Осколки реальности

2015 год. Токийский дождь утих, оставив после себя город, вымытый до блеска, хрупкий и беззащитный в своем неоновом великолепии. Хэйхати Мисима стоял у все того же бронированного окна, но теперь его взгляд был прикован не к воспоминаниям, а к конкретной точке внизу — к длинной черной машине, из которой вышел молодой человек в безупречном темном костюме. Дзин Кадзама. Отношения с его отцом, Кадзуей, давно превратились в тлеющую войну, холодную и безжалостную, как воркутинские зимы. Но с Дзином... все было иначе. Внук не нес на себе клейма материнского проклятия и отцовской одержимости демонической силой. В нем Хэйхати видел холодный, ясный ум, наследственную твердость и, возможно, единственную нить, связывающую империю Мисима с чем-то, отдаленно напоминающим будущее. Дверь в кабинет открылась без стука. Дзин вошел с той же тихой уверенностью, что и его дед в молодости. «Дзи-сама», — поздоровался он, слегка склонив голову. Формально, но без подобострастия. «Дзин, — кивнул Хэйхати, не отворачиваясь от окна. — Ты опоздал на семь минут». «Пробки. Вы знаете, Токио становится все более непредсказуемым». «Непредсказуемым становится не Токио, а весь мир», — мрачно парировал старик. Он наконец повернулся, и Дзин, привыкший к его неослабевающей мощи, в этот раз заметил новую глубину усталости в его глазах. Не физическую — ту, что проедает душу. «О чем вы беседовали с тем журналистом?» — спросил Дзин, опускаясь в кресло. Он не стал спрашивать, зачем Хэйхати дал тому аудиенцию. Его дед никогда не делал ничего без причины. Хэйхати фыркнул. «О глупостях. О войне. О прошлом, которое всегда настигает тех, кто пытается его забыть». «Вы говорили о Воркуте», — не вопрос, а констатация факта. Дзин знал обрывки той истории. Достаточно, чтобы понять, что именно тот ледяной ад выковал сталь, из которой был сделан его дед. «Я говорил о том, как люди становятся оружием, — поправил его Хэйхати. — И о том, как государства играют в игры, цена которым — миллионы жизней. Америка... — он с презрением выплюнул слово. — Они были источником многих бед тогда. Они остаются им и сейчас. Их глупая, слепая политика, их вера в свою исключительность... они снова втянут всех в войну. И на этот раз удар придется по нам. По Японии». В его голосе прозвучала редкая нота — не страха, а звук предвидения. Он видел, как расставляются фигуры на глобальной шахматной доске, и Япония была одной из пешек, которую готовили к жертве. Дзин внимательно слушал. «Mishima Zaibatsu готова дать отпор. Наши оборонные подразделения...» «Технологии — ничто без воли! — голос Хэйхати прогремел, заставив вибрировать стекла. — Ты думаешь, что сила в этих роботах, в твоих ракетах? Нет! Сила — здесь! — он с силой ударил себя кулаком в грудь. — И здесь! — он приложил палец к виску. — Сила — в готовности сделать выбор, который другие считают безумием. В готовности смотреть в глаза смерти и не отводить взгляд». Он замолчал, и его взгляд смягчился, обратившись к внуку. Он вспомнил их первую встречу. Маленький, серьезный мальчик, смотревший на него не со страхом, как все, а с любопытством. Хэйхати тогда подарил ему старого, деревянного тренировочного манекена. Не игрушку, а инструмент. «Ты помнишь, что я сказал тебе, когда ты впервые приехал в этот дворец?» — спросил Хэйхати, его голос снова стал тихим. Дзин улыбнулся, редкая, искренняя улыбка. «Вы сказали: «Мисима не просит разрешения. Мисима берет то, что ему принадлежит». В тот день я сломал тот манекен». «Да. И я понял, что мое наследие не умрет. Оно будет не в Кадзуе, с его одержимостью демоном, а в тебе. Тебе не нужны чужие силы, Дзин. У тебя есть своя. И сейчас она понадобится тебе как никогда». Старик подошел к столу и взял старый, пожелтевший снимок. На нем, смутно угадывались, были изображены несколько человек на фоне заснеженного барака. «Я рассказывал тому журналисту старую историю. Историю о союзе, рожденном в аду. О том, как американец, русский, японец и кореец объединились против общего врага. Сейчас враг снова у ворот. Он не носит одну униформу. Он разный. Но он придет. И Mishima