Из центра Нараку

      Когда тело ненавистного Чоджи в миллионный раз падает на пол в кабинете Майки, Риндо выдыхает и выпускает из рук биту, только после отчётливо чувствует неприятное ощущение на лице. Мужчина касается носа и шипит от недовольства и боли. Вряд ли спустя семь лет его нос до сих пор болит, значит, получил он не так давно. За что конкретно даже спрашивать бесполезно. Его просто ещё раз посчитают сумасшедшим и отправят спать.       Возможно, они с Санзу поменялись местами, поэтому нос у него разбит из-за того, что Хайтани не уследил за своим человеком. У Майки какая-то бешеная любовь к разбитию чужих носов за счёт знакомства оных с собственным коленом. Риндо проводит языком по зубам. Все на месте. Либо Ран действительно впоследствии оплатил ему стоматолога, либо Сано остановился тогда только на носу. В любом случае, можно сказать спасибо за то, что единственным новым физическим его изъяном является ожог на полтела. Можно, но мужчина не будет этого делать.       Хайтани оборачивается на людей, что до этого стояли у него за спиной. Какучё поддерживает одной рукой ноутбук, второй указывает на испещрённую разноцветными полосами карту на экране и что-то рассказывает Манджиро, которому, судя по напряжённой шее, не просто всё равно на происходящее на экране, а похуй. Всё, что ему нужно — найти Ханму и выбить из него всё дерьмо. Риндо полностью с ним солидарен.       — Нам нужен Воскресенский собор. Собирай людей и поехали, — Хайтани подходит к коллегам и приближает на карте адрес вышеупомянутого собора, будучи полностью уверенным, что любые доказательства его рандомного заявления никому не понадобятся. Санзу же должен был им обо всём рассказать. Только вот до него не сразу доходит, что Санзу в кабинете нет. — Джун должен приехать туда к половине двенадцатого, у нас есть все шансы его перехватить.       — А каким боком здесь виноват хакер, посланный с небес? — Майки скрипит зубами и переводит усталый взгляд с ноутбука на Риндо. Блять. То есть в этих реалиях им известно только про Чоджи, а тот факт, что этот маленький компьютерный задрот сливал Ханме всю информацию — нет. Есть все шансы попросить у Коконоя премию за дополнительную находку очередного предателя. Ещё один плюс этих сумасшедших прыжков. В том случае, если и это не поменялось.       — Мы с Эйко заметили подозрительную активность, там парочка сообщений пришла, поэтому мы работали над этим вдвоём. Просто не успел тебе об этом рассказать, я выносил Чоджи.       Хайтани внимательно смотрит за реакцией Сано. Либо Майки чересчур уставший, либо слова подчинённого звучат логично, либо бог действительно существует, но в итоге к словам Риндо прислушиваются, и Какучё уже начинает звонить своим людям, чтобы они в срочном порядке собирались под офисом. А Хайтани только смотрит на мёртвое тело, привязанное к стулу, разглядывает кровавую лужу, увеличивающуюся всё сильнее, и хочет закричать в голос. С какой целью он в прошлом подставил ради его спасения собственное лицо? Чтобы в итоге спустя семь лет забить его до смерти не кулаками, а битой? Чтобы у Ханмы в Бонтене был не один помощник, а два? Смысл искупления состоит в том, чтобы Ханма в итоге занял место Майки? Или что?       — Поехали, — Сано толкает Риндо в спину, выставляя его из своего кабинета, и кивает своей личной охране следовать за ними.       Майки на дела ездит не так часто, потому что предпочитает быть в роли кукловода с сотней ниток на каждом пальце, но, если что-то касается крыс, он с удовольствием составляет компанию своим людям. Возможно, сейчас ему хочется ещё и удостовериться в словах подчинённого о том, что предателей больше одного. Такими темпами можно будет расформировывать группировку и собирать заново, просто чтобы не нервничать настолько сильно, подозревая каждую собаку, ходящую по штабу.       Какучё за рулём — самое милое и доброе существо на свете, пропускающее все машины, людей на пешеходных переходах и стоящее даже в те моменты, когда светофор показывает оранжевый сигнал. Поэтому ведёт машину Риндо, сопровождаемый ещё тремя бронированными чёрными автомобилями. Он не боится ехать, но мозг и фантомная боль в руках отчётливо дают понять: перед железнодорожными путями Хайтани будет ехать не двести, а сто семьдесят, чтобы если поезд всё же наедет на них, то собьёт машину целиком, а не заденет багажник. Но, к счастью, от штаб-квартиры до собора нет железной дороги.       — Ты водишь, как суицидник, — Какучё сглатывает, смотрит куда угодно, лишь бы не на дорогу, и, кажется, начинает вспоминать все возможные молитвы. Если бы он только мог предположить, насколько сильно Риндо в последнее время ненавидит всё, что связано с религией. — Блять, я тебя умоляю, там же… — мужчина закрывает глаза и хватается за ручку, когда машину неплохо встряхивает. — Яма.       — Будешь пиздеть мне под руку, пойдёшь пешком, — Хайтани рычит свои слова, сильнее впиваясь пальцами в руль. Если на дисках осталась вмятина после такого виража, Ран его с потрохами сожрёт, выплюнет и сожрёт ещё раз, но лучше так, чем позволять Ханме продолжать бегать от них по всей Японии. Он сделал, по сути, не так много говна, просто потому что не успел, но того факта, что брат лежит на кушетке, достаточно, чтобы толкнуть под поезд уже его.       Риндо с лёгким прищуром бросает взгляд на время. Почти одиннадцать, и настолько всё изменилось. Его тело больше не валяется по всей земле, будто прокрученное через мясорубку, поезда даже нет на горизонте, неприятные ощущения перестают сковывать мышцы, а сознание не прокручивает в голове кадры последних своих минут. Остаточная боль в бедре кажется уже не такой большой проблемой, так что нога вдавливает педаль газа в пол, из-за чего тело Какучё вжимается в спинку сидения.       До встречи Ханмы и крысы меньше получаса, кортеж чёрных автомобилей Бонтена стоит немного поодаль от въезда, на парковке, перегородив одну из дорог, а Риндо уже держит на прицеле священнослужителя, пропуская за забор Какучё и Манджиро. Молиться сейчас будет максимально глупо, но очень сильно хочется, чтобы перехват прошёл удачно. Хайтани поднимает взгляд к небу и прикрывает глаза на долю секунды, пропуская мимо ушей попытки священника спасти свою шкуру. Он не понимает, что от смерти его спасут не молитвы и просьбы, а молчание, которое станет для приехавшей верхушки Бонтена возможностью подумать.       Но молчания не будет, в отличие от размышлений. Риндо понимает, что все его мысли только о сильной усталости. Он не помнит, когда спал, если исключить смерть под поездом и мощный удар прикладом по голове, и это напрягает. Возможно, Хайтани не слишком силён в медицине, но воспоминания из программы в школе, которую они с братом благополучно прогуливали, чуть ли не кричат о том, что так долго находится в состоянии бодрствования не самая безопасная для жизни идея.       Хочется зацепиться за эту мысль, развивать её и распутывать, как клубок кабелей, запутавшихся в коробке, один за другим, но шум в ушах выдёргивает. Риндо фыркает и трясёт головой, поправляя свободной от пистолета рукой наушник. Шум превращается в выстрелы и голос, а желание после дела разорвать парочку инженеров на мгновение достигает высших точек.       — Серый Lexus только что подъехал к повороту и резко развернулся, — слова помощника Какучё звучат, как спусковой механизм, и тело само срывается с места, полностью игнорируя неприятное тянущее ощущение в бедре. На любую незначительную боль в последнее время плевать. — Поехал направо.       Возможность того, что этот Lexus принадлежит Ханме, слишком большая. Да даже если вероятность будет равна двум процентам, Риндо рискнёт, а потом будет растапливать чужими костями камин в небольшом домишке где-нибудь в Сибецу на берегу «любимого» пролива и смотреть на порт, который они давно чуть не запустили в воздух. Но сначала он приведёт его к Манджиро.       Риндо хватает Какучё за капюшон и тянет за собой. С Джун есть все шансы разобраться у Майки и толпы, которая оцепила движение и сейчас во все глаза смотрит по сторонам. Какучё же будет той самой подмогой, стреляющей по чужим колёсам и бензобаку с целью остановить и в идеале подорвать, чтобы оставить без ног. Они Шуджи больше будут не нужны.       Пять секунд, чтобы добраться до машины, одна — сесть в неё, четыре — закрывая на ходу дверь, свернуть направо и увидеть два ярких красных стоп-сигнала всратого Lexus’а. Как бы иронично не звучало, Хайтани искренне ненавидит японцев, сейчас ненависть к родному автопрому становится ещё отчётливей.       — Здесь нельзя направо.       — Завались, Какучё, просто завались, — машина сносит небольшой зелёный забор и несколько искусно подрезанных кустов, что заставляет Риндо дёрнуть руль, чтобы выровняться и не собрать все деревья по дороге. А вот Ханму явно не беспокоят никакие препятствия, потому что его здоровый автомобиль сносит чьё-то боковое зеркало. Хайтани открывает подлокотник — гранат нет. Это машина не Рана. Блять. — Держи руль.       