуджи — невыносимая каторга.       — Мы уже пользуемся оружием? Пистолеты, ножи, нет? — хлопает Тацую по плечу, вытаскивая его из прострации, и забирает у него почти докуренную сигарету. — Я помню, помню. Сейчас 2005, так ведь? Первого человека мы застрелим через пару лет. Прекрати на меня так смотреть, Тацу, я прикалываюсь.       То, с каким спокойствием он сейчас разговаривает об очередном прыжке в прошлое, удивляет даже самого Риндо, но недостаточно, чтобы задумываться надолго. Сейчас ему нужно просто открыть дверь в комнату брата. Это намного тяжелее, чем возвращаться в те дни, когда Ханма стал практически членом их семьи. Но Риндо даже не подозревает насколько тяжелее.       Хайтани открывает дверь и смотрит на картину, которая раньше была просто противной и отвратительной в реалиях его моральных ценностей, а сейчас она заставляет с новой силой истерически смеяться. Картина убогая целиком и полностью, наполненная отвращением. Но не смотреть на это кажется нереальным, своеобразный уровень мазохизма. Риндо прокашливается, чтобы привлечь к себе ещё больше внимания, закрывает дверь и подпирает её спиной, смотря перед собой.       Ран сидит на деревянном столе, закинув ноги на чужой торс, и отклоняет голову назад. Он прикусывает губы, проводит по ним языком и тихо постанывает, позволяя Ханме оставлять поцелуи на плечах и шее. Его руки блуждают по оголённой спине с красноватыми полосами, обводят лопатки и надавливают в районе позвоночника. Шуджи усмехается так громко, что Риндо слышит его, похлопывает старшего по бедру и поднимается от шеи к губам, чтобы утянуть в поцелуй и прошептать какой-то бессвязный бред.       — Ты звал меня смотреть на ваше порно? Я сам отлично справлялся, — Риндо скрипит зубами и чувствует, как ненависть ударяет с новой силой. Они точно услышали смех и кашель и, не сговариваясь, решили его игнорировать. То, что Риндо единственный, кто застал подобные вещи за все несколько месяцев самого неожиданного гейского романа в истории японских гопников, удивительно и даже забавно. Хотя бы потому что Тацуя всё это время был чертовски прав. — Гони его в шею и рассказывай, что хотел.       Братья фыркают в унисон. Ран оставляет поцелуй на чужих губах и приближается к уху Ханмы, что-то мурлыкнув. В прошлом это казалось просто противным и недостойным внимания, потому что в постели Риндо был прекрасный круговорот миловидных девушек, а сейчас он тонет в ощущении слишком липкой ревности, потому что видит, с каким ярким восхищением брат смотрит на Ханму. Ран не влюблён, но этого взгляда и того, как он ласково поглаживает спину, тепло усмехается, жмётся к чужому телу и нежно проводит своим носом по губам перед очередным невесомым поцелуем, хватает, чтобы младший с отвращением отвернулся.       — Ну-ну, Ринни, завидуй не так яро, — Шуджи рычит свои слова в шею старшего Хайтани и оставляет несколько укусов на коже, пока его ладонь опускается к расстёгнутым штанам. Риндо устало цокает языком и проводит ладонью по лицу. Кому ещё Ран решил распиздеть, какой кличкой окрестила его мать много лет назад? В последнее время все поголовно начали так его называть, чем раздувают подожжённый фитиль воображаемой пороховой бочки всё сильнее.       — Завидовать тому, что ты присовываешь моему брату? Что ты приходишь сюда, как к себе домой? Или ты думаешь, что я хочу быть на месте одного из вас?       Риндо отталкивается от двери и проходит в глубь комнаты, подхватывая закрытую бутылку из-под пива. Он старается не смотреть на весь происходящий цирк, на то, что рука Рана уже находится в трусах у Шуджи, и особенно в чертовски ярко блестящие глаза брата. Невыносимая картина.       — Перестань зубоскалить, — Ран спрыгивает с насиженного места, поправляя штаны, и забирает у брата бутылку, открывая её и отпивая немного. Он кривится, вздрагивает и кивает головой назад. — Шуджи по поводу слухов пришёл. Слышал же, что какая-то тварь пришла к копам и пожаловалась, что в «Бездне» нет совершеннолетнего хозяина? Мне осталось полтора года до двадцати, а прийти могут на днях. Вариантов не так много.       — У меня есть человек, который сможет помочь с подделкой документов, — Ханма щёлкает пальцами, привлекая к себе внимание, и берёт благородно протянутое пиво. — Сделаем вам липовые паспорта, почистим документацию и дело с концом. Почти за бесплатно. Я даже не собираюсь просить у вас пару кустов марихуаны, которая растёт в подвале.       