Zaibatsu должна быть готова. Не просто как корпорация. Как крепость». Он посмотрел прямо на Дзина. «Я стар. Моя война подходит к концу. Но твоя... твоя война только начинается. И помни: иногда, чтобы победить, нужно объединиться даже с теми, кого ты презираешь. Как мы тогда... с Мейсоном и Резновым». Дзин смотрел на деда, и в его глазах горел тот же холодный огонь. Осколки прошлого, вынесенные из ледяного ада, теперь становились оружием для будущей битвы. И он, Дзин Кадзама, должен был сковать из них новый меч. Дзин наблюдал, как его дед замирает с той старой фотографией в руках. Он видел, как взгляд Хэйхати теряет фокус, уходя вглубь себя, в те воспоминания, которые он так тщательно оберегал. Вопрос о побеге витал в воздухе, но Дзин понимал — то, что рассказывали журналисту, была лишь официальная версия. Приукрашенная легенда для масс. «Дзи-сама, — тихо начал Дзин, нарушая молчание. — Я давно хотел спросить... Как вы смогли сбежать? По-настоящему. И что стало с тем американцем, Мейсоном, и его... последователем?» Хэйхати медленно опустил снимок. Он посмотрел на внука, и в его глазах Дзин увидел нечто новое — не просто суровость патриарха, а тяжесть человека, несущего тайну, которая жгла его изнутри долгие годы. «Журналисту я рассказал сказку о храбрости и упорстве, — голос Хэйхати был низким и глухим. — То, что он и его читатели хотели бы услышать. Но для тебя, Дзин... для моего наследника... сказок не будет. Правда о том побеге куда темнее. И она начинается не с действия, а с тихого помешательства». Старик тяжело опустился в свое кресло, и взгляд его снова ушел в прошлое, но на этот раз — без прикрас. *** Первый день 1962 года. Воркута. Мы не отмечали новый год. Мы его переживали. И в тот день мы все заметили, что американца подменили. Мейсона не было в камере две недели. Когда его привели обратно, он был... пустым. Он смотрел сквозь нас, его глаза были стеклянными, а пальцы непроизвольно подергивались, будто отбивая какой-то ритм. Он мог сесть и час смотреть в стену, безмолвно шевеля губами. Провалы в памяти были первым признаком. Он спрашивал у Резнова, что они ели вчера, хотя вчера он сам делился с ним своей пайкой. Он забывал имена охранников, которые избивали его накануне. Он смотрел на меня и, казалось, видел впервые. Это было страшнее любой пытки — видеть, как твоего самого яростного бойца методично стирают, как грифельную доску. И Резнов... Резнов видел это. Он молчал, но в его глазах бушевала буря. Он знал, что происходит. Он шептал Мейсону на ухо истории, вплетал в его разорванное сознание нити своих обид, своих врагов. «Драгович... Кравченко... Они украли твою жизнь, Алекс... Они должны заплатить...» Он не просто утешал его. Он переписывал его, становясь тем якорем, за который цеплялось разбитое сознание Мейсона. Он создавал из осколков нового человека — своего орудия. Я видел это и понимал: их связь — это не дружба. Это симбиоз безумия и мести. Резнов давал Мейсону цель, а Мейсон давал Резнову кулаки. И я не стал расспрашивать. Потому что понимал — любое лишнее слово, любой неверный взгляд могли разрушить этот хрупкий, опасный альянс, который был нам нужен для побега. Тот побег был бы невозможен со старым Мейсоном. Но с этим новым, с тем, кого создали Штайнер и Резнов... с ним мы могли совершить невозможное. Он был не предсказуем. Он был опасен. И эта опасность была нашим единственным шансом. Хэйхати умолк, его грузно поднялась и опустилась. «Я не рассказал тому журналисту главного, Дзин. Мы сбежали не потому, что были сильны. Мы сбежали потому, что воспользовались чужим безумием как тараном. Мы выпустили на волю не человека, а оружие, которое уже было направлено на своих создателей. И самое ужасное... — он посмотрел на Дзина прямо, — ...