Из центра Нараку

      Худшее, что доводилось когда-то испытывать такому человеку, как Риндо — ярость, сопровождаемая полной беспомощностью. Когда приходится ненавидеть человека, ради которого готов отдать собственную жизнь по приказу, становится, как минимум, не по себе. Хайтани злится, но ничего не может сделать, даже пнуть стол, перед которым сидит. И от чего-то кажется, будто Майки это нравится, хоть он и не выказывает ни единой эмоции.       — Мой брат лежит в коме чёрт знает сколько времени, и ты так спокойно говоришь, что сам дал на это своё согласие?! — он непроизвольно дёргается вперёд, пытаясь разглядеть в глазах Сано хоть какую-то эмоцию, пусть даже это будет и не сожаление.       Но там уже очень давно нет ничего. Наверное, в эту минуту Риндо осознаёт в полной мере, что Майки плевать на то, с кем он работает, будь то убийца его сестры или палач всего его рода. Если от этого будет выгода, Манджиро закроет глаза на любой косяк, если её не будет, он отправит человека первым рейсом на тот свет. Всё просто, даже слишком.       — Я не понимаю, что конкретно ты от меня хочешь услышать? Ты же, как я понял, в курсе, что Ран убил Такахаси. По логике я должен был его казнить, но решил не разбрасываться ценным ресурсом.       — Я хочу знать правду.       Майки массирует пальцами виски, всем видом давая понять, что данный разговор для него больше похож на общение с пятилетним обиженным ребёнком, чем с главным подрывником преступной организации.       — Мне казалось, ты уже знаешь всё, что тебе необходимо знать. Но раз ты просишь, повторю. Ран Хайтани в день твоего задания решил выступить без приказа. Я не знаю, перестарался он, или специально решил убить моего друга, но смерть сложно исправить. В итоге у нас обрублена очень выгодная нить во властные структуры, у Коконоя исчезает, скажем так, дистрибьютор в России. Это огромные убытки для Бонтена, если до тебя не дошло до сих пор. За такое мы обычно убиваем.       — Но ты решил этого не делать, я понял, спасибо, — Хайтани не сдерживается от язвительного комментария, прежде чем прикусить язык.       — Верно, хорошо, что ты хотя бы со второго раза понимаешь. На всякий случай, объясню, почему я не самолично занимался наказанием твоего старшего брата: я бы не сдержался и просто убил его. Поэтому Кисаки предложил свой вариант. По сути, благодаря нему, мы умудрились не весь сбыт органов в России просрать, а твой брат мёртв только наполовину.       — Почему я узнаю о том, что у нас есть люди в России, о том, что этот человек — Ханма, и что он вернулся в Японию с разрешения Бонтена, только сегодня?       — Странно, что твой брат так мало тебе рассказывает, но при этом готов пойти против моих приказов ради тебя. Да и почему перед тобой должен кто-то отчитываться? Твоя сфера — запугивание и террор на территории Японии, какое ты отношение имеешь к нашему экспорту? — Майки кидает уставший взгляд в сторону кипы бумаг. — Ты хоть знаешь, как тяжело отмыть даже мизерный нелегальный доход от иностранной организации, не имея при этом прочной связи в государственных структурах? Спроси у Коконоя, он тебе в красках расскажет.       — А вам не приходило в голову, что сказать о том, что Ханма больше не враг Бонтену — разумное решение. Без этих знаний я спокойно, ни в чём себе не отказывая, вёл свою охоту на человека, подстрелившего моего брата? Факт того, что он в Бонтене, немного связал бы мне руки, тебе так не кажется?       — Кисаки сказал, что лучше тебе не знать про Ханму, я ему поверил. Ни я, ни кто-либо из всего Бонтена не хочет лезть в твои личные тёрки с Ханмой.       — Личные? — Риндо остаётся только надеяться на то, что внешне он не выказывает слишком очевидного замешательства, после этих слов.       — Только идиот не заметит, что ты его ненавидишь. Давай смотреть правде в глаза: почему-то к Кисаки ты гораздо спокойнее относишься, даже пиво с ним попиваешь, хотя он в своё время сделал куда больше говна для Бонтена, чем тот же Ханма.       — Но Ханма довёл моего брата до комы, я не эксперт, но, по-моему, этого уже достаточно для личной неприязни, — Риндо может только надеяться, что это ключевой фактор его ненависти к Ханме в глазах Майки и всего Бонтена.       Майки дёргает плечом и как-то слишком резко встаёт с насиженного места, поворачиваясь к собеседнику спиной.       — Ты можешь ныть до бесконечности о своём несчастном братишке, мне от этого ни холодно, ни горячо, — он прикуривает сигарету, почти сразу же выдыхая дым в открытое окно. — Я надеюсь, наш диалог дал тебе понять, что твой брат получил за дело, пусть с ним и перестарались, а наличие твоего «лучшего друга» Ханмы в Бонтене тебе никак не изменить. Во-первых, потому что я так сказал. Во-вторых, потому что у нас тупо нет другого человека, который прожил в России достаточное количество времени, чтобы найти там покупателей и крышу, плюсом он имеет связи на таможне и знает лазейки в грузовых перевозках.       По всей видимости, присутствие Риндо в кабинете главы Бонтена начинает раздражать последнего. Он слишком спокойно разворачивается к Хайтани, оглядывает его уже больше с раздражением, чем с безразличием.       — В конце концов, проблема с комой твоего брата уже решена, — он делает акцент на слове «уже». — Скажи спасибо, что этот нейрохирург Коконоя вообще согласился нам помочь, сам понимаешь вывезти тушу твоего брата из страны даже мёртвой — та ещё проблемка.       — То есть, Ран уже не в Японии?       