Осколки реальности

Морозным утром, когда заключенные были загнаны в свои камеры на поверку, по главному коридору тюрьмы разнеслись непривычные звуки — легкий, задорный смех и стук каблучков. Это было настолько чужеродно для места, пропитанного болью и отчаянием, что даже самые отрешенные зеки подняли головы. Начальник тюрьмы, Виктор Харитонов, в своем парадном мундире, совершал «экскурсию» для своей новой пассии — Кати. Девушка лет двадцати пяти, с ярко накрашенными губами и дорогой, но безвкусной шубкой, через которую она брезгливо переступала, словно боялась испачкаться. Она хихикала, цепляясь за рукав Виктора, и громко спрашивала: «Витя, а это что за зверушки? Политические?» Рядом, с каменным лицом, шел Влад. Его обязанность была — обеспечивать безопасность, но по его сжатым челюстям и холодному взгляду было видно, насколько он презирает это шоу. А чуть поодаль, словно пытаясь дистанцироваться от всей этой вакханалии, шла Кристина, младшая сестра Влада. Она была полной противоположностью Кате. Скромно одетая, с серьезным, умным лицом, она не смотрела на заключенных как на экспонаты в зоопарке. Ее взгляд был скорее печальным и изучающим. Это был не ее первый визит; иногда она привозила передачи для «политических» — старые книги, теплые вещи, лекарства, рискуя навлечь на себя гнев брата. Когда процессия приблизилась к камере, где сидели Резнов и его товарищи, Катя, увидев их изможденные лица, фыркнула: «Боже, какие рожи! Настоящие бандиты!» Влад ничего не сказал, лишь бросил на обитателей камеры предупреждающий взгляд. Но его сестра, Кристина, тихо ответила: «Не все они бандиты, Катя. Многие просто оказались не в то время и не в том месте». Резнов, сидевший на нарах, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Кристины. Между ними промелькнуло нечто, похожее на понимание. Она единственная из всей семьи Харитоновых, кто видел в них людей. Однажды она тайком передала ему буклет с стихами Есенина, который он просил. Он лишь едва заметно кивнул ей в знак благодарности. Затем его взгляд, тяжелый и полный нескрываемого презрения, перешел на Катю. Он смотрел на нее так, словно она была не женщиной, а неким омерзительным насекомым, ползающим по грязи. В его мире, где ценились честь, долг и жертва, подобные существа, живущие за счет чужой боли и разложения, были хуже любого охранника. Охранник — это враг, его можно ненавидеть. Таких, как Катя, можно только презирать. «Смотри-ка, Витя, этот старый что-то бубнит!» — фыркнула Катя, заметив его взгляд. Виктор Харитонов злобно усмехнулся. «Не обращай внимания, котенок. Это Резнов. Местный сумасшедший. Воображает себя героем войны». Группа двинулась дальше, ее смех затих вдали. В камере снова воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрежетом зубами Тхэгена. «Ненавижу их, — прошипел он. — Всех». Резнов медленно покачал головой, его взгляд был все еще прикован к пустому doorway. «Не всех,мальчик. Девушка... Кристина... она другая. У нее есть совесть. А вот та... — он с силой плюнул на пол, — ...та и ей подобные — это гниль, что разъедает страну изнутри. И когда придет время, мы вычистим и эту гниль тоже». Этот визит стал для них не просто унижением. Он стал еще одним напоминанием, за что они борются. Не только против тюремных стен, но и против системы, которая порождает таких, как Виктор и Катя, и мириады мелких подлостей, что позволяют этой системе существовать. И в этой борьбе даже такой маленький луч, как Кристина, давал слабую, но надежду. *** Дождь за окном снова усилился, застилая Токио серой, струящейся пеленой. Дзин все так же сидел напротив деда, поглощенный его повествованием. История о Воркуте обрастала плотью и кровью, переставая быть сухой хроникой и превращаясь в драму с живыми людьми. «...и среди всей этой грязи и подлости, — голос Хэйхати, прервавшись, снова обрел силу, — иногда встречались странные искры. Вспомнил я, пока рассказывал. Та экскурсия того ублюдка Виктора...» Он с легким презрением ткнул пальцем в сторону невидимого образа. «Шел по коридору,наряженный павлом, со своей потаскушкой. Катька, кажется. Глядела на нас, как на диких зверей в клетке. А рядом Влад, его сын, — холодная, расчетливая змея. Оба — порождения этой системы, ее идеальные продукты». Дзин молчал, давая деду выговориться. Он видел, как те воспоминания, будто живые, проступают на его лице. «Но была с ними и другая, — Хэйхати покачал головой, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Девчушка. Сестра Влада, Кристина. Совсем юная, с умными, печальными глазами. Она не смотрела на нас свысока. Она... видела. Понимала. Иногда книги передавала, лекарства. Рисковала, дурочка, ведь ее отец и брат были не тем