Риндо сжимает пальцами переносицу и пытается в своей голове прокрутить воспоминания этого дня. Голова начинает болезненно пульсировать, а перед закрытыми глазами мелькают картинки прошлого, также как было несколько недель назад. Отличие заключается только в том, что в этот раз Хайтани не видит ничего плохого или неприятного. Они встретились с Кисаки через несколько часов, обсудили некоторые договорённости между собой, заменили документы и с довольными лицами послали нахуй неугодных полицейских, пришедших с проверкой. Больше ничего.       — У нас всё равно вариантов нет. Либо мы бежим отсюда, ночуя на помойке ближайшие несколько дней, либо соглашаемся на помощь.       — Не защищай его. Ты вечно это делаешь и находишь ему оправдания, которые он сам бы никогда не сформулировал, даже воспользовавшись словарём. Он подстрелит тебя через десяток лет, но, мне кажется, ты даже после этого встанешь на его сторону, — Риндо отмахивается, как от назойливой мухи, и сверлит во лбу Шуджи дыру, надеясь, что хотя бы так получится убить его. Не будь здесь брата, Хайтани не задумываясь разбил бы бутылку и всадил её в усмехающееся лицо. — На проливе ты был единственным, кто даже не целился в него. Повёл себя, как влюблённый идиот.       Риндо толком не может объяснить, почему конкретно так реагирует на происходящее и на помощь, которую Ханма предлагает. Виноват в этом сам Шуджи и его существование где-то поблизости или сам факт того, что они поебутся сразу после того, как он выйдет из комнаты — Риндо не понимает. Наверное, все эти факты накладываются и вызывают зудящее желание хотя бы для успокоения собственной души убить его несколько раз.       Шуджи оглядывает обоих братьев, что-то пишет в телефоне и перекатывает сигарету в губах, ухмыляясь чему-то своему. Риндо всё ещё не понимает, почему этот вариант развития событий может быть неверным и что конкретно нужно сделать, чтобы вернуться домой и выискивать новые возможные изменения, к которым приведёт нынешнее решение.       — Давай, я облегчу тебе задачу, Риндо. Выбора нет не у вас, а у тебя. Ты либо соглашаешься и всё идёт по накатанной, либо отказываешься и смотришь, как всё горит синим пламенем, — голос Ханмы только на мгновение приобретает зловещие нотки, которые почему-то в этой ситуации кажутся достаточно пугающими, но вскоре он вновь по-ублюдски улыбается.       Они похожи с Санзу именно из-за подобных улыбок, которые пугают противников до чёртиков. Сейчас Ханма и Риндо противники. К счастью или к сожалению, известно только тому, кто сидит на небе и явно проёбывает свои обязательства, раз снова пускает Хайтани в глубины подсознания.       — Не то, чтобы я спрашивал твоего мнения, но спасибо, — Риндо скалится и переводит взгляд на брата, который щурится и запахивает форму. Они с Ханмой переглядываются и, кажется, ссорятся на ментальном уровне, но их негласный разговор быстро сходит на нет. — Решайте между собой сами. Я не против, если Кисаки засунет нос в наши дела. Не припомню, чтобы у «Бездны» были проблемы после этого.       Риндо полностью всё равно на то, какой будет итог разговора, что-то глубоко внутри подсказывает ему, что Тетта никаким образом ничего не испортит и что отказ от этого предложения не поможет вернуться обратно в настоящее. На крайний случай, отказаться хотя бы раз от подделки документов ему никто не мешает.       Он выходит из комнаты, оставив любовников наедине, не желая выслушивать хоть что-то из возможного. Хочется разобраться с самим собой и понять, зачем это вообще есть в его воспоминаниях. Что угодно другое — не проблема, но трахающийся с кем-то брат — совсем другое.       Хайтани выходит на улицу, опускается на землю, и, похлопав по карманам штанов, вытаскивает пачку сигарет. Он крутит её в руках и поднимает голову наверх, где красуется потухшая надпись их с братом клуба. Через пару часов она загорится яркими неоновыми чертовски безвкусными фонарями, искрясь родными сердцу красками. Будет слишком ярко, оттого неприятно.       