Майки снова хмурится, но на этот раз больше от недоумения.       — Его уже оперируют в Германии, сам же помогал его перевозить.       — Кисаки к этому имеет отношение?       — На кой чёрт он нужен, когда у Коконоя, в связи со спецификой его рода занятий, есть знакомые хирурги и нейрохирурги. Кисаки вообще нужен для анализа юридических и финансовых рисков Бонтена, а не для того, чтобы людей на части разбирать.       — Я про переезд в Германию.       — Я лично решил этот вопрос. Без Кисаки, если ты об этом.       Риндо поднимается с кресла, кивает Майки и видит, как на его лице сияет облегчение. Не сложно догадаться, что весь этот диалог глава находит скучным и бесполезным, но он сам на это согласился, а значит крупицы уважения к Хайтани у него ещё остались. А может это потому, что сейчас весь Бонтен относится к Риндо, как к человеку «с особенностями». Это не может не раздражать.       Он спускается на лифте и пытается сложить в голове полученную информацию. Коконой работал с Риндо изначально, но так как он решил забить на друга и пойти решать свои проблемы, казначей решил забить и найти нового напарника. Видимо, это и есть тот самый загадочный нейрохирург, который сейчас спасает жизнь Хайтани старшего. Как странно осознавать, что всё сложилось в лучшую сторону по твоей вине, но результат не был в изначальных намерениях.       По сути, Риндо за всё это время направлял свои силы больше в сторону мести, чем в попытки спасти брата. Ну, а с другой стороны, что он ещё может сделать? Чёрт его знает. Это оправдание желания отомстить Ханме то ли за кому, то ли за чувства брата к нему. А может быть Риндо, и правда, никак не смог бы его спасти. В любом случае, пока что у него паршиво получается и то, и другое. В голову сразу же приходит воспоминание, в котором призрачный Ран спрашивал брата о стыде. О чём он тогда говорил? О том, что он лежит в коме из-за желания защитить Риндо или из-за того, что младший Хайтани, оказывается, слишком плохой спасатель? Чёрт его знает.       Он решает проверить телефон, на который Коконой пол часа назад скинул примерно десять сообщений. Майки не соврал и даже отправил Хаджиме в Германию вместе с его другом. В сообщениях он возмущается на тему того, что эта поездка выйдет в убыток для Коконоя и Бонтена в целом из-за его отсутствия в Японии, и намекает на то, что Хайтани в последнее время приносят больше минусов, чем плюсов.       Риндо только усмехается, сразу вспоминая историю с Джун, которого посадили в Бонтен по воле Коконоя. Хотя, возможно, его бы и без Хаджиме подсадили в хакерский отдел. Вопрос философский. И тем не менее, косяков у него достаточно, чтобы сейчас говорить о чужих. Всё же стоит отдать должное, косяки Хаджиме никогда не вставали ему в копеечку, чёртов скряга даже косячить умудряется экономически выгодно.       Двери лифта открываются на первом этаже, и сразу на выходе Риндо сталкивается с подозрительно весёлым Харучиё. Он, как только в его поле зрения попадает Хайтани, улыбается и сразу же выдаёт то, о чём думает.       — О, Риндо ты то мне и нужен!       — Зачем?       — Курнём?       Хайтани только закатывает глаза на слова друга, но, пару секунд поразмыслив, всё же кивает, что не может не радовать наркомана, ищущего себе компанию. Пока мужчины идут на выход из штаба, Санзу с особым восторгом рассказывает, какой новый сорт дури он достал, и как их сейчас унесёт от пары тяжек. Риндо только молча слушает, про себя надеясь, что эта дурь поможет ему отключиться от всей этой темы с Майки и Ханмой или хотя бы отпустить ситуацию.       Как бы логично (пусть и цинично) не звучали слова Сано, Риндо отказывается принимать факт того, что теперь ему предстоит работать на одной стороне с человеком, которого он ненавидит каждой клеточкой тела. Наверное, поэтому Кисаки советовал главе не говорить об этом Хайтани младшему: боялся, что при таком раскладе Хайтани просто покинет Бонтен. Хотя сам же был готов убить Риндо, как только он узнал чуть больше, чем обычный рядовой. Ебучий шахматист.       Они добираются до дома довольно быстро по меркам японского часа пик, Санзу по пути пару раз предлагает ширнуться прям в машине, но получает отказ. В стенах дома Хайтани стоит непривычная тишина: нет писка приборов, поддерживающих жизнь в теле брата, кажется, что исчез или стал тише запах медикаментов.       Хайтани заставляет друга выйти на небольшую веранду, чтобы не прокуривать дом. В конце концов, возможно, в скором времени Ран уже будет в состоянии возмущаться на тему неприятных запахов в доме. Риндо усмехается, думая о том, как брат отреагирует на кошку. Хотя по идее, он уже должен знать о её наличии в доме.       Первая самокрутка, так профессионально сооруженная руками Санзу, уходит на удивление быстро. Риндо откидывается на спинку кресла, рассматривая облака на небе и продолжая прокручивать в голове последние события в его жизни. Всё это сейчас кажется особенно абсурдным. Взгляд перемещается на Санзу, который с большим удовольствием поглощает пачку чипсов.       Искупление. Коконой так легко его отпустил просто потому, что Риндо не стал плясать под его дудку. Им, по сути, всем глубоко похуй на то искупит свой «грех» Риндо или нет, как и сказал Хаджиме. И подтверждение тому — демон в виде Ханмы, который просто по приколу решил его отпустить. Хайтани прикрывает глаза на пару секунд, а когда открывает, видит, как Санзу уходит на кухню. Но почему-то выглядит он иначе. Моложе лет на пять.