Он даже не ждёт, когда его услышат: разворачивается, чтобы достать автомат с задних сидений, а потом высовывается из окна. Держать ногу на педали газа и целиться в виляющую, как змея, цель не самая лёгкая задача, но тот факт, что его цель примерно метра два в ширину, делает жизнь Хайтани немного проще. Усложняет всё Какучё, который держится за руль мёртвой хваткой и не очень хорошо входит в повороты. Риндо стреляет по колёсам, оставляя в шине Lexus’а практически весь магазин.       — Бронированные шины? На кой чёрт ему бронированные шины?!       Вопрос больше риторический, потому что всем прекрасно понятно, зачем они нужны Ханме. Больше Риндо беспокоит, каким образом у него получилось не отличить от спортивного Maserati какой-то около танк. У Хайтани нет даже малейшего желания определять на чём они едут. Главное, что едут. Из плюсов — ему больше не нужно беспокоиться об этом железе на колёсах. Мужчина бы усмехнулся, но пока только сильнее вдавливает педаль газа, сворачивая на дублирующую дорогу.       Петлять даже по пустой трассе в Токио довольно проблематично, а сейчас преследовать Шуджи, который уже очень давно записался в смертники, потому и петляет из стороны в сторону, кажется чем-то нереальным. Это злит, потому что из-за этого они не могут не просто подрезать его, а даже хотя бы немного с ним сравняться, чтобы врезаться в заднее колесо, из-за чего ненавистный Lexus улетел бы так же, как Риндо в начале прошлого вечера. Встреча с поездом ведь была вчера? А нет, сегодня. Весь этот сумасшедший треш, походящий на не самый лучший трип, происходит в один день. Да и похуй, если честно.       Хайтани заезжает на тротуар, проигнорировав собственное желание быть хоть немного аккуратным. Поразительно, насколько сильно последние несколько месяцев сломали его взбалмошную душу, которая больше тридцати лет существует только от адреналина, а сейчас ему страшно почувствовать боль, страшно сделать что-то не так, страшно засыпать, страшно умереть. Хотя нет, умереть он не боится и никогда не будет, Риндо просто понимает, что умереть приравнивается к прыжкам в собственную голову. Пока что воспоминания не были чем-то из ряда вон, но какой-то животный страх окутывает всё тело от одной мысли о возвращении и повторении какого-то дня. Это необъяснимо.       Поэтому он чуть притормаживает на поворотах, косится на встречные машины и, только удостоверившись в безопасности, совершает какие-то манёвры. Это удивляет даже Какучё, который, стоит отдать должное, всё это время пытается наделать дыр в чужом кузове. Поддаётся только заднее окно.       — Боишься рядом с братом лечь?       Подъёб работает, потому что Хайтани сразу уводит машину резко влево, ныряя в знакомый переулок. Здесь у Ханмы намного меньше шансов скрыться, потому что этот квартал Хайтани знает лучше, чем кто-либо другой. Родной Роппонги встречает неоновыми красками на стенах, ярким светом прямо в глаза, истошным криком молодёжи и автоматной очередью. Пули простреливают багажник, заставляя Какучё резко нырнуть обратно в автомобиль, чтобы от его головы не остался фарш. Риндо замечает мигалки.       — С каких пор здешняя полиция стреляет по нашим машинам?       — Помнишь Моччи кинул отдел с поставкой оружия?       — Он кинул отдел Роппонги? — мужчина скалится и смотрит в зеркало заднего вида, в отражении которого очень чётко можно увидеть дядюшку Шоичи, сидящего за рулём с рупором в руке. А ещё примерно машин пять с торчащими из них дулами разного оружия, которое вообще-то им должны были доставлять люди Мочизуки. А что на деле? Какучё кивает, вытаскивает руку из окна, заводит её назад и стреляет. К счастью, полицейская Toyota бронировкой не оснащена, поэтому преследователей становится человека на четыре меньше. — Мог насрать людям из Кавасаки, а не моим.       «Моим» не стоит рассматривать с позитивной стороны. «Моим» значит, что эти люди когда-то неоднократно ловили их банду за не самыми детскими шалостями и даже пытались надавить на совесть через родителей. Дядюшка Шоичи, когда-то упёкший братьев в колонию, сначала относился к ним, как к непослушным племянникам, а потом больше всех возмущался и открыто не хотел принимать помощь криминальной организации. Насколько Риндо помнит, его даже понизили. Хайтани тогда с большим удовольствием слушали рассказ Моччи.       А сейчас любимый названый дядюшка показательно просит их остановиться, хотя на деле, наверное, больше всех рад пошедшему по пизде хлипкому мирному договору, построенному на незаконной продаже огнестрела, и с удовольствием всадит пару пуль Риндо в голову. Хайтани смотрит на потолок, сразу понимает, что идея говно, возвращает взгляд на дорогу и сигналит какой-то милой девочке-самоубийце, чтобы она свалила с их пути, а потом высовывает руку из окна, показывая полиции средний палец.       Машина Ханмы выезжает из-за угла, пролетая мимо, чем заставляет развернуться на девяносто градусов. Хайтани за доли секунды успевает заметить ненавистный профиль и начинает верить в бога, потому что за рулём сидит не какой-то незнакомец, а худший на свете шутник, который сворачивает на тонкую знакомую улицу, лавируя между встречками. Желания смотреть в сторону здания, на котором когда-то красовалось название «Бездна», немного. Его, конечно, уже отреставрировали, но горящие стены мгновенно проявляются в глазах. У них же точно был разговор с братом по поводу сгоревшего клуба, интересно, какой был итог.       Но очень долго об этом думать нельзя, да и не дают ему этого сделать. Полиция подпирает сзади, ветер из простреленного окна щекочет затылок под волосами, у Какучё стремительно заканчиваются пули, а Шуджи — мудак и отлично подтверждает своё звание, потому что он начинает игнорировать дороги окончательно.       — Он сделал что?       — Ёбнулся, — Хайтани сглатывает, смотря как Lexus летит с эстакады в воду, и уводит машину в другую сторону, доставая телефон. — Звони Акио, пусть прочёсывают окрестности пролива. Говно не тонет, он точно где-нибудь всплывёт.       Теперь уже боковое окно разбивается от очередной прилетевшей пули, так что Риндо снова вдавливает педаль газа в пол. От хвоста нужно оторваться, и если за Ханмой мужчина ехал по дороге, иногда заезжая на тротуар, то теперь ехать сквозь какой-то парк, снося к чертям красивое дерево из красной книги, лучший вариант. Догонять кого-то с полицией на хвосте мужчина не умеет, а вот бегать не проблема. Так что буквально минут через десять мигалки уже не слышно. Их подобие скоростного танка заезжает на подземную парковку, чтобы дать мужчинам возможность пересесть в другой автомобиль, благодаря Рана за все угнанные с ним машины.       Найти не самую лучшую машину, разбить окно, открыть дверь, пошаманить с проводами, отключив сигнализацию, и дождаться рычания мотора — стандартный набор действий, который проходит на автомате. Они проезжают мимо злополучной эстакады достаточно медленно, чтобы увидеть оцепившую выбитый отбойник полицию, а чуть ниже эвакуатор, на манипуляторе которого висит раздолбанный серый Lexus. Пассажира там нет. Значит дальше будет работать Акио с его длинным собачьим носом. Тацую он никогда не заменит, но и претензий к нему пока что нет, потому сейчас и существует, как заместитель подрывного отряда младшего Хайтани. Осталось только доехать до Манджиро.       Майки стоит возле тела бывшего хакера, который сейчас больше похож на брошенный на съедение голодным собакам кусок мяса. Что конкретно с ним сделал Манджиро, чтобы привести к такому состоянию, узнавать не хочется, Риндо только завистливо присвистывает, проводит по зубам языком, прикусывает кончик и надавливает пальцами на шею. В таком его состоянии не хочется говорить, что Ханма решил превратиться в сына царя Тритона и нырнул в воду.       — Святой отец, — Майки складывает руки в молитвенном жесте, сжимая сигарету зубами, из-за чего его голос чуть шепелявит, и поворачивает голову к напуганному мужчине в рясе. — Вы правда верите, что господь существует?       — Конечно, сын мой, — священнослужитель сразу выравнивается в спине и кладёт руку в район нагрудного креста, но взгляда от трупа не отводит. Он отлично понимает, что это тело — теперь его проблема, которую нормально решить у него не получится, и потому нервно сглатывает. Вряд ли после такого бог, если существует, спустится к вратам этого собора, чтобы помочь избавиться от тела. — Он следит за всеми и беспокоится о каждом рабе своём.       — Тогда почему он не остановил меня? — улыбка на лице Майки не наиграна, но от этого не перестаёт быть неприятной. Он затягивается, выпускает едкий дым через нос, сплёвывает окурок в лужу крови, туша его. — Может он на моей стороне? Тогда вам стоит только поражаться его жестокости, если после таких вещей, — и пинает Джун по остаткам руки, — я остаюсь безнаказанным.       — Пути господни неисповедимы. Мы никогда не узнаем, с какой целью он позволяет всем вам распоряжаться чужими жизнями.       — Просто бог — это я, — Майки только пожимает плечами, будто вопрос выше не имел никакой логики. Возможно, он когда-то давно верил в бога, но каждая смерть родных и друзей заставила усомниться в его существовании, а потому единственный бог, который у него есть — это он. Риндо его не осуждает, потому что сам придерживается этой мысли. Не той, что Майки новый Иисус, а той, что каждый сам себе господь. — И мне похуй, сколько людей убьют мои рабы.       Хайтани закатывает глаза после услышанного. Они все по факту его рабы, но слово «подчинённые» предпочтительнее и не так сильно режет слух. Телефон начинает разрываться, так что рука непроизвольно залезает в карман, сбрасывая звонок.       — Откуда такая ненависть к миру, что вы готовы его сжечь?       Телефон звонит ещё раз, Риндо снова его сбрасывает, продолжая вслушиваться в разговор босса и священнослужителя. Он, видимо, надеется найти в Майки зачатки давно похороненной совести. Это выглядит интересно как минимум потому, что Манджиро испытывает уважение к священнику, хотя звучать может совсем иначе. Он не гаркает на него, не скалится, а отвечает размеренно, размешивая носком кровь с камнями. Слушать это можно бесконечно, но в их случае пара минут уже равно бесконечно.       — Потому что я могу. И мои рабы тоже могут, — он разворачивается и оглядывает людей, что тихо переговариваются между собой, смеются и прижимают к своей груди увесистое оружие, способное подорвать здесь и сам храм, и парковку, и все соседние здания. Майки переводит взгляд на Риндо и щурится, потому что не видит в машине Шуджи с пистолетом у виска.       — Ханма уплыл, — смысл сказанного проникает в мозг всех присутствующих, так что десятки глаз начинают смотреть на Риндо. Мужчина понимает, насколько это странно и смешно звучит, когда уплыть куда-то в Токио тяжело, но факт остаётся фактом. Ханма взял и уплыл. Направил машину в пролив, вылез и, сука, уплыл. — Я отправил Акио с ребятами прочёсывать местность. Не думаю, что полиция успеет раньше нас.       Телефон даёт о себе знать в третий раз, и внутри всё разрывается от интереса, что же там такое важное произошло, раз за последнюю минуту ему звонят уже трижды. Нос у Майки дёргается от подкатившего раздражения, так что он взглядом указывает на карман подчинённого, давая разрешение ответить на звонок и на то, чтобы Какучё продолжил рассказ о феерично проёбанной погоне.       Хайтани немного отходит, пропуская мужчину, и достаёт мобильник, на экране которого отчётливо светиться «Лавровый венок». В него превратился Джиро почти сразу после того, как принёс к нему домой этот самый венок, сделанный маленькими ручками его дочери. Это не шутка. Мужик за тридцать притащил двум другим мужикам за тридцать кусок цветной бумаги, а потом Санзу не снимал его почти весь день. Ёбаный цирк.       — Я очень надеюсь, что ты с хорошими новостями.       — Привет, Ринни, — всё бахает на землю в ту секунду, как уставший мозг переваривает информацию. Ханма, собор, шумящие над головой деревья, раздолбанный забор, вмятина на диске одной из «девочек» брата, склонивший голову Какучё, безразличные глаза и опущенные от недовольства уголки губ Майки — пустой звон. Потому что хриплые, почти неуловимые слова Рана звучат настолько громко, что занимают всё пространство, хотя он говорит совсем тихо. — Мой голос достаточно хорошая новость?       Риндо оседает вместе со всеми своими внутренними органами: садится на небольшой белый заборчик и с силой кусает фалангу указательного пальца, уставившись на чужое кольцо на собственном мизинце. Сердце разрывает на несколько осколков, собирается обратно и, кажется, больше не бьётся. Хайтани не плачет, никогда не позволял себе такой слабости, но сейчас отчётливо чувствует, как нос начинает неприятно щипать.       Всё то отчаяние, которое преследовало его последние бесконечные месяцы, плавно сходит на нет. Хайтани так много прыгал по воспоминаниям, что не знает ни какой сегодня день недели, ни число, возможно, сейчас даже не привычный для него две тысячи двадцать второй. Оно и неважно. Ран важен. Всегда был важен. Он проснулся, разговаривает с ним, глухо смеётся, прекрасно зная, какой спектр эмоций переживает брат, и кашляет, потому что по факту ему нельзя сейчас говорить и особо дёргаться. Но Риндо делает ставку на то, что Джиро ему разрешил, что очень сильно успокаивает.       Сидеть немного левее от возвышающегося православного собора и святого отца, который крестится и шепчет в небо какую-то молитву об упокоении грешной законченной жизни хакера и о здравии каждого из оставшихся в живых присутствующих, и говорить, что Риндо не верит ни в рай, ни в ад, довольно нелепо, но мужчина прекрасно понимает: сейчас слышать голос брата — это побывать и там, и там одновременно.       — Джиро сказал, что ты всё же дотащил ту бутылку, — слышно, что каждое слово и смех даются Рану с трудом, но даже в таком состоянии он старается показать младшему, что в порядке, а сейчас просто переживает временные трудности. И в это хочется верить. Самая большая проблема — вылезти из затянувшегося бессознательного состояния — позади, нужно только пережить длительную реабилитацию. Но разве ж это проблема?       — Ты предупредил, что, в противном случае, снесёшь мне ебучку. Не похоже на выбор, — Риндо смеётся и поднимается, прикидывая вероятность запрыгнуть в автомобиль, поехать домой и при этом не выслушать впоследствии все возможные проклятия. Какучё, вероятно, поймёт его желание уехать к брату, который лежал в коме бесконечное количество времени, а вот к Майки есть вопросы. — Пообещай мне не уснуть до моего возвращения.       Хайтани добавил бы ещё пару слов, которые застывают на кончике языка. Но, во-первых, Риндо не знает, услышит его ещё и Джиро, и, во-вторых, не испортили ли эти прыжки в подсознание их с братом специфичные взаимоотношения. Честно, хочется верить — в этом месте стоит только верить — что по приезде получится утянуть его в…       — Я так хочу тебя поцеловать.       В поцелуй.       Риндо смотрит перед собой на каменную кладку, на небольшую белую табличку, расписанную какими-то правилами, которые беспокоят его сейчас меньше всего, и медленно выдыхает. Ран никогда не стеснялся в выражениях, прямо высказывался о своих желаниях и всегда безошибочно читал младшего, всё вытаскивая из его головы. Но никогда не делал это на людях. У врачей, конечно, нет пола, но Джиро вряд ли резко превратился в глухого.       Найти, что ответить на услышанное, не получается. Не только потому что мысль о медике неприятной мухой летает по головному мозгу, но и из-за осознания, что их желания сходятся. Блять, ему тридцать лет, а на лице усмешка настолько искренняя, будто он пятнадцатилетняя девчонка, а Ран — самый классный парень на районе. Аж противно, но недостаточно, чтобы одёрнуть себя, возвращая в реальность.       — Только не смей считать меня сошедшим с ума. Я пробыл без сознания столько времени не для того, чтобы Санзу, узнав, что ты трахаешь меня пару раз в неделю, похоронил меня живьём. Джиро в ванной отмывает руки от крови. Вытащить меня с того света, оказывается, очень грязное дело, — Ран снова откашливается и шипит, видимо, от неудачного движения. — Мы с вином ждём тебя дома.       Но Риндо уже не слушает. Всё его внимание сосредоточено на том, как дёргается голова Майки, а затем как его тело падает на землю прямо под ноги ебучего священника, к которому всё же снизошёл господь. Время замедляется, и всё летит в ещё большую пизду, которая только возможна. Хайтани видит, как пуля влетает в чужой висок, как кровь выплёскивается из дыры в голове, как Какучё хватается за пистолет и разворачивается.       Риндо особо не дёргается, только поворачивает голову в сторону, где собирается несколько джипов, напичканных полицейскими, которые полностью покрыты бронежилетами, запасными магазинами, автоматами и карабинами. Они следили за ними, иначе непонятно, как у копов получилось выследить их месторасположение. Это уже тоже не важно.       Голос брата становится обеспокоенным, но смысл его слов Риндо не разбирает. Мужчина опускает руку, сжимающую телефон, смотрит чётко на дуло направленного на него автомата в руках дядюшки Шоичи с его неизменным прищуром за прямоугольными очками и просто начинает считать.       Один — Какучё что-то говорит и кладёт руку на плечо Хайтани, дёрнув на себя. Два — мобильник падает на асфальт. Три — рёв машин с двух сторон усиливается. Четыре — вино с нотками грейпфрута — херня. Пять — крик Какучё прекращается. Шесть — пуля в паре сантиметрах от его лица. Семь — Риндо понимает, что дьяволы тоже молятся. Восемь — собственное тело летит на асфальт.       Девять — Ран не дождётся его дома.