Риндо закрывает глаза, поджигает сигарету и сразу откашливается, когда чувствует ментоловый привкус фильтра. Насколько сильно он был подвержен моде, что курил именно ментоловые сигареты, от которых тошнить начинает через пару минут? Сигарета летит в пустоту вместе с открывающейся дверью. Ран опускается рядом и ударяет ладонью по пачке, выбивая её из чужих рук.       — Ненавижу эти твои заморочки крутого парня, — он скалится и начинает рассматривать два потухших иероглифа. — Не хочешь объяснить, что это были за идиотские заявления про пролив и мою, видимо, дыру в теле через десять лет? Пересел на что-то крепче?       — Мне просто захотелось завалить Ханму в твоих глазах, чтобы ты хоть примерно представил, насколько сильно меня раздражает ваше общение и секс каждые десять минут.       Риндо не моргает, водя взглядом из стороны в сторону, и вздыхает, когда брат смеётся в ответ и утыкается носом в чужое ухо. Горячее дыхание обжигает проколотую мочку, запускает мурашки по всему телу и заставляет томно вздохнуть.       — Тебя бесит он сам или то, что я трахаюсь с ним, а не с тобой? — мурча, Ран ведёт языком по ушной раковине, прикусывает хрящик и легко похлопывает младшего по бедру. — Инцест — своеобразная семейная традиция. Вряд ли мамочка или папочка скажут что-то против, если ты трахнешь меня пару раз.       Младший сглатывает и облизывает пересохшие от напряжения губы, медленно поворачиваясь, чуть касаясь чужого носа своим. Риндо соврёт, если скажет, что ему не хочется сжать шею Рана, повалить на землю, утягивая в кусачий поцелуй, и наставить на ключицах новые засосы, чтобы перекрыть собственнические следы Ханмы, но мозг не позволяет этого сделать, даже несмотря на то, как рвано начинает дышать Ран.       Риндо всё ещё помнит о том, что прошлое возвращение позволило ему лишить брата огромного шрама на боку. В этот раз может сработать также: нужно просто не прогнуться под чужим натиском и расцепить эти болезненные отношения, которые с каждым разом всё больше и больше напоминают полнейший сюрреалистичный сюжет паршивого фэнтезийного романа. Хайтани будто ходят по длинному, острому лезвию, разрезая собственные ноги, не имея хоть какого-то шанса на адекватный исход.       Только из-за этих мыслей и надежды на искупление перед самим собой, Риндо в игривой манере щёлкает брата по носу и отстраняется, вновь устремляя взгляд на вывеску.       — Меня в комнате ждёт миленькая блондиночка, которую нужно нежно обнимать со спины, пока она пытается пожарить яичницу, легко целовать в нос и осыпать комплиментами, а ты предлагаешь мне спать с тобой? Ни за что, братец.       Сказанные слова оседают чем-то кислым на кончике языка, так что валяющаяся на асфальте пачка сигарет с отвратительным ментоловым фильтром начинает казаться прекрасным спасением. Риндо всё ещё с удовольствием возьмёт брата прям здесь, прокусывая кожу в отместку на каждую усмешку, но вместо этого просто закуривает, сплёвывая слюну между ног.       — Быдло, — Ран фыркает, закутывается плотнее в форму, вздрогнув от подувшего морозного ветра, и как-то довольно улыбается. Риндо замечает это лишь краем глаза, так что немного расслабляется. — Изана вышел недавно, слышал?       Немного прищурившись, младший кивает. Он прекрасно помнит, как Какучё пригласил их в «Поднебесье», а потом заявился с разбитым носом на первое же собрание. Если ему не изменяет память, Кисаки тогда и заложил их копам, чтобы оказаться самым лучшим вариантом решения проблемы и заручиться поддержкой братьев, которые встали на его сторону, когда он пришёл к Изане. Хотя ему эта поддержка никуда не упёрлась, у него всё и без них шло прекрасно.       Стоит ему, конечно, за это лицо несколько раз разбить и за убийство Эммы, в частности, но с этим в ближайшем будущем отлично справится грузовик, так что Риндо даже пытаться не будет что-то делать. В любом случае, каким бы моральным уродом и ублюдком ни был Тетта, он филигранный обманщик, без шуток и иронии заслуживающий уважения и в какой-то мере восхищения. Если демоны и существуют, то Герион не выглядит, как шестиметровое существо с тремя головами, крыльями и огромным оружием наперевес. Он носит квадратные очки, прижимая к себе школьный учебник по физике, и так по-доброму улыбается, что и на секунду не подумаешь, что в листах книги прячется пистолет. До того момента, пока у него не хватит яиц на глазах у двух сотен человек застрелить своего предводителя.       — А ты помнишь, почему мы клуб «Бездна» назвали? — Риндо резко переводит тему, стараясь больше не погружаться в свои воспоминания о прочитанной неделями ранее книге. Это перестаёт быть смешным, но почему-то история о путешествии по кругам ада сильно отпечаталась в мозгу и до сих пор периодически вылезает наружу. Ран приподнимает бровь, смотря на брата, как на идиота. Естественно, он так реагирует: для него прошло не больше пары лет с момента открытия. Риндо же помнит только название, совсем забыв, что за яркими иероглифами прячется сакральная тайна, которая в шестнадцать лет казалась ему чем-то важным. — На-ра-ку. Звучит, как что-то чересчур религиозное. Ты бы знал, как это иронично.       — Кисаки должен приехать в ближайшие минут пятнадцать. У тебя ещё есть время развлечься со своей блондиночкой, — Ран легко треплет брата по волосам, игнорируя его вопрос, и поднимается с места, смотря в окно на втором этаже, где видно силуэт Шуджи, разговаривающего по телефону.       Старший свистом привлекает к себе внимание Ханмы, что тот мгновенно пропадает из поля зрения обоих, и заходит обратно в клуб. Чем они там заниматься будут — дело десятое и совсем не важное, тем более, когда в проходе появляется ещё один немаловажный человек этого закрученного дня. Эйко, в отличии от Рана, садится сразу на чужие бёдра, обнимает за шею и, как любимая девушка, целует щёку.       В голове у Хайтани бесконечный вакуум, который совсем не помогает прийти к верному решению проблемы. Всё, что ему известно — осколки прошлого. Ничтожные попытки собрать всё в кучу обречены на провал с самого начала. Он не знает, какой может быть итог, насколько кардинальные действия можно предпринимать, чтобы в будущем это не вышло боком.       Удивительно, блять. Риндо, действительно, верит в происходящее. Верит в то, что эти временные прыжки имеют хоть какую-то логику под собой. Это полнейшая глупость, но, к огромному сожалению, выбирать не приходится. Единственная вещь, которую у него получается наложить на эти возвращения — слова Онко, брошенные перед тем, как «отпустить» его.       Слова не помогут. Просто поговорить с кем-то, подключив свои попытки быть дипломатом, можно отметать сразу. Возможно, «сгореть синим пламенем», как выразился Шуджи, идея не самая плохая. Как минимум, теперь это один из вариантов дальнейших действий. Риндо уже морально готов к тому, что ходить по кругу он будет бесконечное множество раз. Так у него хотя бы будет мнимая стратегия.       — Ты когда-нибудь что-то поджигала? — Риндо выдыхает сигаретный дым прямо девушке в лицо, из-за чего она отворачивается и откашливается, но всё же отрицательно машет головой. Было бы странно, если вдруг когда-нибудь такое происходило в её жизни. Она похожа на слишком милого загнанного в угол зайчика, который способен максимум показать свои длинные зубки и легко прикусить руку. — Если я вернусь, пообещай, что поможешь мне.       — Ты хочешь сжечь того глиста переростка? — прокашлявшись, Эйко тихо смеётся. Слишком заразно, так ещё и сказанное будто сладкая вата для ребёнка. Либо мороженное в виде медведя с убогим малиновым привкусом, который до сих пор остаётся на языке.       — Было бы неплохо, но сжечь я хочу кое-что другое. Я надеюсь, что это может помочь вернуться домой.       Риндо сжимает девушке щеки и смеётся с того, как надуваются её губы. Факт того, что она младше него почти в два раза, должен как-то его задевать, но, честно, Хайтани не может быть до самого конца уверен, что его это смущает хотя бы немного. Сколько раз он трахал малолеток даже считать бессмысленно. Проще посчитать сколько раз он об этом жалел. Ответ чертовски прост. Ни разу. Глупо будет сожалеть об этом сейчас.       — Где твой брат? Я бы хотел поговорить с вами обоими, — Кисаки врывается в разговор неожиданно. Риндо поднимает на него взгляд, и внутри становится неприятно. Всё такой же улыбчивый, каким пытается показаться всему миру, но, когда он отворачивает голову, Риндо замечает в его глазах проблески чего-то недоброго. Как обычно. Очередной парень, думающий, что у него всё под контролем, хотя на деле всё летит в пизду.       