Осколки реальности

17 февраля 1962 год Влад Харитонов, как и его отец-начальник, был мастером тонких издевательств. После истории, рассказанной Резновым, напряжение в лагере нарастало, и ему нужно было спустить пар, напомнить, кто здесь хозяин. А заодно и протестировать «материал». Повод нашелся быстро. У Мейсона был конфликт с одним из «быков» — заключенным по кличке Гора. Мужиком под два метра, бывшим шахтером с руками, как отбойные молотки, и мозгом, как у таракана. Гора обожал травить «иностранцев», а Мейсона, с его плохим русским и невнятными, отрывистыми фразами, — особенно. То плечом толкнет, то пайку отберет, бормоча что-то про «проклятых америкосов». И вот, в очередной «вечер культурного обмена», Влад, с его вечной холодной ухмылкой, объявил: «Сегодня,для разнообразия, бой без правил. Между двумя обитателями этой помойки. Американец Мейсон против нашего уважаемого ГорЫ! Разберемся, чья кровь горячее». Хэйхати и Беннетт обменялись тревожными взглядами. Они знали, что Гора — не просто громила. Он был опытным драчуном, знавшим пару грязных, но эффективных приемов. Мейсон же был силен, но прямолинеен, а его разум был хрупок, как тонкий лед. Резнов схватил Мейсона за плечо перед выходом на импровизированный ринг. «Алекс,помни, он силен, но глуп. Не лезь в клинч. Бей и уходи. И... не подпускай к себе зверя». Мейсон лишь кивнул, его глаза были мутными. Он плохо спал, его снова мучили кошмары с цифрами. Бой начался быстро. Гора, рыча, ринулся в атаку, пытаясь загнать Мейсона в угол и задушить в своих медвежьих объятиях. Мейсон уворачивался, работал ногами, наносил быстрые, хлесткие удары по корпусу. Но Гора лишь хрипел и продолжал наседать. Заключенные ревели, делая ставки. И тогда случилось неизбежное. Мейсон, оступившись на скользком полу, пропустил мощный удар в голову. Удар был таким, что у него на мгновение потемнело в глазах. Он отлетел к стене, и по его лицу потекла кровь из рассеченной брови. И что-то в нем... щелкнуло. Его взгляд, до этого отрешенный и немного потерянный, вдруг стал абсолютно пустым. Стеклянным. В нем не осталось ни ярости, ни боли, ни даже осознания происходящего. Тело его распрямилось, движения стали резкими, машинальными, лишенными всякой индивидуальности. Это был не Мейсон. Это была программа. Гора, уверенный в победе, с рыком ринулся добивать. Но «оно», что было на месте Мейсона, двинулось навстречу. Не уворачиваясь, не блокируя. Просто среагировало. Последовала серия ударов, которые даже Хэйхати, видевший многое, с трудом успел отследить. Короткий, хлесткий апперкот в челюсть, ломающий траекторию атаки Горы. Резкий удар локтем в висок, когда тот зашатался. И финальный — удар коленом в солнечное сплетение, вложенный в него всей мощью тренированного тела. Это не была драка. Это было обезвреживание угрозы. Быстрое, эффективное и безжалостное. Гора рухнул на пол, как мешок с костями, без сознания. В подвале воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, ровным дыханием Мейсона. Он стоял над поверженным телом, его стеклянный взгляд был устремлен в никуда. Казалось, он не понимал, что только что произошло. И тут, словно по сигналу, «оно» отпустило его. Мейсон моргнул, поморщился от боли в голове, и его взгляд снова стал осознанным. Он посмотрел на лежащего Гору, на свою окровавленную руку, на окружающих его испуганные лица. В его глазах читалось чистое, неподдельное недоумение. Он словно только что очнулся ото сна. Влад Харитонов, наблюдавший за всем с пристальным интересом, медленно улыбнулся. Его эксперимент дал результат. Оружие работало. Оно было смертоносным. И оно не контролировалось тем, в ком было заключено. Хэйхати смотрел на Мейсона, и лед сжимал его сердце. Он понял, что в их хрупком альянсе появился не просто союзник. Появилась бомба с часовым механизмом. И они все сидели на ней. Тишина в подвале медленно сменилась приглушенным гулом. Заключенные расходились, бросая на Мейсона странные взгляды — смесь страха и уважения. Охранники оттащили бесчувственное тело ГорЫ, и Влад Харитонов, бросив на Мейсона последний оценивающий взгляд, скрылся в темноте коридора. Мейсон стоял, опершись о закопченную стену, пытаясь отдышаться. Адреналин отступал, сменяясь волной тошноты и пульсирующей боли в голове. Он смотрел на свои окровавленные костяшки, потом на то место, где только что лежал Гора. «Черт... — прошептал он, обращаясь к Беннетту, который осторожно подошел к нему. — Что... что это было, Беннетт? Я его... я его не помню». Журналист нервно поправил очки. Его аналитический ум уже складывал факты в ужасающую картину. «Ты его нокаутировал,Алекс. Три удара. Быстрее, чем я успел моргнуть. Это было... не похоже на тебя». «Не похоже? Что ты имеешь в виду?» — Мейсон с трудом ловил мысль. Воспоминания о драке были смазанными, как плохая фотография. Он помнил удар, боль, а потом... пустоту. И уже ГорУ на полу. «Я имею в виду, что это выглядело... механически, — тихо сказал Беннетт, оглядываясь, не