***

      Молиться — это выход. Молиться, чтобы это всё оказалось сном. Молиться, чтобы Риндо просто открыл глаза, оказавшись посреди улицы рядом с собором. Молиться, чтобы у него перед глазами не стояла отчётливая картина со смертью Майки. Молиться, чтобы клуб не принадлежал Ханме. Молиться, чтобы брат ударил его по затылку, вытягивая из своей головы. Молиться, чтобы всё это закончилось. Молиться, просто потому что, блять, только это ему и остаётся.       Хайтани обнимает себя руками, впиваясь пальцами в плечи, складывается чуть ли не пополам и кричит. Долго, с истерикой, пока голосовые связки не надрываются, превратив крик в обычный хрип. Ему всё равно на всех присутствующих. Пусть они его эмоционально с потрохами сожрут, будут шутить и смеяться, изображая гиен. У него не получается сдержать себя даже в тот момент, когда чужая рука опускается на плечо, обжигая. Риндо не смотрит на подошедшего, только опускается на корточки и замолкает.       Моральная боль, преследующая его уже столько времени, никуда не уходит, кажется, только крепнет, переходит ещё и в физическую. Там, где ладонь касается скрытой за костюмом кожи, слишком горячо, сердце бьётся так сильно, что начинает болеть, а последние слова брата впиваются в мозг, разрывая нервные окончания и заставляя голову неприятно пульсировать. Невыносимо. Всё это настолько невыносимо, что, в принципе, боль, которая была в теле после того, как на него наехал поезд, вообще не идёт ни в какое сравнение.       — Сдаться сейчас будет твоей главной ошибкой, — голос Какучё вытаскивает из прострации и расстилается по всей комнате успокаивающей мелодией. Так должно быть, но Риндо понимает, что его слова сейчас больше походят на издевательство.       Сдаться — самое правильное, что можно сделать, потому что ничего другое не приходит в голову. Можно ещё закрыть глаза и не двигаться, пока тот, кто за ним следит, не сжалится, обрушив на Хайтани какой-нибудь огромный валун. Он никогда не думал, что такое отчаяние хоть когда-то до него доберётся и проникнет в голову, превратившись в идею Фикс. Смерть в его представлении никогда не была выходом, даже сейчас не хочется делать на неё ставку, но костяная старушка который раз встаёт перед глазами и протягивает ему руку, приглашая за собой. А Риндо только отмахивается от неё и оборачивается на собственную жизнь с мыслью, что из любого дерьма можно выбраться.       Не из любого. Из этого уже не хочется выходить.       — Так это ты тут выл, — дверь открывается, выпуская из одного из многочисленных кабинетов Майки двух несмолкающих неразлучников — брата и Санзу. На Рана смотреть ещё больнее, чем в любой другой ситуации: настрадавшееся сердце ударяется о рёбра сильнее прежнего, из-за чего мышцы грудной клетки сводит в очередном болезненном спазме. — Майки дал наводку на один храм.       — Это церковь.       — Там ребята из Унмё спрятали какие-то бумажки.       — Банковские облигации.       — Точно, — Санзу щёлкает пальцами, терпеливо изображая благодарность за то, что Ран его дважды поправил, и кидает перед лицом Риндо увесистую папку. — Поедете вы втроём. Джун сделал план здания, изучи и придумай, куда приклеишь свои пугалки.       — Бомбы. И вообще-то мы планируем сделать всё по-тихому.       — Ты начинаешь меня бесить, Хайтани, — Харучиё с открытым оскалом разворачивается и клацает зубами прямо перед лицом Рана, который в ответ только смеётся и щёлкает друга по носу. Как маленького ребёнка. И это работает. Работало и всегда будет работать.       — Тогда бомбы тем более не нужны, — Какучё, выгнув бровь, смотрит на и так уже раздражённого друга.       — Какие же вы, блять, скучные, — Санзу вновь щёлкает зубами и поворачивается к Хайтани младшему, безучастно смотрящему на бумагу. — Что случилось?       — Мизинцем ударился.       Его оправдания не работают: на него смотрят с прищуром все трое. Ран хмурится, сохраняя непроницаемое выражения лица, которое слишком хорошо знакомо младшему: предвестник того, что брат доебётся до него, как только они останутся наедине. А потом они потрахаются. Скорее всего, сначала всё же потрахаются. Если бы не тонны говна, навалившегося в один момент, Риндо бы даже постарался дотянуть до этого действа.       — Если это бэд-трип, то ты выбрал не лучшее время, — Санзу улыбается во весь рот. Несмотря на очередную тупую шутку, только что вылетевшую из грешного рта, Хайтани видит в его глазах чуть больше внимания, чем обычно. Докатился, уже даже Харучиё, которому обычно не насрать разве что только на новую дозу, напрягается.       — Давайте обсудим дело, — Риндо берёт в руки какие-то бумаги, относящиеся к ситуации, в которую только что попал, пытаясь сконцентрировать внимание на них, а не на том, что произошло с ним каких-то десять минут назад в том месте, которое он для себя окрестил реальностью, однако чем дольше приходится находиться в состоянии метания между двумя «мирами», тем меньше он уверен в том, что реальность есть хоть в одном из них. Сложно сказать, что Хайтани сейчас хоть в чём-то уверен.       Он пробегается взглядом по плану, пытаясь вспомнить хоть что-то относящееся к этому мероприятию. Глаза цепляются за уже знакомый адрес, если бы судьба Риндо была человеком, это был бы амбассадор иронии и стёба.       — Воскресенский собор, — устало констатирует, прикрывая глаза, игнорируя и заталкивая подальше в себя рвущийся наружу истерический смех.       — У тебя точно всё нормально? — Какучё игнорирует попытки друга сменить тему. — Ты так не орал, даже когда пули ловил. Ты вообще никогда так не орал.       — Да блять, — Хайтани полностью игнорирует последнюю реплику, выхватывает из кобуры пистолет и стреляет в собственный висок.       Вспышка боли, оглушительный шум и обеспокоенные крики друзей прерываются темнотой в глазах, а после в голове звучат слова, которые он, конечно же, уже слышал. Если бы Хитто хотя бы немного понимал, как смешно звучит слово «сдаться» для Риндо сейчас. Он уже тупо не в состоянии осознать, что вообще значит это слово. Для себя он только что полностью лишил его смысла, заставив круг сансары сделать чёртов оборот.       В ответ на слова Какучё звучит тишина: Хайтани не собирается вспоминать детали диалога, произошедшего много лет назад, усмехается, думая о том, что в его случае суицид — уже выход. Собеседник, по всей видимости, трактует этот жест по-своему, принимая глубокомысленный вид. Мужчины в тишине дожидаются появления двух других.       — Понял, — глухо отзывается на сказанные Харучиё слова, мыслями бороздит воспоминания, пытаясь найти то самое, которое поведает ему о том, что же произошло в этот самый день. Мозг упрямится, и Риндо злится, осознавая, что придётся задержаться в этой клоаке несколько дольше, чем хотелось бы, а желание быстрее вернуться к брату в настоящем, хоть уже и не режет сознание, как в первые несколько минут, тем не менее, никуда не исчезает. — Сколько у нас времени до начала?       — Вечером едем, — Ран заглядывает через плечо брата, по всей видимости, изучая подготовленный для него план здания и прикидывая примерные масштабы поисков. Риндо с трудом игнорирует желание умереть взаправду, кивает на слова брата.       — Будем резать православные иконы ножами? — Риндо с усмешкой кидает взгляд на Рана, который кривится в ответ. Как бы смешно это не звучало, он не любит подобного рода вандализм, предпочитая таким не заниматься и осуждать тех, кто не чурается такой работы. Многие в Бонтене это знают, а верхушка позволяет себе иногда подколоть.       — Ночь долгая, мы вполне можем аккуратно поснимать рамы, — слова Хайтани старшего заставляют всех присутствующих закатить глаза.       — Понятно, поиском займёмся мы с Риндо, а ты постоишь на стрёме, — в разговор вклинивается Какучё, чем заставляет Рана недобро нахмуриться. Он, тем не менее, не возражает: если они проебутся, Майки будет сложно объяснить свои взгляды на вещи. Группа расходится, предварительно договорившись встретиться через несколько часов в штабе Хайтани.       Риндо передёргивает, когда в открытое окно машины доносится звук идущего неподалёку поезда, благо в этот раз пересекать железную дорогу не требуется: штаб и Воскресенский собор находятся по одну сторону от путей. Ран разминает плечи, ожидая пока Риндо вытащит свои сумки, поудобнее перекинет их через плечо и будет готов вломиться в священное для православных людей здание.       Спустя считанные минуты все трое мужчин стоят у главного входа. Время для посетителей уже прошло, поэтому никого, кроме служителей, в соборе быть не должно, они же уже любезно запирают двери. Какучё, по всей видимости решив, что проще сейчас вынести тех не многих, кто может им хоть как-то попытаться помешать, чем потом ловить их как разбежавшихся в разные стороны тараканов, с ноги пинает дверь, не позволяя священнику её закрыть, и попутно заталкивает его вглубь собора. Хитто оборачивается на коллег, с улыбкой приглашая войти внутрь. И что-то внутри от взгляда на эту улыбку заставляет неприятно заныть.       — О, а я знаю, как это делается, — Ран с каким-то весёлым огоньком в глазах крестится, сложив три пальца, нагибается в поклоне, после чего идёт внутрь, чем вызывает смех, который быстро превращается в громкий гогот.       — Ты же не верующий, — отсмеявшись, Риндо заходит внутрь следом за братом, цепочку замыкает Какучё.       — Зато вежливый.       Слова Хайтани вызывают новую волну смеха. Всё ещё находящийся на полу и в недоумении святой отец не прекращает креститься, что-то бормоча себе под нос. Его глаза расширяются, когда Какучё, не переставая смеяться, наставляет на священника дуло.       — Ну ты и придурок.       Риндо, игнорируя возникший в вестибюле вскрик служителя, который тут же заглушается ударом приклада о голову, проходит внутрь, уставившись на карту, где ранее схематично отметил места, которые необходимо проверить прежде всего. За спиной снова раздаётся голос Какучё:       — Займись им, я пока начну обрабатывать иконы, может быть найдём быстрее, чем он решит расколоться. — Ран ничего не отвечает, но Риндо знает, что брат молча берёт на прицел трясущегося в страхе святого отца и, скорее всего, скучающим взглядом оглядывает холл, завязывая с мужчиной непринуждённый диалог.       — Ну что, расскажешь нам, где твои друзья спрятали ценные бумаги, или предпочитаешь пытки? — Риндо кидает косой взгляд в сторону брата и видит его довольную улыбку.       — К-какие друзья? — всё, что получается выдавить у почти обезумевшего от страха священника. По комнате разносится оглушительный звук выстрела — это Ран простреливает колено своему подопечному, после чего с размаху бьёт ногой по лицу, заставляя мужчину заткнуться или хотя бы чуть потише вопить от боли. Удивительно, как вежливо он отнесся к самой вере, а к гласу божьему с особой ненавистью.       — Смотри, — Хайтани указывает рукой в сторону, заставляя святого отца обернуться на двух друзей своего мучителя, которые уже начали разрезать полотна с изображениями святых. — Чем дольше ты мямлишь, тем больше икон страдают. Разве ты не призван служить тем, кто на них изображён? Как можно допускать такое кощунство своим молчанием? — В такие моменты можно понять, что Ран правда любит свою работу: эти слова он почти мурлычет, священник же в ответ лишь скулит и мямлит просьбы о пощаде.       — Он меня бесит, тут не так много икон, управимся быстрее, чем эта свинка хоть что-то внятное скажет, — Хитто подходит к Рану, направляя УЗИ на лежащего в кровавой луже мужчину с большим крестом на груди. Хайтани лишь пожимает плечами.       — Я сделал для тебя всё, что мог, — подумав, Ран добавляет. — Покойся с миром. Ой, нет-нет-нет. Упокой, Господь, его душу.       Тело святого отца превращается в решето, Какучё перешагивает через него, намереваясь вернуться к своему занятию. В груди стягивает ещё сильнее. Ощущение складывается такое, что у Хитто сегодня максимально паршивое настроение, потому что таким агрессивным Риндо помнит его только… никогда.       — Проверь остальные помещения, может у них в кладовой есть ещё иконы, которые ты можешь бережно повытаскивать из рам, — голос «друга» едкий, пропитанный желчью и ядом, растекается горячим свинцом по мозгам. Непривычно, от того мысли моментально появляются в голове.       Это нихера не Какучё. Он просто не может быть настолько откровенной мразью. Какучё хоть и член Бонтена, ненавистного в глазах доброй половины полиции страны, но никогда не позволял себе вести себя настолько бессовестно и неуважительно ко всему миру. Хайтани задумается об этом ближе к концу, когда хотя бы на сотую процента поймёт, что тут делать.       — Да завали ебало уже, — брат скрывается в проёме, ведущем в соседнюю комнату.       Риндо устало вздыхает, он уже проверил около половины икон в главной зале, однако ни в одной из них облигаций не оказалось. Это начинает бесить, и особенно раздражает, что сраная память до сих пор отказывается дать хоть крупицу информации об этом дне из-за чего приходится проживать его от начала и до конца. В проёме снова появляется Ран, он, заломив руки за спиной какого-то совсем юного парнишки, выталкивает его в центр комнаты.       — Тут ещё одна свинка. — Слова Рана заставляют Какучё обернуться и удивлённо приподнять брови.       — Второго не должно быть, — Риндо хмурится, и, кажется, начинает вспоминать.       — Спорим, к нам едут гости из Унмё? — Хайтани старший уже не улыбается, хотя в голосе есть небольшая сладкая нотка предвкушения. Риндо медленно качает головой.       — Нет, скорее, менты.       — Одна хуйня, — Ран отпускает своего заложника, после чего с силой пинает в спину, заставляя того отлететь на пару метров вперёд, но Какучё подхватывает служителя, не давая ему упасть в пол лицом, и пинает в живот, из-за чего парень летит в стену, сбивая кандило.       — Блять, Какучё, мы ещё не все иконы проверили, чтобы их спалить, — глаза брата закатываются от того, как пламя плавно начинает ползти по полу тонкой полоской, а затем мгновенно покрывает какой-то гобелен.       Должно стать жарко, но только сейчас Риндо понимает, что для него температура не изменилась ни на йоту, при том, что языки пламени в непозволительной близости от его лица. Хайтани лишь с непоколебимым выражением двигает головой в сторону, отстраняясь от огня, чтобы волосы не вспыхнули пламенем.       — Не ссы, в этой части мы уже всё вскрыли. Предлагаю, этого связать и бросить в огне полежать, подумать, — Какучё даже не дожидается ответа, просто подпинывает бессознательное тело в образовавшийся пожар, и на подкорке сознания возникает очередная мысль — ему не к лицу быть таким. Он должен быть одним из тех людей Бонтена, у кого хоть на пару процентов ещё работает сердце не только в качестве двигателя организма. Радует, что в будущем-настоящем остался реальный Хитто, у которого никогда не хватит гордости и совести бросить невиновного священника в пылающий огонь. Это больше стиль остальной части верхушки.       В любом случае, работать теперь нужно гораздо быстрее, время поджимает, поэтому даже Ран принимается разрезать несчастные иконы, предварительно в шутку извиняясь перед девой Марией и её сыном. Оставив на Какучё последние несколько полотен, братья направляются в соседнее помещение, в котором необходимо проверить ещё около десятка таких же. Они без лишних слов начинают систематично поддевать багетные рамки ножами, срезая одну икону за другой в надежде быстрее найти ничтожный кусок дорогих бумаг.       — Ты знал, что Онко любила тебя? — Риндо решает прервать напряжённую тишину, когда под его руками трещит полотно с изображением Богородицы.       — Конечно. В противном случае я бы не ходил к ней на кладбище. Тебе бы тоже хоть раз к ней заглянуть.       — В прошлый раз это закончилось плохо.       — В прошлый раз?       — Не бери в голову, — младший только хмыкает на сложившуюся в прошлом ситуацию. Его жизнь в очередной раз доказывает, что ирония — просто бездушная тупая сука.       Из вестибюля доносится окрик Какучё, который выяснил у подгорелого заложника, где надо искать облигации. Риндо не большой профессионал во всяких христианских названиях и уж тем более в разновидностях икон, но изображение великого кого-то там с копьём в руке, протыкающем дракона, находится довольно быстро, так же, как и под багетом небольшой сложенный в несколько раз кусок бумаги, владение которым обеспечивает фактическую власть над одним из самых платёжеспособных банков Японии. Со своими нюансами, но когда их с Коконоем на престоле главного финансиста беспокоили нюансы?       Где-то снаружи раздаются звуки сирен, в собор едет полиция и пожарные машины. За время, что они возятся, пламя успело охватить всё главное здание и переброситься на пристроенные каморки. Риндо идёт к Какучё, чтобы сообщить о необходимости съёбывать отсюда. Тот напоследок простреливает голову служителю, которого они так и не стали вытаскивать из огня, и довольно быстро идёт в сторону запасного выхода.       — Нахуй ты его поджёг? — Хайтани отфыркивается, понимая, что его уже просто начинает раздражать тот факт, что самым остервенелым убийцей этого дня оказывается не он, а неназванная вслух сладкая булка Бонтена.       — Во-первых, не поджёг, а отрицательно заморозил, что привело к реверсивному комфорту, — Хитто в ответ только усмехается и отодвигает какое-то расписное полотно, пробираясь ближе к выходу. — А, во-вторых, сходи нахуй.       — Ведёшь себя, как бешеная фурия.       Какучё резво останавливается, оглядывая друга презрительным взглядом. Кажется, его красный глаз становится полностью блёклым, но мгновенно приобретает нормальный оттенок, когда мужчина моргает.       — Я мог бы и обидеться, Хайтани, — Какучё привычно улыбается так, словно и не было всей той агрессии в его действиях по отношению к священнику. — Будто бы это я сжёг того молоденького пастора, я просто облегчил ему участь. Сгореть заживо — одна из самых болезненных смертей.       И разворачивается, оставляя младшего Хайтани с открытым непониманием услышанного, потому что буквально минут десять назад именно Какучё одним лёгким ударом ноги заставил чужое тело вспыхнуть, чтобы вытащить информацию об облигациях. Непонимание сковывает и заставляет тело напрячься в попытках разобраться в услышанном. Может быть, у него было бы на это время, но, к сожалению, полицейские сирены начинают приближаться, и сконцентрироваться не получается.       — Удивлён, что ты вообще об этом заговорил, — Ран подталкивает в спину, не позволяя и дальше оставаться на месте. Попадать в полицейский участок явно никто из них не желает. Вылезти не будет большой проблемой, но выслушивать потом о своей профнепригодности и остаться без доброй части зарплаты за моральный ущерб нервных клеток Коконоя (которых уже нет) никто не захочет.       — О чём ты?       — Об Онко.       — Она мне сама об этом сказала, просто вспомнил.       — Ну да, где как не в церкви вспоминать о матери.       Раскатистый смех Рана прерывается громким хлопком открывшихся нараспашку дверей где-то позади, так что приходится ещё немного ускорится. И, вроде, должно пойти всё по плану. Выйти, сесть в машину, припаркованную в паре кварталов отсюда, отдать Майки облигации и вернуться на начало круга, думая, что делать. Всё просто.       Нихуя не просто.       Риндо понимает это, когда прямо за спиной слышится громкий треск и огромная деревянная балка падает на пол, преграждая дорогу брату, на что он только устало закатывает глаза и засовывает руки в карманы. Они смотрят друг на друга пару секунд, разделяемые яркими языками пламени, пока Ран не начинает мягко улыбаться, прикрывая глаза. Выйти из здания у него просто не получится.       — Надеюсь, вы вытащите меня до того, как меня повесят, — старший разворачивается и оглушительно свистит, привлекая к себе внимание. — Господа солдаты правосудия, поверните направо от горящего трупа и идите к исповедальням.       — Сдаться сейчас будет твоей главной ошибкой, — слова Какучё да Рану б в уши.       Риндо несколько раз моргает, пытаясь отойти от застывшей в глазах горящей картины. Наконец, получается увидеть перед собой Какучё. Он прищуривается, наблюдая за тем, как меняется лицо Хайтани, который прикидывает в голове возможность того, что перед ним точно не просто Хитто.       — Это ты, да?       — Прости, что?       — Ты тут главный, — Какучё усмехается, окидывая изучающим взглядом Хайтани, но тем не менее гнёт свою палку       — Я, конечно, польщён, но ты, смотри, не спиздани это перед Майки, — Риндо отмахивается от него как от надоедливой мухи, отворачиваясь к появившимся напарникам и мысленно проклиная тот факт, что придётся снова прожить этот день, а у него до сих пор ноль идей, как это говно закончить. Почему ни он, ни Майки не могут просто по-человечески сказать «да, чел, тебе придётся извиняться передо мной»? Это же не должно быть такой уж большой проблемой.       Сидя в машине перед церковью, Хайтани не спешит выходить наружу. Он перебирает примерные варианты того, что можно сделать, чтобы выбраться. Сразу забрать бумаги и съебаться — скорее всего, бесполезно, поэтому Риндо справедливо откладывает это на последнюю попытку. Не найдя ни одной подходящей причины «исповедоваться», он предполагает, что возможно ему нужно просто предотвратить осквернение церкви. Состроив сосредоточенное выражение лица, Риндо делает вид, будто говорит по телефону, выходит из машины и невозмутимо докладывает друзьям полнейший бред.       — Звонил Майки, задание отменяется, — мужчина старается сохранить спокойствие, наблюдая за тем, как меняется выражение лиц остальных.       — К чему пиздёж? — первым отзывается на сказанное Какучё, Риндо смотрит на него, словно на несмешного клоуна.       — Кто бы, блять, говорил. — Ран в недоумении слушает мужчин, справедливо не понимая, что вообще происходит.       — Ладно, какой у тебя вопрос?       Резонно будет спросить о том, что имел ввиду Хитто перед тем, как горящая балка перегородила брату путь к отступлению, но взгляда в разноцветные глаза и на хитрую ухмылку хватает, чтобы вспомнить ещё несколько деталей проходящего замкнутого дня. В реальности именно Риндо довольно безжалостно скинул священника в огонь перед тем, как пойти в другую часть здания разрезать иконы. Это недосущество с личиной Какучё просто решило пойти не по заготовленному судьбой плану, а показать, как это выглядело со стороны. И судя по его горящим глазам, не то, чтобы оно было недовольно. Так что следующий вопрос, преследующий его уже не первый прыжок подряд, приходит на ум моментально.       — Где мы?       Хитто оборачивается, затем снова смотрит на Хайтани с явной издёвкой на лице, которая сразу же приводит в бешенство.       — Ты что, ослеп? Мы около Воскресенского собора, — мужчина взглядом указывает на купола и кресты, пока в глазах Рана начинает всё больше светиться непонимание. — Давай по новой. Облегчу тебе задачу, не стреляй по себе.       — Сдаться сейчас будет твоей главной ошибкой.       Риндо окидывает его угрюмым взглядом, искренне не понимая, какого чёрта нужно из раза в раз повторять одно и тоже, если всем и без того понятно, что ему нельзя сдаваться. Мужчина устало опускается на ближайший диван, прикрывая глаза. Ему сейчас нужна глубокая медитация или литр водки. Хоть что-нибудь, чтобы совладать с собой и не убить сраного Какучё за то, что тот отказывается тупо рассказать, как отсюда уйти.       