Хайтани смеётся со своих мыслей. В пизду летит всё у него. У Кисаки как раз всё более, чем в порядке. Противный, вездесущий жук, который своими лапками загребает под себя всё, что только возможно, хоть и выглядит напряжённым, будто у него не заготовлены карточки, как правильно разговаривать и что вообще делать в сложившейся ситуации. Риндо не помнит, чтобы он так открыто показывал свои чувства. Возможно, Хайтани просто научился читать других, тем более малолетних зазнаек.       — Вас уже выгнали в шею Свастоныши или ты ещё сидишь на поприще главаря? — он снова смеётся, ловя себя на мысли, что такая истерика не приведёт ни к чему хорошему.       Его плавит слишком сильно, голова толком не соображает, а воспоминания начинают накладываться друг на друга, что Риндо уже не может сказать было это много лет назад или нет. Скорее всего, для этого он и задаёт этот вопрос. Просто чтобы удостовериться в правдивости происходящего. Во время прошлого прыжка поговорить толком не получалось ни с кем, кроме брата и матери, ещё с отчимом, но, вряд ли, дыру в глотке можно причислить к конструктивному диалогу. А тут будто выстроившиеся в ряд шлюхи.       Кисаки усмехается, пинает в сторону камень и смотрит на обнимающую пару. Эйко вздрагивает под его взглядом и, оставив поцелуй и прошептав томное «обещаю», скрывается из виду.       — Ты подозрительно много знаешь. Уши королей Роппонги настолько длинные?       — Я хочу поговорить честно, — Хайтани смотрит на Тетту и тяжело вздыхает, стягивая с себя очки. — Ты явно не тот человек, с которым стоит говорить честно, но я могу хотя бы рискнуть, верно?       — Решил исповедаться перед тем, как повертеть на члене государство?       Он нервничает сильнее, чем до этого, осматривается по сторонам и дрожащими пальцами проводит по шее. Удивительная картина, из-за этого хочется по-дружески хлопнуть его по щеке, растормошить как-то и успокоить, скорее всего. Риндо впервые за долгое время чувствует полную власть над ситуацией, из-за того, что крутится внутри своих воспоминаний. Чертовски приятно.       — Я же могу прикончить тебя и твою псину длинную, не пожалев и на секунду. И мне нихуя с этого не будет. Я буду убивать вас снова и снова, пока не успокоюсь и не решу прекратить, — Хайтани поднимается с асфальта и нависает над Кисаки, чувствуя своё превосходство всё больше и больше. Агрессия покрывает глаза красной пеленой, развязывает руки и язык, и хочется ударить по улыбающейся мордашке с кулака, вбить ему стёкла очков в глаза, тряхнуть рукой, избавляясь от чужой крови, и выдохнуть полной грудью. — Так что не тыкай меня носом.       — Так убей меня, — Кисаки запрокидывает голову и сжимает чужую шею, впечатывая в стоящую позади стену. Откуда у него столько силы — неизвестно. Он всегда выглядел, как ничего не умеющий хлюпик, а сейчас в одной его руке столько силы, что становится не по себе. — Сделай это раньше, чем грузовик. Дважды, трижды, сколько угодно и останься здесь навечно, не имея хоть какого-то права увидеть своего брата живым.       Риндо на автомате пытается вдохнуть побольше воздуха и оттолкнуть от себя слишком крепкое тело, пока Кисаки выплёвывает свои ядовитые слова прямо в лицо, рычит, скалится и… пугает. С одной стороны, если это относить к воспоминаниям, которые накладываются друг на друга, фраза про грузовик не вызывает удивления, но, с другой стороны, это пиздец какой-то, заставляющий голову пульсировать ещё сильнее, будто её протыкают чем-то острым.       — Будь у меня выбор, я забрал бы второго, — Тетта давит на чужую шею ещё сильнее, но почему-то нормально дышать это не мешает. Хайтани просто сглатывает, чувствуя, как кадык перекатывается под чужими пальцами, и вдыхает слишком спокойно для стальной хватки на горле. Единственное, что его не устраивает — боль, ползущая по всему телу, как от затупленных иголок, и горящие глаза напротив. — Ты хотел поговорить честно. Задавай один вопрос, пока та парочка нас не прервала, и поедем спасать ваши задницы.       Кисаки надавливает большим пальцем на кадык, заставляя прокашляться, и отходит на пару шагов назад, с пренебрежением отряхивая руку. Он, в сравнении с Риндо, всё такой же маленький, но впервые вызывает не ненависть, злость и безразличие. Ему хочется верить, несмотря на оскал вместо привычной полу-добродушной улыбки.       В голове крутится множество различных вопросов, которые можно задать. Их, наверное, больше сотни. Начать можно с того, как долго это может продолжаться, сколько ещё раз придётся вернуться, почему он вообще это делает и какой в этом смысл. Но Тетта сказал про один, глупо будет надеяться, что он захочет ответить на все.       — В прошлый раз мне сказали, что разговоры не помогут. Что поможет? — решение приходит само по себе. Вряд ли ему поможет ответ на остальные вопросы. А с ответом, как из этого можно выходить, можно будет работать. Даже если эти прыжки будут бесконечными, чего совсем не хочется.       — Искупиться, — Кисаки пожимает плечами и стягивает с себя очки, протирая линзы о кофту. Он говорит так спокойной и чётко, что с первого раза не получается понять смысл, поэтому Тетта легко посмеивается, смотря в сторону входа, будто отсчитывает про себя время, когда кто-то выйдет. — Исправить то, что ты натворил когда-то давно. Трактуй, как хочешь. Больше я тебе не скажу.       На этом спасительная исповедь — по-другому это назвать не получается — заканчивается, потому что Ханма и Ран, действительно, выходят из здания.       А дальше всё ровно так, как было в воспоминаниях. Ничего нового или интересного: Кисаки, вечно поправляя очки, ведёт важный диалог и иногда косо поглядывает на Риндо, который всю дорогу до каких-то подвалов, где взрослые мужики за деньги способны создать из ничего полноценную документацию, пребывает в полной прострации, Ханма и Ран перекидываются язвительными фразами, изображая из себя обычных приятелей перед Теттой, как и делали это много лет назад. Отличие только в том, что нынешний Тетта, какого-то хуя, знает намного больше, чем все здесь находящиеся.       Уже вечером, лёжа в постели и подпирая голову рукой, Хайтани следит за танцующей Эйко. Она извивается в такт мелодии, раздающейся с первого этажа, медленно выпивает какой-то крепкий коктейль и пытается найти в горе одежды платье, чтобы спуститься и расслабиться в окружении толпы студентов и не самых богатых туристов, которые пришли потанцевать в клубе Роппонги. Риндо стоит присоединиться к ней, повеселиться, напиться, накуриться и пойти во все тяжкие, чтобы ощутить мнимое спокойствие перед тем, как предпринимать какие-то действия, но вместо этого смотрит на потолок и надавливает пальцами на уставшие веки.       Голова начинает болеть ещё сильнее, потому что слово «Искупление» подходит кому угодно, но не нынешним членам Бонтена. Возможно, в шестнадцать лет, когда эра «правильных и добрых гоппников», которую пытался создать Майки, начала угасать, ещё были шансы помолиться перед каким-нибудь господом, бросить монетку через левое плечо, поплевав трижды через правое, и извиниться за каждые сломанные кости и лица, но сейчас уже поздно.       Если за всё содеянное, которое большинство людей приписывают к «плохим» вещам, Риндо будет извиняться, пройдут многие годы. Он меньше месяца назад расстрелял половину бара, чтобы забрать его в пользование и подмять под себя толпу проституток, только за это придётся исповедоваться пару суток. А это только один день из его криминальной жизни, о дальнейшем говорить бесполезно. Да и думать об этом не хочется, если честно. Не хочется, но выбора собственное подсознание не даёт.       Пиздец. Коротко, ясно и по делу. Пусть так. Кисаки прав и всё, что Риндо нужно сделать, чтобы выбраться из тотального пиздеца и сейчас, и в следующие разы, количество которых знает разве что провидец, нужно просто исправить ошибки прошлого. Но это не даёт ответа на следующие вопросы «За что?» и «Каким образом?». К слову, Хайтани вообще не видит в содеянном ошибок. Просто кто-то спасает жизни, кто-то губит свою, а кто-то имеет власть распоряжаться другими. Судьи тоже многих отправляют на виселицу и то не всегда справедливо, но вряд ли их судьбой станут прогулки по собственной жизни и попытки исправиться.       — Рин, ты совсем раскисший после разговора с тем парнем, — Эйко садится на край кровати, привлекая к себе внимание, и протягивает бокал.       Её голос, на удивление, неплохо успокаивает. В последнее время Хайтани не так часто нервничает, несмотря на то, что его работа буквально кричит о том, что нервные клетки в идеале покупать отдельно на чёрном рынке, но так получается, что Риндо немного до пизды на любую тревогу. Но внутри петель не нервничать не получается, ещё и потому что попадание в собственное подсознание — единственная вещь в мире, к которой подготовиться какого-то хера не получилось.       