народом, что прощает слабости». Он тяжело вздохнул. «В аду,даже созданном людьми, иногда встречаются ангелы. Глупые, обреченные, но ангелы. Она была одним из них. И это, возможно, было самым страшным — видеть, что даже в самом сердце тьмы есть место чему-то чистому, что обречено быть растоптанным. Это напоминало нам, что мы боремся не просто за свою шкуру. Мы боремся и за то, чтобы у таких, как она, был шанс на другую жизнь. Без этого... вся наша борьба теряла смысл, превращаясь в простое животное выживание». Хэйхати посмотрел на Дзина, и его взгляд снова стал острым, как бритва, возвращаясь из прошлого в настоящее. «Запомни это,Дзин. Враги редко бывают абсолютным злом. Среди них могут быть свои Кристины. А союзники — как тот сумасшедший Резнов или одержимый Мейсон — редко бывают абсолютным добром. Война, которую тебе предстоит вести, будет именно такой. Грязной. Неудобной. Где придется заключать союзы с одними монстрами против других, и где единственным моральным компасом будет твое собственное чувство цели. И цель Мисима — выжить и стать сильнее. Все остальное — сантименты». Дзин кивнул, усваивая урок. Прошлое его деда было не просто сборником героических баек. Это был учебник по выживанию в мире, где границы между добром и злом стерты, и где сила заключается не только в мускулах или технологиях, но и в умении видеть эти тонкие, почти невидимые нити, связывающие людей. И в понимании, что даже в ледяном аду Воркуты можно было найти то, за что стоило бороться. Дзин слушал, завороженный. История обрастала мрачными деталями, и каждый новый виток был страшнее предыдущего. Хэйхати, выдержав паузу, продолжил, его голос стал ещё более мрачным, как будто он сам не хотел вспоминать то, о чём сейчас расскажет. «То, что было с Мейсоном после того боя — цветочками. Настоящий кошмар начался позже. Его снова вызвали. И на этот раз он не возвращался две недели. Месяц. Полтора... Почти два месяца его не было в камере». Старик замолчал, в его глазах отразилась тень того давнего беспокойства. «Резнов сходил с ума.Он был уверен, что они убили Мейсона. Беннетт пытался что-то выведать через своих тайных знакомых среди охранников, но те лишь отмалчивались. Тхэген злился. А я... я наблюдал. И ждал. Потому что понимал — если они его убьют, это будет слишком просто. То, что они с ним делали, было куда тоньше и страшнее». «И вот однажды дверь открылась, и его втолкнули внутрь. Это была тень того Мейсона, которого мы знали. Он был до костей истощён, кожа серого цвета, глаза ввалились и смотрели в никуда. Он не реагировал на вопросы, не ел, пока Резнов буквально силой не кормил его. Он просто сидел на нарах, обхватив голову руками, и тихо бормотал что-то себе под нос». Хэйхати медленно выдохнул, прежде чем произнести самую страшную часть. «По ночам он кричал.Не от страха, а от ярости и отчаяния. Он просыпался в холодном поту и рассказывал обрывки. Обрывки, от которых кровь стыла в жилах». «Он говорил, что был не в лагере. Он был... в других местах. В разрушенных городах, которые ему были незнакомы. Он помнил, как стрелял. Не на тренировке. В людей. Он помнил лица — чужие, полные ужаса. Он говорил, что был с другими русскими. Не солдатами, а... агентами. Хладнокровными, профессиональными. И они отдавали ему приказы, а он их выполнял. Механически. Как в том бою с Горой, но уже с оружием в руках». «Самое ужасное было то, что он помнил, как кого-то убил. Не в драке. Не в бою. А целенаправленно. Какую-то важную цель. Он не помнил имени, не помнил лица — только ощущение выстрела, падение тела и ледяной, безразличный голос одного из этих агентов: «Задание выполнено»». «Он был их орудием, Дзин. Оружием, которое думало, что оно — человек. Они стирали его память, но чувство вины, ужас от содеянного — это просачивалось сквозь их промывку мозгов. Он возвращался к нам не просто с провалами в памяти. Он возвращался с призраками на плечах. С призраками людей, которых его руки, его разум убили по воле Драговича и Штайнера». Хэйхати посмотрел на Дзина, и в его взгляде была вся тяжесть прожитых лет и ужасов, которые он видел. «В тот день я понял окончательно.Мы должны были бежать не только ради свободы. Мы должны были бежать, чтобы остановить это. Чтобы вернуть Мейсону его разум и его душу. И чтобы уничтожить тех, кто способен на такое. Потому что если бы они смогли превратить в оружие такого, как Мейсон... то кого угодно они могли бы сломать и использовать. Целые народы. Целые страны. Война, о которой я тебе говорю, Дзин... она уже давно идёт. Просто ведётся она не на полях сражений, а здесь, — он ткнул пальцем себе в висок. — И мы, сами того не зная, можем быть всего лишь пешками в чужой игре. Как Мейсон тогда».