Осколки реальности

Дождь за окном наконец стих, оставив после себя лишь мокрый блеск ночного Токио. Дзин не сводил глаз с деда. История обрастала деталями, и он начинал понимать, что закалка Мисима родилась не в роскошных додзё, а в промерзших насквозь бараках. «План, как и предсказывал Резнов, растянулся, — продолжил Хэйхати, его взгляд снова утратил фокус, устремляясь в прошлое. — Месяцы превращались в год, а затем и в другой. Но это не было пассивным ожиданием. Это была подготовка. Каждый день мы закаляли не только дух, но и тела, превращая нашу камеру в подпольную академию выживания и смерти». Он с легкой усмешкой посмотрел на свои руки. «Мейсон...с ним было интересно наблюдать. В обычные дни он постепенно возвращался к себе — тому упрямому, яростному солдату, которого я встретил в первый день. Он ненавидел Харитоновых, доверял Резнову и с подозрением относился ко мне. Но стоило ему выйти на тот проклятый ринг...» Хэйхати сделал паузу, и в воздухе повисло напряжение тех давних боев. «...и в нем просыпалось нечто другое.Холодное, безжалостное, идеальное в своей смертоносной эффективности. Это было похоже на то, как если бы у одного тела было два пилота: один — человек, другой — машина для убийства. И мы все понимали, что на свободе нам может понадобиться именно второй». «Но одним Мейсоном наш арсенал не ограничивался, — продолжил старик. — Резнов, как настоящий командир, вербовал людей. И самым ценным его приобретением стал тот здоровяк, Сергей. Прирожденный боец, сильный, как бык, но его стиль был грубым, неотточенным. Он полагался на массу и ярость». Здесь на лице Хэйхати впервые за вечер появилось нечто, отдаленно напоминающее профессиональную гордость. «Он стал своего рода телохранителем Резнова.И однажды я увидел, как он в очередной раз полагается только на свою грубую силу, и понял — в настоящем бою этого будет мало. Против вооруженных охранников его ярости не хватит». «И ты обучил его?» — уточнил Дзин, уже представляя себе эту невероятную картину: его дед, будущий император боевых искусств, преподающий уроки в советском концлагере. «Обучил? Нет. Я его перековал, — поправил Хэйхати. — Я показал ему, что сила — это не только в мышцах. Это в концентрации. В точности. В умении направить энергию всего тела в одну точку. Я научил его основам карате Мисима-рю. Не всем секретам, конечно. Но достаточно, чтобы его удары стали не просто сильными, а сокрушительными. Чтобы его блоки стали стальной стеной. Он был прилежным учеником. Грубым, но способным. Он понял главное: сила, помноженная на технику, способна сокрушить любого врага». «И это сработало? Заключенные переходили на вашу сторону?» «Мало-помалу. Видя нашу сплоченность, нашу готовность драться не только за себя, но и за других, видя, как даже такой зверь, как Сергей, учится дисциплине... к нам начинали прислушиваться. Мы становились не просто группой заключенных. Мы становились ядром сопротивления. Маленькой армией в сердце вражеской территории. И каждый новый день заточения лишь закалял сталь нашего будущего мятежа». Хэйхати умолк, давая внуку осознать масштаб замысла. Это был не просто побег. Это было создание боевой единицы из ничего, из грязи, голода и отчаяния. И он, Хэйхати Мисима, был одним из ее главных кузнецов. *** Влад Харитонов, как и его отец, питал слабость к психологическим пыткам. Ему было мало физического насилия; он наслаждался, сталкивая лбами тех, в ком видел зародыш сопротивления. И его зоркий глаз подметил странную, натянутую лояльность, возникшую между молчаливым корейцем и непредсказуемым американцем. «Вечером, особый бой!» — его голос прорезал ледяной воздух подвала. «Две собаки, которые виляют хвостами друг перед другом! Мейсон против Тхэгена! Посмотрим, насколько крепка ваша дружба!» В камере повисла тяжелая тишина. Резнов сжал кулаки. Беннетт побледнел. Хэйхати, обычно бесстрастный, почувствовал холодную волну беспокойства. Он видел, как Тхэген вырос в глазах Мейсона, стал для него чем-то вроде младшего, яростного брата. И он видел того монстра, что просыпался в Мейсоне на ринге. «Парнишка силен, — тихо сказал Хэйхати Резнову, — но Мейсон... он другой. Если в нем проснется оно, он может убить его, даже не осознав этого». Тхэген же был бледен, но решим. Он готов был драться. Когда их вытолкнули на импровизированный ринг, их взгляды встретились. И в глазах Мейсона Тхэген не увидел ни ярости, ни пустоты. Он увидел ясность и тяжелое решение. Перед самым началом боя, пока Влад оглашал «правила», Мейсон шепнул так, чтобы слышал только кореец: «Бей сильно. В челюсть. Я не уйду с дороги». Тхэген не понял, но кивнул. Бой начался. Мейсон двигался вяло, его удары были заметно слабее обычного. Он не использовал свою фирменную скорость, не пытался войти в клинч. Он лишь парировал атаки Тхэгена, подставляясь под его удары. Зрители, жаждавшие крови, начали роптать. «Давай же, американец! Проснись!» — орал кто-то. Влад Харитонов хмурился. Он чувствовал неладное. Это был не тот Мейсон, что разделался с Горой. Это была пародия. И тогда Тхэген, видя открытие, сделал то, о чем его просили. Он вложил в удар всю свою боль, всю свою ярость, всю силу, которую он оттачивал все эти месяцы. Мощный, размашистый хук правой. Мейсон видел удар. Он мог бы уклониться. Он мог бы блокировать. Но он остался на месте. Удар пришелся точно в челюсть. Глухой, костный звук эхом разнесся по подвалу. Мейсон отлетел назад, ударился о стену и осел на пол, без сознания. Он не шевелился. Тишина. Победа Тхэгена была настолько быстрой и неожиданной, что никто не мог в нее поверить. Влад Харитонов медленно спустился на арену. Он смотрел на лежащего Мейсона, потом на Тхэгена, чье лицо выражало не триумф, а шок и недоумение. «Ну что ж...— протянул Влад с ледяной издёвкой. — Поздравляю, кореец. Оказывается, ты сильнее, чем мы думали». Но его глаза говорили об обратном. Они с подозрением скользнули по лицу Мейсона. Он подошел ближе и с силой плюнул ему в лицо. Тело Мейсона не дрогнуло. Ни малейшей реакции. Идеально сыгранный нокаут. «Унести эту груду дерьма, — брезгливо бросил Влад охранникам. — И присмотреть за ним. Мне что-то не нравится эта... комедия». Он чувствовал подвох. Чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Мейсон не мог проиграть так просто. Значит, он слился. Намеренно. Но зачем? Чтобы не причинить вреда корейцу? Чтобы скрыть свои истинные способности? Это означало, что у американца был какой-то контроль над своим безумием. И это делало его в тысячу раз опаснее. Когда Мейсона принесли в камеру и он пришел в себя, первое, что он увидел, был взгляд Хэйхати. В нем не было благодарности. Был холодный, оценивающий расчет. Старик понял все. Мейсон не просто спас Тхэгена. Он сделал нечто более важное — он обманул Харитонова. И в этой войне, которую они вели, такая хитрость ценилась куда выше грубой силы.