Он решает рассуждать максимально просто: в тот день они убили два священнослужителя, одного из которых он практически поджёг, что, в теории, с точки зрения морали и логики, плохо. Значит, нужно их не убивать, от этого Риндо и решает плясать.       Оказавшись у церкви, мужчина первым делом выламывает двери в собор, заходит внутрь, скручивает святого отца, который начинает вопить на весь храм помощнику о том, чтобы тот немедленно убирался, что приводит в бешенство всех присутствующих. Ран с локтя бьёт обездвиженного священника, чем вводит его в нокаут. Рядом возникает Какучё.       — Ну и как мы его допросим теперь?       — Виноват, перестарался. Но у нас есть ещё один.       Через пару минут Ран уже швыряет второго священника, который, конечно же, отлетает слишком далеко и сбивает своей тушей все горящие свечи. Риндо матерится вслух, присаживаясь на корточки рядом с ним, пока брат и Какучё начинают прыгать из стороны в сторону, как зайцы на лужайке в поисках бумаг.       — Нам нужен мужик на коне с копьём, — Хайтани не отводит взгляда от пастора, пока искренне пытается понять, каким образом можно объяснить двум мужчинам правильную икону с нужными бумагами. В их глазах пока только открытое непонимание. Вряд ли это причина их осуждать, но, блять, бесят до белых пятен перед глазами. — Там дракон у него ещё под копытами… Ай. Останься здесь. Я сам принесу.       Риндо вдыхает, выдыхает и встаёт на ноги, чтобы уйти в какую-то отдельную комнату, где они до этого нашли облигации. Пять минут. Его не было всего каких-то пять минут, пока он с особым остервенением разламывал багет о стену, а эти двое успели устроить фаершоу вокруг трупа. «Не оставлять за собой свидетелей» — прекрасное правило, которому всегда следуют все члены Бонтена, даже самые молодые. Но не сейчас. Просто не сейчас. Он смотрит на спектакль пару секунд и закрывает глаза. Полицейских сигналок не слышно, так что где-то внутри теплиться надежда, что хотя бы так что-то поменяется.       Младший смотрит на брата, окружённого горящими гобеленами, свечами и деревом, и слегка улыбается. Не только потому что это в его глазах эстетически красиво и во всех смыслах горячо, а потому что только в том месте, где Риндо абсолютно некомфортно и морально отвратительно, его брат в порядке. Он смотрит на него несколько минут, опираясь о косяк плечом несмотря на то, что в идеале побыстрее отсюда уезжать. Хайтани только моргает и понимает, что отсутствие полиции нихрена ему не помогло.       — Сдаться сейчас будет твоей главной ошибкой.       В третий раз — или в четвёртый, Хайтани, честно, старается не считать, сколько раз ему пришлось вернуться и услышать до тошноты надоедливую фразу — Риндо заходит раньше всех остальных, без мыслей хватая за шкирку вырывающегося из рук святого отца, и тянет его в некое подобье кельи, чтобы вместе с молоденьким пастырем закрыть с помощью шкафа. Надежда на то, что это ему поможет теплится где-то глубоко в душе и не ломается даже после появления открытого непонимания в глазах оставшихся в главной зале мужчин.       Им нужно просто быстрее с этим всем закончить и свалить, пока кто-то в очередной раз не решил поджечь здание. Риндо уверенно заходит в комнату, где уже несколько раз достал облигации, и встречается взглядом с яркими жёлтыми напуганными глазами практически под потолком. Рыжая кошка, прижав к голове ушки, шипит на него, как на прокажённого, фыркает и агрессивно бьёт хвостом по деревянной поверхности шкафа, пока мужчина подходит к нужной иконе, доставая из-за пазухи увесистый нож. Что в голове у этого животного, Хайтани не понимает и лишь устало пожимает плечами, когда кошка спрыгивает и пулей выбегает за дверь.       Он выходит и горделиво машет зажатой между пальцами бумагой, пока Хитто вскрывает остальные иконы, а брат, сидя на корточках, пытается привлечь к себе зашуганную кошку. Мужчины обращают на вошедшего внимание и ухмыляются, явно довольные быстро выполненной работой. Омрачают картину только медленно приближающиеся сигналки. Глупо было рассчитывать, что после такого неучтивого отношения к церкви священники не станут звонить в полицию. Но здание хотя бы не горит.       И не горело бы, если бы Какучё случайно не наступил маленькой рыжей бестии на хвост, заставив ту громко мяукнуть и сорваться с места. Её тельце на скорости пробегает между ног Рана и сносит сразу несколько кандил. Она, вроде, маленькая, а последствий от неё больше, чем от увесистого священника. Теперь вспыхивает не только гобелен, но и алтарь, покрытый каким-то маслом, вылившимся из небольшой миски. Хайтани только вздыхает и засовывает в чужой карман облигации. Желательно уйти отсюда живее, но, к сожалению, у священнослужителей вряд ли получится выбить перекрытую увесистым шкафом дверь. А проверять их удачу — себе дороже.       — Я за кошкой, — чтобы избежать ненужных вопросов, сразу же говорит Риндо и поднимается на второй этаж.       Огонь явно не намерен уступать в скорости, поэтому уже добрая часть церкви покрыта пламенем, в том числе и нужный этаж. Хайтани упирается плечом в шкаф, напрягаясь всем телом, чтобы сместить его хоть немного, но в этот раз силы не хватает. Обычный побитый жизнью шкаф не сдвигается даже на пару миллиметров, пока ненависть ко всему сущему разрастается где-то глубоко внутри. Хайтани набирает побольше горячего воздуха в лёгкие, чтобы ещё раз попробовать, но в этот момент знакомый треск оглушает перепонки. К нему присоединяется крик за дверью, громогласный бум и осознание, что закрывать этих двоих в одной комнате было плохой идеей.       Значит будет ещё одна попытка. Ему ещё на круговороте с Майки очень чётко стало понятно, что пробовать одно и тоже заново — совсем не плохо. Просто хочется побыстрее оказаться дома и ещё раз услышать уставший голос брата, который наконец вышел из комы. Риндо устало цокает языком и достаёт пачку сигарет из кармана, прикуривая от зажёгшегося шкафа и усаживаясь на корточки, чтобы подумать под аккомпанемент треска огня. Он уже принял тот факт, что этот круг прошёл полностью бессмысленно.       Маленькое напуганное животное в очередной раз смотрит на него, но в этот раз не убегает, а медленно подходит и запрыгивает на колени, прячась от пожара, который уже без иронии кажется одной из составляющих этого круга. Кошка начинает тихо мурчать и тереться мордашкой о свободную от сигареты руку, будто бы искренне извиняется за то, что тут всё вспыхнуло за мгновение. Кто вообще придумал расставлять всюду свечки, если каждый сантиметр здания покрыт пахучим маслом?       — Не хочешь услышать неприятную правду, не задавай неудобных вопросов.       Глаза Хайтани расширяются. Сначала он на полном серьёзе задумался о том, что в этих петлях уже даже животные начали разговаривать, но тень Какучё заставляет выдохнуть. Риндо ещё не до самого конца сошёл с ума. Приятное осознание.       — Мы в городе Дит, — а нет. Всё-таки сошёл с ума, потому что из всех возможных вариантов ответа на вопрос этот — самый ебанутый. Мужчина затягивается, выкидывает сигарету в горящий шкаф и встаёт с корточек, прижимая к себе мурчащее животное. — В аду.       Какучё просто добивает и ставит жирную точку в сознании. С одной стороны, в это не хочется верить, но с другой — у него просто нет причин сомневаться в услышанном, ведь по сути противоречий нет. До этого в каждом возвращении в воспоминания сидел свой главный человек, ну или не совсем. Тема а искуплением тоже отлично подходит к кругам ада, только вот внутри остатки скептицизма ещё работают. Не очень искренне, но сам факт.       — А ты, получается, демон?       — Это уже второй вопрос, Хайтани, — Хитто скалится и разворачивается, оставляя в чужой голове ещё больше мыслей и вопросов, с которыми придётся разбираться уже в настоящем. — Спросишь у следующего, если получится.       Хайтани зарывается пальцами в кошачью шерсть и медленно спускается. Сумасшествие огромного масштаба, но оно хоть немного помогает найти ниточку, от которой стоит в дальнейшем отталкиваться. Стоит признать, всё это действительно похоже на ад и теперь ясно, почему ему настолько отвратительно здесь находиться.       Начало очередного оборота проходит полностью внутри собственной головы, пока Риндо пытается вспомнить хоть что-то про этот город и ад в целом. И всё в очередной раз сталкивается с «Божественной комедией», к которой совсем не хочется прикасаться снова. Она ему жёстко надоела и засела в печёнках ещё после «долгожданной» встречи с матерью. Но после возвращения Хайтани придётся открыть это прекрасное произведение в очередной раз, чтобы следующее возвращение позволило ему хотя бы немного понимать, что же ему делать дальше. Мужчина настолько глубоко залезает в отрицание и нежелание прикасаться к книге, что он не замечает того, что брат и Какучё уже зашли в церковь и схватили одного из священников с целью допроса.       Хайтани сразу встаёт между Хитто и мужчиной, не позволяя другу пристрелить бедного служителя раньше отведённого для него срока. Какой сюр, блять. Риндо вообще никогда не беспокоился о чужих жизнях, а сейчас бегает как курица-наседка за своим цыплёнком, желая выпустить его в хорошую жизнь. Истерический смешок срывается из горла.       — На втором этаже, — мужчина крепко держит священника за ворот рясы и сжимает пальцами переносицу, пытаясь вытащить из своей головы название иконы. Воспоминание бьёт обухом. — Георгий Победоносец. Или типа того. Там из дракона планируют сделать шашлык.       Какучё только кивает и скрывается на лестнице, пока Ран осматривает те иконы, которым на этом кругу повезло остаться не осквернёнными. Если это всё действительно православный ад, то не удивительно, что Риндо здесь оказался. Мало того, что они перерезали все возможные священные полотна, так мужчина ещё и довольно бездушно пнул хранителя в огонь. Разве дьявол не должен был с восхищением на это всё посмотреть и пожать ему руку, предлагая свой престол? Почему его вместо этого мучают?       Хайтани только пожимает плечами на свой же вопрос и цокает языком, вспоминая, что где-то здесь есть ещё один священник. За двумя хранителями веры следить тяжелее, чем казалось на первый взгляд. В любой другой ситуации от них бы не осталось ничего, но сейчас так не получится. Полицейская сирена снова звучит где-то вдалеке и медленно проникает в голову, что, видимо, даёт священнику новую порцию сил и бесстрашия, потому что он резко дёргается вперёд, вырываясь из крепкой хватки.       И господь бог явно решил лишить его возможности к человеческому передвижению. Священник под усталый взгляд двух братьев оступается о собственную ублюдскую ногу, задевает кандило и пытается сбежать подальше от убийц. Риндо вздыхает и идёт за ним, когда в нос вновь ударяет запах палёного дерева.       — Вы, блять, на приколе? Кто вас учил ходить? — Хайтани с отчаянием смотрит на удаляющуюся фигуру святого отца и достаёт пистолет. Лучше не стрелять и позволить ему сбежать и скрыться от огня и шальной пули, но факт того, что он вырвался из его хватки и в очередной раз поджёг церковь, впивается острыми иглами в голову, так что Риндо не думает. Просто стреляет, вышибая чужие мозги. Сделать ещё один круг уже не кажется проблемой.       Сирена совсем близко, Какучё отмахивается от дыма облигациями и идёт в сторону чёрного хода, когда в витражах начинают мелькать полицейские с фонариками, так что приходится ускориться. Они проходят по знакомому маршруту, и неожиданное предположение заставляет толкнуть брата вперёд в тот момент, когда та самая горящая балка преграждает уже ему дорогу. Мужчина вдыхает и на носочках разворачивается, выходя в главную залу как раз в тот момент, когда дверь с грохотом открывается.       — Сдавайся! — раздражающий голос полицейского заставляет только усмехнуться.       Риндо поднимает руки и смотрит сначала на направленное на него дуло пистолета, а потом в оконные витражи, следя за тем, как знакомые тени скрываются в деревьях. В голове мужчины только насмешливая мысль: как красиво закончится этот оборот. Начался он с фразы не сдавайся, а закончился полной её противоположностью. Риндо смеётся, замечая, что блюстителей закона становится чуть больше, и закрывает глаза, слыша только приглушённое мяуканье где-то со стороны второго этажа.

***

      Мурчание довольно быстро сменяется на тихий философский разговор Майки со священником о том, как прекрасно самому себе быть Господом Богом. Риндо даже не сразу понимает, что теперь его не окружают стены старого штаба, вместо этого — прохладный ветер. Мысли в голове начинают работать в ускоренном темпе, потому что ещё раз допускать прыжок в собственную голову он не намерен. По крайней мере, не сейчас, когда он не знает о том, что делать в этом ублюдском городе Дит.       — Майки, нам нужно валить отсюда. — Хайтани оглядывается и задерживает взгляд на угнанной машине, из которой выходит Какучё. Без того ёбанного оскала вместо улыбки, чуть взъерошенный и явно удивлённый увиденным полётом серебристой машины. Такой Хитто ему нравится намного больше. Многие говорили, что ему следует стать поагрессивнее и злее, но то, что увидел Риндо в аду, абсолютно мужчине не к лицу. Хайтани мог бы поклясться, что больше никогда не скажет Какучё и слова, но после всего произошедшего богохульничать не будет. — За нами увязался хвост.       Воздух сразу начинает сгущаться, и открытое пространство совсем не помогает. Кажется, что злость Манджиро передаётся каждому присутствующему. Пуля прилетает в голову священнослужителя моментально, Хайтани успевает только усмехнуться: перед ними лежит не какой-то очередной незнакомый человек, а тот самый молоденький пастор, который успел за несколько лет возмужать. Судьба явно не на его стороне, раз во второй раз ему приходится встретиться с Риндо лицом к лицу.       Картель чёрных автомобилей растворяется на ярко-освещённых улицах как по щелчку пальца, оставляя полицейских с одним единственным трупом, за который — Риндо хочется в это верить — будет в аду гореть уже Майки. В дальнейшей перспективе, явно не сейчас. Манджиро теперь в относительной безопасности. Со своей святой обязанностью мужчина справился. Нужно просто доехать до дома. Пелена настолько сильно застилает глаза, что внешние раздражители стираются вместе с временными рамками. Кажется, они доезжают до родного адреса за считанные секунды.       Он врывается в дом, практически сталкиваясь с Санзу, что стоит в коридоре с сигаретой в зубах. Тишина душит. В этом настоящем, где они с Майки живы, Ран до сих лежит без сознания и дышит под бесчисленными трубками. Младший Хайтани даже не заходит в знакомую комнату, чтобы удостовериться в этом. Ему хватает только приглушённого звука приборов, чтобы понять: попытки выбраться из горящей церкви ничего не дали.       — Риндо, — Какучё заходит в дом следом и кладёт руку на плечо друга, вытаскивая из своих мыслей. Риндо закрывает глаза и вновь начинает считать. — Акио отзвонился.       Один — Санзу засовывает ему в рот сигарету и оглушительно хрустит собственным позвоночником. Два — сдаться сейчас будет его главной ошибкой. Три — Риндо затягивается до боли в лёгких и открывает глаза. Четыре — кто-то мяукнул? Пять — молчание Какучё бесит. Шесть — в реальности поразительно холодно. Семь — Риндо точно понимает, что дьяволы молятся. Восемь — лучше бы Какучё дальше молчал.       Девять — Ханму перехватили менты.

Круг 6. Еретики и лжеучители. Надругательство над святыней. Страж: Хитто Какучё