Но даже если лёгкая тревога начинает противным голосом что-то шептать на ухо, у Риндо есть персональная панацея с длинными пальцами, забирающимися в крашенные волосы, успокаивающими словами и пронзительными глазами, в которых неуверенность не появлялась все тридцать лет существования. Рану нужно сказать только пару слов, оставить невидимый след от горячего дыхания на коже и легко погладить по спине, чтобы самоуверенность взлетела до высших точек.       Но сейчас старший пьёт алкоголь в окружении незнакомцев, покрываясь их вниманием целиком и полностью, и наслаждается популярной в начале двухтысячных музыкой, так что его заменяет Эйко. К тому же очень удачно. Хотя, возможно, дело больше в коктейле.       — Документы находятся у Рана в нижнем ящике. Забери их и иди в подвал, я буду ждать тебя там, — Хайтани подрывается с кровати и надевает футболку, подхватывая ключи со стола. — Ты обещала мне помочь, не заставляй меня сомневаться в тебе.       У Риндо нет нормального плана. У него вообще нет никакого плана, только какие-то отрывки и предположения для дальнейших действий. В идеале найти бензин, залить им подвал и поджечь, но он не имеет и малейшего понятия, где его найти, если не высасывать из бензобака. На данном этапе Хайтани не в таком сильном отчаянии, чтобы заниматься подобным. Через пару повторов можно попробовать, а пока он использует алкоголь.       Риндо спускается на этаж ниже, стараясь не вслушиваться в текст музыки, обходит толпу каких-то малолеток и доходит до стойки. Лицо бармена расплывчатое, абсолютно не знакомое, но Хайтани плевать на это полностью. Он указывает на барную стойку, где стоит несколько бутылок с абсентом и пальцами показывает, что ему нужно четыре штуки. Парень за стойкой приподнимает бровь, переводит взгляд в центр зала, скорее всего, пытаясь найти Рана, но в конечном итоге сдаётся и протягивает нужное количество бутылок.       С каждым шагом в сторону подвала Хайтани понимает, что последнее, что ему хотелось бы делать в своей жизни — поджигать клуб, который всегда остаётся заменой родного дома и в последствии станет одной из самых прибыльных точек в Токио. Выбирать особо не приходится, хотя бы потому что вариантов, как можно исправить какую-то ошибку прошлого, у него нет. Он даже не понимает, что конкретно исправляет. Просто делает ставку на то, что это как-то связано с документацией, поэтому и попросил Эйко её принести.       Девушка прячет руки за спиной, переминается с ноги на ногу и смотрит по сторонам, явно рассчитывая не привлечь внимание старшего Хайтани. Она нервничает, и Риндо отчётливо ощущает это, когда её тело непроизвольно вздрагивает от лёгкого прикосновения к плечу. Хайтани открывает дверь, пропуская девушку вперёд и забирая у неё увесистую папку, которая в настоящем лежит под миллионами замков в банковской ячейке, чтобы никто не решил, что сможет забрать клуб.       Риндо стягивает с себя футболку, садясь на пол, и начинает разрывать её на лоскуты, пока Эйко не мигая разглядывает два длинных металлических стола с огромным количеством разноцветных горшков. Слишком яркий свет ослепляет, но недостаточно, чтобы отвлекаться от попыток вспомнить, как правильно делать домашние коктейли Молотова. В последний раз подобным Хайтани занимался больше пяти лет назад, сейчас любые подрывные устройства в Бонтене покупаются на чёрных рынках и работают без осечек, и такие воспоминания ему совсем без надобности. Можно сказать спасибо только своим рукам, которые делают всё на автомате.       — Ты так и не сказал, какой у нас план, — девушка нервно сглатывает, опускаясь на корточки рядом, и откупоривает одну из бутылок, повторяя движения за Риндо. Они обливают разорванную на лоскуты футболку абсентом, а затем наполовину проталкивают в бутылки. Хайтани просто хочет вспомнить хоть одну молитву, чтобы это сработало и помогло.       — Никакого плана, чистая импровизация, — он усмехается, поднимаясь с места. — Выведи Рана и не давай ему зайти обратно.       