***

      Странный стук по дереву вытягивает из собственных мыслей и заставляет открыть глаза. Санзу сидит на корточках перед столешницей и с несвойственной для него аккуратностью разделяет кучку белого порошка на несколько дорожек. Вполне привычная картина, если исключить факт того, что он перестал мешать один наркотик с другим уже лет пять. Решил вспомнить молодость? И вообще, какого хуя он на кухне?       — Когда-то кокаин тебя убьёт.       — Это мефедрон, — голос Харучиё пропитан обыденностью, он тянется за металлической трубочкой, засовывает в ноздрю и водит ей несколько раз из стороны в сторону, пока не поморщится.       Отвратительно. Но даже не из-за вида друга в таком состоянии, а из-за понимания насколько всё нормально. Сколько раз подобное происходило в пределах этого дома? Десятки? Сотни раз? Риндо фыркает и скользит взглядом по сгорбленной обнажённой спине. Как история болезни: один шрам перекрывает другой, который в свою очередь накладывается на ожог. На коже Харучиё нет пустого места уже очень давно. Если за его здоровьем не следила бы добрая часть верхушки Бонтена с Джиро в придачу, он точно уже давно сдох бы.       — Нормально почка прижилась? — Хайтани сбрасывает пепел прям на стол. Кумар под потолком настолько густой, что только от него можно словить передоз.       — У кого? У меня? — нет. Санзу точно не решил вспомнить молодость. — Я лягу только под нож патологоанатома.       Риндо не до самого конца понимает, почему это с ним происходит сейчас. В какой момент времени он успел умереть (вариант со сном мужчина перестал рассматривать после разговора с призраком брата)? Хотя больше интересно, насколько судьба может быть отвратительной сукой, если Смерть из двух людей, курящих траву на веранде, выбрала не Харучиё.       Наверное, стоит перестать во всём винить судьбу. Есть шансы, что, в таком случае, она сжалится над ним. Перестанет подкидывать дерьма и убивать его при любом удобном случае.       Хайтани отбрасывает потухший косяк на стол и прикрывает глаза ладонью, не в силах сдержать смех. Громкий, неестественный, протяжный, который остановить не получается. Его размазывает так сильно, что обычные действия Санзу выглядят смешными. Плечи подёргиваются, пока Риндо сквозь этот самый смех разглядывает друга. Сейчас Харучиё поломанный намного сильнее, чем в будущем: ухмылка кривая не из-за наркотиков, а от отсутствия нескольких зубов, ногти сломаны, а кожа вся расцарапана. Это в настоящем ради самопрезентации и в угоду Майки ему пришлось починить свою внешность, чуть ли не в прямом смысле надев на себя чужое тело, в прошлом ему было плевать.       — Мне написал на днях новый поставщик, — Санзу несколько раз проводит под носом, шмыгает и опирается двумя руками о столешницу, запрокинув голову. Видно, как тонкая струйка крови течёт к его губам, мужчина просто слизывает её и сплёвывает в раковину. Слышится несколько звонких стуков, будто что-то прокатилось по металлу. Минус очередной зуб. Вновь ничего удивительного. — Можно съездить к нему сейчас, потому что с утра я не захочу ехать за добавкой. Ран скоро из Индонезии приедет?       Хайтани в ответ только пожимает плечами, стараясь привести себя в норму, ну или хотя бы перестать смеяться абсолютно со всего. Он, честно, не помнит, когда брат вообще выезжал на встречу с партнёрами из Индонезии, про дату его возвращения даже пытаться вспоминать бессмысленно. К приятному головокружению приходит ещё и резкая боль. Вертолёты приходят незамедлительно, Риндо ставит ноги на пол, пытаясь заземлиться. Не помогает. Вместо это воспоминания начинают просачиваться в голову.       Они бессмысленные и отрывистые. Если раньше у него были хоть какие-то шансы сложить всё в одну картину, то сейчас вообще ничего. Получается понять только, что в реальности они поехали к Джиро. Ебучая трава.       Какой это круг? Должно быть чревоугодие.       Хайтани подрывается с места, открывает окно и глубоко вдыхает пропитанный выхлопами воздух Токио. Становится немного легче, поэтому Риндо переводит взгляд на друга, который пролистывает что-то в телефоне. Санзу меньше всего похож на человека, который может быть связан с чревоугодием: он ест мало, хотя бывают периоды сильного жора, но они настолько редкие, что на него сложно подумать. Из всех знакомых и друзей больше всего подходит Моччи, но он, скорее, просто любитель есть дорого, чем много.       — Могу предложить Джиро, — Харучиё снова шмыгает и кидает телефон на столешницу. — Он, правда, трубку не берёт, но мне точно откроет.       С другой стороны, третий круг охраняет Цербер. А Харучиё — та ещё преданная шавка. Во всех смыслах слова «преданная», но это он уверенно отрицает. Риндо смеётся со своих мыслей, но удивления на чужом лице нет. Смех — абсолютно нормален в их ситуации.       — Поехали к Джиро, — Хайтани вновь глубоко вдыхает, захлопывает окно, держится за ручку и зависает на месте на несколько минут.       Воспоминания, как очень настойчивая бывшая, которая долбится в дверь. Риндо хочет открыть метафорическую дверь, но подсознательно отказывается. В груди появляется что-то намного сильнее, чем животный страх, а в носу — стойкий запах гниющего мяса, который бьёт по отвратительному состоянию с удвоенной силой.       Нильсон — ещё одна преданная собака на этом круге — уже стоит под окнами и моментально увозит их на другой конец города. А Риндо думает: если Цербер — трёхголовый пёс, значит будет три хранителя или три ипостаси одного человека? А может за это вообще не нужно цепляться?       