что я до сих пор не знаю, был ли этот наш побег великим освобождением или... самой страшной ошибкой в моей жизни. Ибо то, что мы выпустили тогда из воркутинского ада, возможно, до сих пор бродит по этому миру. И, возможно, именно это и есть та самая война, что надвигается на нас сейчас». *** Память Мейсона возвращалась обрывками, как вспышки света в кромешной тьме. Он начал узнавать лица, помнить распорядок. И однажды, когда они вшестером — Мейсон, Резнов, Хэйхати, Тхэген, Беннетт и еще один русский зек, Петр, сидели в углу, греясь скудным теплом от трубы, Мейсон тихо сказал Беннетту: «Я... я помню. Они что-то вкладывали в меня. Цифры... Я слышал голоса. Драгович... Штайнер...» Беннетт широко раскрыл глаза, готовый засыпать его вопросами, но тут вмешался Хэйхати. Его рука легла на плечо американца с тяжестью стального протеза. «Молчи, американец, — тихо, но властно прошептал он. — Не сейчас. Не здесь. Стены имеют уши, а земля — глаза. Твои воспоминания — это наше оружие. Не обнажай его, пока не придет время». Мейсон, все еще слабый, кивнул, с трудом возвращая контроль над своим разумом. Тхэген, наблюдавший за сценой, хмурился. Он не одобрял этих игр с разумом, этой атмосферы секретности. Он верил в прямое действие — удар кулаком, удар ногой. Но он видел изможденное лицо Мейсона и понимал: то, что с ним сделали, было хуже любого избиения. И потому молчал, сжимая и разжимая кулаки, его молчание было знаком не согласия, но вынужденного принятия. Вечером того же дня, когда ветер выл особенно жалобно, Резнов, сидя в их тесном кругу, уставился в пустоту. Его глаза горели тем особым огнем, который бывает у людей, видящих не то, что перед ними, а то, что навсегда врезалось в память. «Питер... — прохрипел он, обращаясь к молчаливому русскому зеку. — Ты помнишь Сталинград?» Тот лишь мрачно кивнул, перекрестился. «Все вы должны знать, — голос Резнова набрал силу, став тихим и страшным. — Должны знать, с каким злом мы имеем дело. Вы думаете, Драгович и Кравченко стали монстрами здесь, в Воркуте? Нет. Они родились ими в огне Сталинграда». Он замолчал, собираясь с мыслями, и заговорил вновь, и его слова были подобны ударам молота по наковальне. «Был у меня друг. Лучший друг. Дмитрий Петренко. Молодой, умный, с золотыми руками. Мы прошли с ним всю войну. От стен Москвы до развалин Сталинграда. И там, в аду, мы получили приказ — штурмовать один укрепленный особняк, где, по данным, укрывалось высшее командование вермахта». Резнов закашлялся, его тело содрогнулось. «Мы взяли его.Ценой крови половины нашего отряда. И в подвале мы нашли его... того самого немца, Штайнера. Он не был солдатом. Он был ученым, одержимым. И у него были чертежи... чертежи оружия, которое могло изменить ход войны. Драгович, наш комбат, и Кравченко, его правая рука, увидели в этом не победу для Родины, а свой шанс. Шанс на безграничную власть». В его голосе зазвучала такая горечь, что, казалось, воздух вокруг стал горьким. «Они вступили в сговор.Объявили, что особняк был пуст. А чтобы свидетелей не осталось... — Резнов сжал кулаки так, что кости затрещали. — Они приказали моему отряду, моим ребятам, остаться прикрывать их отход от «внезапной контратаки немцев». Контратаки, которую они сами же и организовали, сдав наши позиции». Он не мог продолжать. Петр, сидевший рядом, хрипло выдохнул: «Из всего отряда выжили только мы трое. Я, Резнов и... и Дмитрий». «Дмитрий, — прошептал Резнов, и по его щеке скатилась единственная, обжигающая слеза. — Он прикрыл меня от осколка гранаты. Просто так. Встал на пути. А потом... потом Драгович лично...» Он не договорил, но все и так поняли. «А в отчетах наш отряд пропал без вести. А имя Дмитрия Петренко... его имя было вычеркнуто. Словно его никогда не существовало. Предали его дважды — отняли жизнь и отняли память». В камере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Теперь все понимали. Это была не просто ненависть. Это была клятва, данная над могилой лучшего друга. Это была война за то, чтобы вернуть имя тому, кто пожертвовал всем. Мейсон смотрел на Резнова, и в его глазах, все еще путаных, вспыхнуло понимание. Цифры в его голове, имя Штайнера... все это было связано с этой историей. С этой жуткой изменой. Хэйхати молча наблюдал. Он понимал теперь, что Резнов вел не просто личную войну. Он вел войну с Призраком, пытаясь вернуть из небытия честь того, чьего имени больше не существовало. И в этой войне не могло быть пощады.