Хайтани отсчитывает до пяти, подпаливает ткань от небольшого огня от зажигалки и бросает бутылки в глубь комнаты. Алкоголь расплёскивается во все стороны: покрывает стены, листья марихуаны, деревянные шкафы и пол, попадает в проводку, заставляя искрится. Всё выглядит, будто лава стекает по поверхностям, оставляя за собой огненный след. Убийственно красиво. Риндо понравилось бы подобное, если бы здание не принадлежало им с братом. Он стоит какое-то время возле входа, подцепляя оставшуюся бутылку, которую оставил на тот случай, если что-то пойдёт не так, и выходит, сразу отправляясь на улицу.       Время течёт слишком медленно, хотя на деле огонь добирается до первого этажа за пару минут, чем вызывает панику у посетителей. Люди выбегают из здания, кто-то звонит по телефону, а Риндо просто стоит поодаль и курит те же противные ментоловые сигареты, следя за тем, как пламя разбивает окна, покрывает входную дверь, расплавляет неоновую вывеску и поднимается всё выше, пока не добирается до комнат на втором этаже.       Хайтани смотрит в окно своей комнаты с лёгкой полуухмылкой и вздрагивает, когда чужая рука касается его плеча. Оборачиваться смысла нет, потому что чужое дыхание опаляет ушную раковину, выдавая Кисаки с потрохами.       — Не люблю смотреть, как что-то горит.       — Если бы ты знал, как мне похуй, ты бы заплакал, — Хайтани легко посмеивается и вытаскивает из бутылки с абсентом ткань, чтобы отпить немного и расслабиться перед тем, как вернуться в будущее. Он не может толком ответить, с чего решил, что это будет причиной возвращения, но чуйка буквально во всё горло кричит, что у него получилось найти верное решение. — В прошлый раз меня выпустила Онко, сейчас я «исповедуюсь» перед тобой?       Но также чуйка кричит о том, что не может быть настолько просто. В первый раз ему пришлось ходить по кругу десятки раз, решать головоломку, построенную в собственной голове, а теперь ему просто потребовалось устроить дебош и поджечь здание. Если всё идёт сразу и по плану, быть беде. Иначе — слишком подозрительно.       — Я уже говорил: больше я тебе ничего не скажу, — Тетта фыркает и хлопает по оголённому плечу, переводя взгляд куда-то в сторону. На его губах проявляется усмешка, не предвещающая ничего хорошего, так что чуйка начинает кричать ещё громче. «Хорошо» невозможно, не здесь, не в ситуации, когда поблизости есть Кисаки. — Просто удостоверюсь в своём предположении.       Сразу после Риндо замечает в толпе брата. Его глаза расширяются, пока он смотрит на горящее здание, а челюсти сильно сжимаются, что на шее проступает вена. Он говорит что-то в пустоту перед собой и срывается с места. Риндо в ответ только рычит и дёргается, но Кисаки сжимает его плечо, останавливая с такой лёгкостью, будто Хайтани пушинка.       — Если ты пойдёшь за ним, придётся искать новое решение. Я предупредил, — и отпускает, отходя в сторону и забирая из рук бутылку.       Риндо осекается, кусает кончик языка, чтобы успокоится и взвесить все возможные исходы. Даже если это единственный путь к возвращению, вероятность того, что Ран выберется без ожогов и вообще живым не так уж и велика. Пламя не такое маленькое и с каждой секундой разгорается всё сильнее. Хайтани следует стоять на месте и ждать того момента, когда судьба в лице Кисаки отпустит его обратно, но, давайте честно, без живого Рана там делать нечего. Простить себе его смерть у него уже просто не получится.       Выбор чертовски прост. Риндо не даёт себе времени передумать, так что огибает толпу народа и заходит за братом в глубину горящего здания. Гарь проникает в лёгкие, а огонь, как ласковая кошка, касается оголённой кожи на руке, обжигает и оставляет собственный изящный след.       — Жаль, я надеялся, пообщаться с тобой дольше.

***

      Оглушающий телефонный звонок отталкивается от дверей и стёкол автомобиля, ударяет по черепной коробке и вытаскивает из очередного ненавистного сна. А следом приятный, ласковый женский голос, так что мурашки накрывают с головой.       — Ханма и Мадараме будут на кладбище в ближайшее время, разворачивайтесь, — незнакомка, подписанная на приборной панели, как «Номер 27», не говорит ни одной лишней фразы и заставляет Харучиё недовольно рыкнуть, сворачивая в противоположную от кладбища сторону. — Мы нашли человека, сливающего информацию. На всякий случай, отправляйте Нильсона по адресу Хайтани. Майки ждёт вас обоих в ближайшие тридцать минут в штаб-квартире.       — Спасибо, Эйко, скоро приедем.

Круг 8. Обманувшие недоверившихся. Подделка документов. Страж: Тетта Кисаки.