подслушивает ли кто. — Как будто ты был на автопилоте. Ты не дрался. Ты... обезвреживал. Как солдат, выполняющий программу». Мейсон закрыл глаза, пытаясь выловить из тьмы хоть что-то. И снова — обрывки. Лаборатория. Немец, Штайнер, его холодные глаза за стеклами очков. И голос... настойчивый, вкрадчивый, вбивающий что-то в его сознание. «Штайнер... — выдохнул Мейсон. — Этот фашистский ублюдок... Он что-то со мной сделал. Что-то вколол... или...» Он не договорил, по телу пробежала дрожь, не от холода, а от осознания, что его собственный разум стал полем битвы, на котором он был пешкой. Он посмотрел на Беннетта, и в его глазах, помимо привычной ярости, появилось новое, леденящее чувство — страх перед самим собой. «Я не просто хочу сбежать отсюда,Беннетт. Я должен... я должен выяснить, что он со мной сделал. Я должен найти этого Штайнера и вырвать у него правду. Или... — он сжал кулаки, — ...или я стану тем, кого они хотят из меня сделать. Оружием. И тогда... тогда я не знаю, кого я убью следующим». В его голосе звучала такая отчаянная решимость, что Беннетт понял — это уже не просто план побега. Это стало личным квестом Мейсона. Квестом за его собственную душу. «Мы выясним, Алекс, — тихо пообещал Беннетт. — Мы выберемся отсюда, и мы найдем ответы. Я помогу тебе». Но в глубине души журналист сомневался. Ответы, которые они искали, могли оказаться страшнее любого воркутинского ада. Ведь что может быть ужаснее, чем узнать, что твои собственные мысли, твои поступки — не твои, а результат чужого, враждебного вмешательства? *** Пока Мейсон боролся с призраками в собственной голове, а Беннетт пытался осмыслить масштабы чудовищного эксперимента, в лагере зрели и другие семена недовольства. История, рассказанная Резновым о предательстве под Сталинградом, не просто тронула сердца — она нашла отклик в тех, кто и сам вкусил горький хлеб несправедливости. Резнов, как опытный тактик, не просто ждал — он вербовал. Он шептался у промерзших бараков, обменивался многозначительными взглядами во время работ на лесоповале, прощупывал почву. Он искал не просто сильных — он искал обиженных системой, тех, кому терять было нечего, кроме своих цепей. И однажды вечером, когда Резнов в одиночку чистил от снега дорожку к уборной, к нему приблизилась массивная тень. Это был Сергей, по кличке «Сибиряк». Заключенный под два метра ростом, с грудью, как кузнечный мех, и руками, которые сами по себе могли сойти за холодное оружие. Он был из тех, кого система перемолола, но не смогла сломать. Осудили его по сфабрикованному делу за «антисоветскую пропаганду», а по сути — за то, что он в пьяной драке заступился за товарища и сломал челюсть сыну местного чиновника. Сергей молча встал рядом, взяв запасную лопату, и принялся молча и методично сгребать снег. Работали несколько минут в тишине, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием и скрипом снега. «Слушай, старик, — наконец, хриплым басом проговорил Сергей, не глядя на Резнова. — Про твоего друга... Петренко. Слышал историю. Мерзавцы они, Драгович с Кравченко. Таких бы на кол». Резнов лишь кивнул, продолжая работать. «У меня тоже друг был, — продолжил Сибиряк. — На лесоповале. Бревно на него упало. А начальник участка, сволочь, даже скорую вызывать не стал — мол, все равно помрет, бумаги потом лишние. Так и сдох Иван у меня на руках. А этому ублюдку — премию дали за перевыполнение плана». Он с силой воткнул лопату в сугроб и повернулся к Резнову. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, горели холодным огнем. «Говорят, ты тут кое-что замышляешь. Про побег. Дерзко. Глупо. Но... — он огляделся по сторонам. — Если дело такое, если против этой мрази, что нами правит... то я с вами. Мои руки пригодятся. И я знаю других, кто не побоится. Не всех, конечно. Но проверенных». Резнов внимательно посмотрел на него. Он видел не просто груду мышц. Он видел ту же непокоренную сталь, что была и в нем, и в Мейсоне, пусть и закаленную в иных испытаниях. Сергей был не тем, кого можно подкустить или запугать. Он был тем, кого можно было направить. «Риск велик, — тихо сказал Резнов. — Шансы ничтожны. Кто-то умрет. Возможно, все». Сергей усмехнулся, обнажив щербатые от недостатка витаминов зубы. «А мы тут разве живем,старик? Мы тут доживаем. Я лучше умру с лопатой в руках, пробиваясь сквозь этот чертов забор, чем сдохну тут от пневмонии или от плети какого-нибудня уродца вроде Харитонова. Считай, я уже в деле». Он протянул Резнову свою могучую, покрытую шрамами и мозолями ладонь. Резнов, не колеблясь, пожал ее. Рукопожатие было крепким, как стальные тиски. Так цепь заговорщиков обрела новое, мощное звено. Вернувшись в камеру, Резнов молча кивнул Хэйхати и Мейсону. Один короткий кивок, но он говорил больше слов. Их маленькая группа росла. План, который еще вчера казался безумной фантазией, понемногу начинал обрастать плотью и кровью. И кровь эта была готова пролиться за шанс на свободу и, для некоторых, за отмщение.