Хайтани переводит взгляд на Санзу, потом на его заместителя, сдерживает очередной приступ тошноты и открывает заднее окно, глубоко вдохнув. Нахуй он вообще согласился ехать за очередной дозой? Потому что почувствовал свободу, пока брат в другой стране? Потому что скучно? Потому что Харучиё в любой момент может пропасть с радаров, и именно ему придётся искать его по всей стране?       Размышления прерываются, как по щелчку, когда среди всего многообразия красок и людей, взгляд цепляется за одну единственную округлую фигуру. Обычная беременная девушка, но именно она и помогает открыть настежь дверь для воспоминаний, которые входят в голову молниеносно. Они, правда, совсем не помогают Хайтани понять смысл здешнего круга, но всковыривают неприятную рану.       Не каждый день он видит бывшую жену брата, которая так и не смогла родить из-за наркотиков. Ещё живая и всё такая же морально убитая, как и в день, когда Риндо выставил её за дверь. В конце концов, она и её ребёнок больше были не нужны. Ни одному из Хайтани, ни Бонтену, ни даже её отцу. Такахаси всегда был идиотом, так ещё и не видел ничего дальше собственного носа. Думал, наверное, что его дочь в вену витамины колит, а когда понял, что это нихрена не витамины, отдал её судьбу в руки Майки с целью «узаконить отношения между организациями с помощью брака». Логичнее было бы самому Манджиро на ней жениться, но, видимо, его абсолютно не устраивал вариант иметь в жёнах наркоманку.       А Рану, как обычно, было похуй, поэтому в их небольшом семействе неожиданно резко появилась ещё одна личность. В любом случае, пропала она с радаров моментально, как только почувствовала свободу и подружилась с Санзу. Брат первое время держал её в узде, привязывал к себе (и трахал на всех поверхностях их дома), но быстро забил на это, потому что всем стало ясно: Такахаси плевать. Он просто скинул с себя ответственность, Ран получил очередной бурный, но скоротечный роман в своём послужном списке, а Риндо — парочку седых прядей. Хотя он сам скидывает это на возраст.       Но явно зря: очень быстро появились новые. С момента её пропажи прошло около полугода, как она появилась с большим пузом. Жизнью побитая и беременная — отличное описание для потенциальной матери его племянника или племянницы. Хайтани уверен: если бы она всё-таки родила, а не умерла при родах, её ребёнок в будущем смотрел бы на неё с такой же ненавистью, с которой Риндо смотрел на Онко. Круговорот разбитых детишек с его фамилией. Прекрасно.       Так что мужчина не жалеет, что стал одной из причин её смерти. Ведь будь он более благосклонен к ней и впустил в дом или хотя бы дал денег на нормальное родильное отделение, всё могло стать иначе. Могло, но почему-то четыре года назад Хайтани просто захлопнул перед ней дверь.       Возможно, всё-таки жалеет.       — Чего завис?       — Почему я её выгнал? — Риндо поворачивается к Санзу, который вместо ответа просто быстро моргает. — Я про Тамао.       — Ты выгнал Тамао? Я думал, она сама ушла, когда нашла свою святую обитель в притоне.       — Да, но она недавно заходила. С животом.       — У нас ещё больше причин накидаться, — Харучиё присвистывает и выходит из машины, как только она останавливается напротив высотки. Риндо следует его примеру и поднимает голову, разглядывая танцующий свет в чужих окнах. — Готов помогать менять пелёнки племяшке?       — Она умерла.       Хайтани осекается, понимая, что не совсем правильно выразился. Тамао пока что не мертва, стоит где-то около очередного клуба и ждёт, скорее всего, когда её впустят на тусовку. Будет правильнее сказать «умрёт», но это абсолютно ненужные детали. Она больше не существует в его жизни. Риндо очень хочет в это верить, но подсознательно понимает: если страж засунул её в пределы круга — это нихуя не просто так. Такого не бывает. Случайностей больше не бывает.       — Ран знает? — Хайтани кивает на вопрос друга на автомате и заходит в подъезд. Давненько он здесь не был: Джиро переехал из этой квартиры года три назад. — Расстроился?       Риндо отмахивается от ответа, потому что помнит, как взгляд брата потух, когда он услышал в новостях о смерти Тамао и ребёнка. Растерянность была секундной, а потом её сменила ухмылка, но этого было достаточно для понимания. Рану почти всегда было плевать на жену, дело было именно в малыше.       — Значит помянем.       То, с каким тоном и подачей такое кощунство сказал Санзу, заставляет поджать губы и отвернуться, лишь бы не сорваться на смех. Риндо рвано выдыхает и всё же не сдерживает пару смешков. В этом состоянии смех сдерживать бесполезно. Его может рассмешить, кажется, абсолютно всё. Кроме перепуганного взгляда Джиро.       — Мужики, сейчас вообще не вовремя, — врач приоткрывает дверь, но в глубь квартиры не впускает. Вполне ясно почему: в ту же секунду раздаётся громкий пронзительный женский крик, наполненный матами, проклятиями и ругательствами. — Мы скорую ждём.       — Малышка Шиен решила посетить тебя раньше времени? — Харучиё с той же кривой усмешкой открывает дверь настежь и, игнорируя любой недовольный бубнёж, засучивает рукава.       — Ты решил роды принять?       — А хули нет? — в его глазах такая уверенность, что всем в квартире становится некомфортно, но роженице явно хуже всех.       Она ходит нервная из угла комнаты в другой, держась за болезненный живот, бригада врачей явно не собирается приезжать в ближайшее время, так ещё и Санзу решает стать акушером. Наверняка, без наркотиков он ни за что не решился бы на такое, но сейчас мужчина настроен крайне уверенно. В отличии от жены Джиро, которая даже в своём плачевном состоянии умудряется убегать и угрожать.       А Риндо только с выпученными глазами смотрит на всё происходящее, но не потому что это пугает, а потому воспоминания этого дня начинают просачиваться сквозь дымку помутнённого травой сознания. Женский крик, детский плач, собственные окровавленные руки и дикий оскал Харучиё, поразительная картина, которую собственный мозг так сильно пытался заблокировать. Последнее, что ему хотелось бы переживать ещё раз, — ебучие роды у женщины, которую Хайтани видел в своей жизни один раз. Во время родов непосредственно. Но было что-то ещё. Что-то, что очень сильно блокируется.       Можно просто развернуться и уйти, но что-то внутри не даёт оставить эту ситуацию, несмотря на то что Риндо искренне не понимает, каким образом всё происходящее может быть связанно с чревоугодием. Вряд ли же кто-то из них решит пуповину зубами перегрызть. Хайтани подавляет позыв тошноты от рандомной мысли, которая тут же начинает визуализироваться. К счастью, долго представлять подобное не получается: со стороны гостиной, в которую только что зашёл Санзу, послышался звон бьющегося стекла.       Риндо и Джиро влетают в комнату. Девушка стоит у приоткрытого окна, опираясь одной рукой о подоконник, а во второй держит остатки от разбитой вазы. У неё под ногами осколки, слегка вялые цветы и лужа воды — Хайтани, честно, не до конца уверен, что она из вазы.       — Не подходи ко мне, Акаши. Клянусь, я зарежу тебя, — она тяжело дышит и срывается на крик, хватаясь за низ живота. Если бы не мгновенная реакция Санзу и его крепкая хватка на женском локте, девушка свалилась бы на колени, к чертям разрезая себе кожу осколками.       — Поверь мне, Мей, если ты сейчас не перестанешь сопротивляться, последствия будут хреновыми, — голос Харучиё становится намного серьёзнее, будто в нём нет и миллиграмма наркотика.       Риндо только на секунду ловит себя на мысли, что такой тон для Санзу абсолютно не свойственен, но быстро перестаёт задумываться на этот счёт, когда взгляд скользит на ноги девушки. Кровь стекает по внутренним сторонам её бёдер и падает на пол, окрашивая стёкла и делая картину происходящего ещё более отвратительной.       — Там пробки дичайшие, мы ехали к вам хрен знает сколько. Готова рискнуть жизнью киндера и подождать скоряк? — Хайтани врывается в их разговор и стягивает с себя футболку, прекрасно зная, чем всё закончится. — Нас три взрослых мужика, твой муж — квалифицированный врач. Думаешь, мы с маленьким челом не справимся?       Мей вздрагивает, смотрит в лицо Санзу, а потом на Джиро. Он только пожимает плечами, по его глазам видно, что он сам много времени пытается уговорить свою жену на подобную операцию в домашних условиях, но она упорно отказывалась. Сейчас либо невыносимая боль, либо отчаяние, либо напор двух наркоманов, либо всё вместе работают, как хороший повод девушке согласиться и тихо прохрипеть «неси воду».       Трава, тем временем, не отпускает, кажется, наоборот только сильнее ударяет по мозгам, и из-за этого хочется закинуть на язык что-то по тяжелее. И это желание усиливается с каждой минутой, пока в обычной квартире происходит лютый пиздец. Крики Мей звенят в ушах всё время, что они ждут любого из двух вариантов: Шиен, наконец, соизволит выйти на свет, либо грёбанная скорая всё же приедет и поможет. Хайтани просто сжимает чужую руку, два других «акушера» что-то тихо обсуждают между собой. Ребёнок не выходит слишком долго, это понимают все. Давить на живот — идея говно, залезать в девушку пальцами — ещё хуже, но ясно, что предпринять хоть что-то нужно.       — Есть что закинуть? — Риндо поднимается с корточек и смотрит на Джиро и Санзу, который на секунду усмехается. Он очень сильно пытается вспомнить, что они делали четыре года назад.       — Ты на приколе?       — Я похож на шутника? — Хайтани резко дёргает Мей на себя, заставляя её встать с дивана и наклониться. Воспоминания всё ещё тусклые, и где-то в голове появляется идея. — Принеси мне что-нибудь, пока я не ёбнулся.       Женский крик становится громче, вместе с хваткой на его руке. Девушка вновь тужится и опирается свободной рукой о своё колено, пока Джиро начинает переворачивать аптечку в поисках хоть чего-то, что может помочь Риндо не сойти с ума.       — Я не могу больше, — Мей уже не кричит, а стонет, с трудом удерживая себя на ногах. Её взгляд мечется из стороны в сторону, не задерживаясь ни на чём ни на секунду, а лицо у неё бледнее, чем фарфор. — Просто вытащите её из меня.       — Так нельзя делать, — мужчина подходит и закидывает какую-то таблетку из запаса на язык Хайтани. — Мы ей можем голову оторвать.       — Следующего рожаешь ты, — ответ девушки заставляет усмехнуться всю компанию. — Я не понимаю, почему не едет скорая.       Этого не понимает никто: неужели пробки настолько сильные, что даже мигалки не помогают прорваться сквозь машины? В любом случае, думать времени уже нет. Разговор заканчивается очередными потугами, а следом Харучиё сам срывается с места, подбегая к девушке и ловя ребёнка, чтобы он не разбился о пол. Будто бы это его малыш, которого он так долго ждал. Что тогда, что сейчас поразительная картина.       Но и умилиться Хайтани не успевает, потому что Мей заваливается на него, упирается лбом в плечо и что-то неразборчиво шепчет. Она настолько холодная, что это пугает. В любой другой ситуации, было бы плевать, но сейчас Риндо понимает, что конкретно ещё блокировала голова: девушка перестаёт дышать.       Мужчина аккуратно кладёт Мей на пол и только сейчас замечает, как много крови натекло буквально за пару минут. Детского крика, который Риндо отлично помнит, тоже нет, что ещё больше подтверждает, что ситуация набирает слишком много отвратительных оборотов. Джиро забирает малышку из чужих рук и начинает пальцем давить ей на грудную клетку.       Если не так давно Хайтани считал, что настоящий ад есть только на задних сидениях минивэна, то сейчас он видит ад здесь. Море крови, умирающие ребёнок и его мать и помутнённое сознание, которое не даёт проводить реанимацию адекватно. Как долго они с Санзу пытаются вернуть Мей дыхание, Риндо не понимает. Он слышит только пульс в своей голове, чувствует, как запах гнили усиливается, и видит дикий оскал на лице Харучиё, который оттаскивает его в сторону, пропуская к девушке несколько человек в белой одежде.       Мужчина откидывает голову и рассматривает витки дыма. Голова не такая мутная: значит в организме больше нет той таблетки, которую ему дал Джиро. И это даёт вздохнуть полной грудью и опустить взгляд, чтобы увидеть, как Санзу сидит на корточках перед столешницей и делает себе дорогу.       — Интересная у тебя жизнь была, — Харучиё проводит по столу языком и выравнивается с таким хрустом, что становится не комфортно. Он подходит к холодильнику и залезает туда чуть ли не наполовину, выискивая там что-то. — Принимать роды под кайфом, это сильно. Я удивлён, что с вами она дожила до конца дня.       Санзу — единственный страж, который говорит первый. Провёл по одному кругу и стоит довольный с полной тарелкой какой-то еды. Хайтани даже не понимает, что это, да и не важно. Ему не придётся кого-то искать, что имеет большее значение. Главное, чтобы он не разозлился также сильно, как Коконой в прошлый раз. Избил его и выгнал, как непослушную собаку. Обидно и неприятно. Было бы, если бы Риндо беспокоило хоть что-то, кроме освобождения из петель.       — Не будешь прятаться и скрывать, кто ты такой? — Риндо разглядывает фигуру здешнего Харучиё, который за обе щёки уплетает накиданную на тарелку еду. Непривычно видеть его в таком голодном состоянии, но, если вспомнить, что перед ним по факту собака, вполне себе естественно. — Как все до этого? Ну, почти все.       — А смысл? — даже не отрываясь от тарелки, бурчит Санзу и проглатывает большой кусок. Под его зубами хрустят кости и хрящи. — Встретились бы раньше, можно было бы поиграть, но сейчас скучно.       — Даже на вопрос ответишь и увиливать не будешь? — Хайтани даже договорить не успевает, как Харучиё откидывает почти пустую тарелку на стол, вытирает тыльной стороной ладони губы и смеётся.       — А с хуя ли ты решил, что мы должны тебе отвечать на что-то? — Санзу подходит ближе, наклоняется, и запах гнили ощущается намного отчётливее. — Если кто-то так делал, не значит, что это наша обязанность. Да и тем более, что ещё ты хочешь узнать?       — Например, какого хуя я здесь нахожусь? Только без завуалированностей и переворачиваний моего вопроса на сто восемьдесят.       — Ох, ну, на это тебе отвечу не я, а… — Санзу резко замолкает и поворачивает голову в сторону дверного прохода, внимательно всматриваясь в темноту. Ощущение такое, будто он как нашкодивший щенок сейчас прижмёт уши к голове и, поскуливая, сделает несколько шагов назад. Хайтани мог бы подумать, что там неожиданно появился кто-то, но в проходе нет никого, кроме парочки пальто, висящих на вешалке. — В любом случае, ты узнаешь ответ на этот вопрос.       — Вам в кайф прикалываться надо мной?       — Да, — Харучиё кивает и отходит обратно к столешнице, на которой отлично видны разводы от белого порошка. Он смотрит на него с довольной усмешкой, отворачивается и берёт телефон в руку. — Мне написал на днях новый поставщик.       — Не, давай без меня, — как только Риндо осознаёт, что круг начался заново, он только отмахивается от друга и встаёт с насиженного места, вновь борясь с приступом тошноты и головокружения. — У меня дела.       Какие конкретно он собирается найти себе дела для выхода из этого круга — неясно. Ему просто хочется придумать, что конкретно делать, чтобы не задерживаться здесь и на минуту. Лишь бы не принимать роды у Мей ещё раз. Это слишком. Даже для него. Даже под наркотой. Тогда какие есть варианты? Тамао.       Тамао всё ещё самый ужасный вариант в любом своём проявлении.       Он мысленно напрягается, пытаясь вспомнить: в этот ли день он выгнал Тамао. События круга начинаются чуть позже. Это объясняет, почему Риндо видел её, пока ехал к Джиро за догонкой. Девушка, по всей видимости, уходила после полученного отказа в помощи. Может быть, стоило всё-таки помочь.       Найти беременную бывшую жену брата не составляет труда. Далеко уйти она не успевает, да и её круглая фигура, из-за которой она внешне напоминает пингвина на льду, выдаёт её с головой. Риндо настигает её в несколько быстрых шагов, одёргивает за локоть и видит, как удивление на лице девушки сменяется на гнев. Она выдёргивает руку из хватки Хайтани и отступает от него на шаг. Риндо не помнит точно, но, кажется, их последний разговор не содержал добродушия и расположенности собеседников.       — Что ещё?!       — Я передумал, помогу тебе. В конце концов, родственники, — он улыбается на последней фразе, но улыбка эта внушает скорее страх, чем спокойствие. Тамао, кажется, наплевать. По её лицу, видно, что ещё немного и девушка разразится то ли истерикой, то ли гневной тирадой. Возможно, всем вместе. Скорее всего, всем вместе.       — Иди к чётру, ясно? Не нужна мне твоя помощь, мне вообще ничего не нужно, ни этот ребёнок, ни твой идиот братец, ни ваши деньги! Просто проваливай, — она злится, но видно, что на полноценную истерику у неё просто нет сил.       — Тебя что, трясёт? — Риндо осматривает Тамао. Вид у неё довольно жалкий: худенькие ноги с руками выглядят неестественно костлявыми на фоне внушительного пуза, которое она то и дело хватает руками. Если не знать, что перед тобой стоит наркоманка с довольно внушительным стажем, можно подумать, что она просто продрогла на ветру из-за дистрофии. Но сухие губы, синева под глазами, бледная кожа и в целом довольно потрёпанный вид выдают её с головой.       — Ты под чем-то или тебя ломает? — она не отвечает, просто машет рукой, разворачивается и идёт в сторону своей машины. Риндо нагоняет её около двери автомобиля. — Прекрати ломаться, ты же вот-вот родишь.       Слова Хайтани звучат довольно логично, но Тамао уже глубоко плевать на собственное плачевное состояние. По всей видимости последние месяцы дались ей очень непросто. Ну, а кто бы на её месте выдержал? Эта дама изначально привыкла к комфорту, богатенький папочка исполнял любой её каприз, денег было выше крыши, ещё больше было свободы, а полное отсутствие хоть каких-то моральных принципов легко убедили её в том, что попробовать, а затем плотно подсесть на героин — замечательная идея.       Потом замужество, скандал с отцом и обочина жизни. Сначала она осознала, что отец никогда не любил её как родитель, просто сыпал деньгами, лишь бы дочь не мельтешила у него перед глазами. Потом разбилась ещё одна надежда, когда её новоиспечённый муж выбросил её на улицу, как только понял, что эта свадьба была всего лишь формальностью, которая тешила эго Такахаси и давала понять, что верхушка Бонтена достаточно уважает его. В этом, правда, он ошибся, уважал его только Майки, а вся остальная верхушка всегда уважала и будет уважать только своего предводителя. В итоге, единственное, что у неё осталось — героин, и она ушла в него с головой, но после узнала о ребёнке.       Риндо даже думать не хочет, как героин и эмбрион могут уживаться в одном теле.       — Ха-ха, прекратить ломаться? Ща сделаю, — её взгляд кажется немного безумным. Тамао хмурится, облокачивается спиной на дверь машины, держась за живот. — Мне не нужен этот ребенок, Риндо. Я просто хотела, чтобы все оставили меня в покое, чтобы все катились к чертям. Мне не нужен никто, но почему-то каждый умудряется нагадить мне в душу, и даже этот неродившийся ребёнок. Он ни в чём не виноват, но если ты ударишь меня в живот, я скажу только спасибо.       — Я женщин не бью, я в них стреляю, дорогуша, — Риндо секунду любуется замешательством на лице Тамао. — Поехали, довезу тебя до больницы, пока ты не разродилась прямо здесь, идиотка. Но больше помощи не жди.       Она шумно вздыхает, откидывая голову назад, уставившись перед собой, после чего всё же соглашается сесть в машину и поехать в роддом. Риндо садится за руль, Тамао — в полу лежачем состоянии на задние сидения. Пробки на токийских дорогах никуда не делись, а у машины Тамао, увы, нет даже мигалок. Зеркало заднего вида выдаёт тот факт, что её трясёт сильнее прежнего, и Риндо мысленно проклинает её и её ребёнка.       Между тем Тамао истошно кричит, от чего Риндо приходится прикрыть уши. Он оборачивается назад, пытаясь понять, чем вызван этот крик, и замечает на кожаных сидениях небольшую мутную лужу. Надо ж было додуматься начать рожать, когда тебя ломает, да ещё и так сильно. Мужчина не удивится, если девушка умрёт, так и не доехав до родильного отделения. Её кожа покрывается крупными каплями пота, дыхание учащается, и, кажется, она становится бледнее на несколько тонов сразу. Если бы она сейчас молчала, Риндо бы решил, что она уже умерла. Но нет, дышит, визжит и пытается набрать в лёгкие чуть больше воздуха.       — Риндо, мы не доедем, — хриплым сдавленным голосом она сообщает то, чего мужчина боится на данный момент сильнее всего. Вторые роды за день — это слишком даже для него. Он несколько секунд смотрит на то, как Тамао пытается бороться с болью, после чего громко матерясь, сворачивает в ближайший поворот, на парковку перед каким-то небольшим торговым центром.       Он с силой захлопывает за собой дверь машины, делает пару глубоких вдохов, после чего снова матерится, подкуривает сигарету и ерошит свои волосы. Пару тяжек, и Риндо лезет в салон в поисках хоть чего-то, что может пригодиться во время родов, не выпуская сигарету из зубов и игнорируя слабые стоны женщины на заднем сидении, видимо, у неё совсем не осталось сил. В конечном итоге, всё, что он находит, это литровую минералку и какую-то старую кофту девушки, повезло, что она хотя бы не сильно грязная. Он открывает заднюю дверь, осматривая открывшееся взору зрелище.       — Ну что, милая, снимай трусы, — с этими словами он скидывает бычок в пол и залезает внутрь салона, попутно отодвигая переднее пассажирское как можно дальше, чтобы не мешалось.       Тамао что-то неразборчиво скулит и стонет от боли, но не срывается на крик, это странно. Риндо заглядывает в её глаза и понимает, что девушка уже какое-то время находится в бессознательном бреду. Он слегка трясёт её за плечи, но не видит никакой реакции. Снова матерится и выплёскивает немного минералки ей на лицо. Взгляд становится чуть более осознанным, из её глаз градом льются слёзы — единственное, на что она сейчас способна.       — Тамао, послушай, — серьёзный тон Риндо говорит о том, что шутки уже давно кончились. — Ты должна сосредоточиться, даже если тебе плевать на ребёнка, если не разродишься, умрёшь сама с высокой долей вероятности.       Она хмурится, кивает, удобнее перекладывает пятую точку, позволяя стащить с себя штаны и подложить их под оною. На сидении уже давно каша из околоплодных вод и крови. Риндо видит, что ребёнок уже показал головку, и снова обращается к роженице.       — Почему ты не тужишься? Тебе нужно вытолкнуть его, как можно скорее.       — Риндо, у меня нет сил, меня ломает.       — Издеваешься?!       — В бардачке есть ампула, я знаю, если приму, станет гораздо легче.       — Твою ж мать, — он лезет в бардачок, находит шприц и все остальные принадлежности, быстро набирает вещество, чуть спрыскивает с иглы и хватает её руку. Краем глаза ему видно, с какой надеждой и благоговением она смотрит на все его действия, словно собака, которой хозяин скоро бросит кость после голодного года. Риндо только усмехается и ловит себя на мысли, что сейчас и сам бы не прочь чем-нибудь поставиться. За этот адский круг он понял наверняка, что принимать роды куда проще, когда ты под наркотой.       В конце концов, доза попадает в организм девушки, и она с огромным наслаждением прикрывает глаза, такое счастье Риндо в последний раз видел на лице Санзу, когда он впервые ширнулся после рехаба. Через минуту Тамао хватается на ручку двери, пытаясь тужиться как может. Взгляд её расширенных зрачков фокусируется на Хайтани, и он понимает, что даже боль от родов не мешает ей испытывать эйфорию. Она прикрывает глаза и как-то глуповато улыбается.       — Тужься, дура!       Эти слова будто возвращают её в реальность, она начинает кричать, с силой напрягаясь, и процесс начинает идти быстрее, голова малыша появляется на свет.       — Ещё!       Снова крик, девушка выдирает ручку двери над головой и хватается за ремень безопасности, из глаз снова градом льются слёзы, но она не прекращает улыбаться.       — Сильнее! — ещё несколько усилий роженицы, и на свет появляется её малышка, громко кричит, сжимая маленькие пальчики руки, измазанные кровью матери. Хайтани достаёт из заднего кармана нож бабочку, но во время останавливается. Перед глазами возникает образ Джиро, который сначала закрепил пуповину. Окинув взглядом ближайшее пространство, Хайтани удобнее перехватывает ребёнка и свободной рукой разрезает штаны девушки на несколько лоскутов.       Тамао помогать больше не в состоянии, из её горла доносится только несколько смешков и какой-то неясный монолог о красках серого Токио, который в её глазах уже давно покрылся оранжевым цветом. Риндо вздыхает и оборачивает два лоскута вокруг пуповины, завязывая узлы с помощью одной руки и зубов. Ответ, почему он просто не отдал ребёнка в руки матери до безобразия прост — он бы, в принципе, никогда не отдавал её ей в руки.        И только после перерезает пуповину, а затем укутывает ребёнка в найденную ранее кофту матери, не обращая внимания на то, как следом за ребёнком на свет является плацента. Это уже проблема матери и химчистки, которая будет заниматься полностью изгаженным кровью салоном. Риндо откидывается на спинку заднего сидения, с облегчением вздыхает, слушая крики новорождённой. Кажется, малышка более-менее цела, что не может не радовать, учитывая условия, при которых она родилась. Дальше уже ей помогут врачи в реабилитационном центре, нужно только до него добраться.       Дверь, около которой сидит Риндо, резко открывается, и в проёме появляется лицо Санзу, которое не выражает ничего, кроме искреннего восторга.       — Ты охуеешь, — всё, что говорит друг, прежде чем щёлкнуть пальцами. — Посмеёшься.

***

      Риндо будит настойчивый звонок в дверь. Он тяжело протирает глаза и окидывает взглядом пространство веранды. Голова не болит, но после компании Санзу общее состояние организма оставляет желать лучшего. Он бредёт в сторону входной двери, чешет в затылке, прежде чем впустить нежданных гостей.       На пороге стоит Тамао, выглядит она гораздо лучше, чем в воспоминаниях пять лет назад: набрала вес, волосы вернули прежнюю густоту, а глаза приняли более осознанное выражение. В общем, теперь она больше похожа на человека, чем на овощ. Рядом с ней, около ноги трётся маленькая девочка лет четырёх-пяти, кидая заинтересованный взгляд то на стоящего перед ними мужчину, то на интерьер дома.       — Тамао, — зачем-то констатирует он.       — Привет, слышала, Рану плохо, вот решила проведать, — она машет какими-то фруктами в сетке и слишком жизнерадостно улыбается, для самой себя. — Кстати, это Шиен, твоя племянница. Шиен, поздоровайся с дядей Риндо.       — Здравствуйте, — слова её звучат как-то слишком горделиво, слышать такое из уст пятилетки довольно забавно. Риндо туповато молчит, переводит взгляд с ребёнка на мать и обратно.       — Привет! — В проёме появляется Санзу, который, по всей видимости, отошёл раньше хозяина дома. Он присаживается на колени перед девочкой и улыбается. — Эй, Рин, на тебя она больше похожа, чем на Рана       Харучиё смеётся, а девочка протягивает ему тыльную сторону ладони, ожидая, что тот её поцелует. Он принимает ладонь, подносит к губам, но не спешит целовать.       — Сделаешь мне лавровый венок? — Риндо усмехается за его спиной.       — Ты у всех мелких просишь сделать тебе этот венок?       — В смысле? Я в первый раз прошу.       — Дочь Джиро тоже просил, — после этих слов все стоящие рядом окидывают Риндо изумлённым взглядом. Харучиё хмурится как-то слишком сильно, будто бы эти слова задели его больше всего.       Хайтани молчит несколько секунд, и только после вспоминает слова стража. Риндо, действительно, охуел. Охуел от осознания, что из-за его решения, Джиро, вероятнее всего, улыбается слишком редко.

Круг 3. Чревоугодие. Употребление наркотиков. Страж: Харучиё Акаши