Осколки реальности

2015 год. Токио. «И вот настал тот день, — голос Хэйхати стал тише, но каждое слово било как молот. — 1963-й. Лед тронулся. Влад Харитонов, почуяв неладное, но не понимая его масштабов, решил нанести решающий психологический удар. Он объявил бой, который должен был разорвать наше ядро на части. Резнов против Мейсона». Хэйхати закрыл глаза, и перед ним снова возник тот день, пропитанный запахом крови, дыма и свободы. *** 1963 год. Воркута. Подвал был забит до отказа. Охрана с автоматами Калашникова стояла по периметру, чувствуя нездоровое, электрическое напряжение в воздухе. Влад Харитонов, с холодной улыбкой, наблюдал из своего «ложа». В центре стояли двое. Виктор Резнов, его глаза горели огнем десятилетней ненависти, и Алекс Мейсон, сжавший кулаки, его взгляд был ясен и полон решимости. Они должны были сделать вид. Изобразить ярость. Но оба знали — это последний бой в этих стенах. «Начинаем!» — крикнул Влад. И в этот самый миг, как по сигналу, все и началось. Сергей, тот самый «здоровяк», обученный Хэйхати, не стал ждать. С рыком, в котором была вся его накопленная ярость, он рванулся к ближайшему охраннику. Но план рухнул в первую же секунду. Охранник, нервный и напуганный общей атмосферой, не стал разбираться. Длинная очередь из автомата прошила могучее тело Сергея. Он рухнул на колени, успев посмотреть в сторону Резнова, и замертво упал лицом в грязь. Их первый и самый мощный таран был уничтожен в одно мгновение. Этот выстрел стал искрой в пороховой бочке. Подвал взорвался. Десятки заключенных, которых Резнов и его люди долго вербовали, с криками бросились на охрану. Началась не драка, не бой — началась бойня. Мейсон, забыв про условности, первым делом обрушился на охрану рядом с Резновым. Его движения были быстрыми и смертоносными — он ломал руки, держащие оружие, бил на поражение, подбирал сброшенные автоматы. Хэйхати, действуя с катающейся точностью, не тратил движений. Каждый удар его руки или ноги был призван обезвредить или убить. Он видел, как падают знакомые лица, слышал предсмертные хрипы, но его разум был холоден. Это была цена. Тхэген, яростный как всегда, дрался как демон, используя все, чему научился у своего погибшего учителя и у Хэйхати. Он был воплощением мести за Бэк Ду Сана и теперь — за Сергея. Резнов, с криком «За Дмитрия!», пробивался к главной цели — Владу Харитонову. Тот, поняв, что ситуация вышла из-под контроля, с пистолетом в руке пытался отступить к выходу. «Бежим! К воротам! К поезду!» — орал Резнов, его голос ревел над грохотом выстрелов и криками. Группа прорыва — Мейсон, Хэйхати, Резнов, Тхэген и еще несколько человек — вырвалась из подвала во внутренний двор. Хаос был абсолютным. Сирены выли, охранники на вышках открыли беспорядочный огонь. Расплата Влад Харитонов, отстреливаясь, пытался скрыться в административном здании. Но Резнов был неумолим. Он настиг его в дверном проеме. Влад обернулся, поднял пистолет, но Резнов был быстрее. Он выбил оружие у него из рук и вонзил ему в горло заточенную металлическую пластину — ту самую, что годами прятал в своей телогрейке. «Это от всех, кого ты сгноил здесь, мразь», — прохрипел Резнов, глядя, как жизнь покидает глаза его мучителя. «К вертолетной площадке!» — кто-то крикнул. Они увидели, как Виктор Харитонов, начальник тюрьмы, в панике бежит к Ми-8, лопасти которого только начинали раскручиваться. Беглецы открыли по вертолету шквальный огонь из отобранных автоматов. Пули звонко стучали по бронестеклу и корпусу. Пилот, видя это, в панике попытался взлететь, но не рассчитал. Одна из лопастей зацепилась за антенну, и вертолет, жалко накренившись, рухнул на землю, взорвавшись ослепительным огненным шаром. Виктор Харитонов разделил участь своего сына. Цена свободы Дорога к свободе была вымощена трупами. Из их первоначальной группы остались лишь четверо: Мейсон, Хэйхати, Резнов и Тхэген. Впереди виднелись железнодорожные пути и медленно набирающий ход товарный поезд. «Поезд! Бежим!» — закричал Мейсон. Они побежали, отстреливаясь от догоняющих охранников. Пули свистели вокруг. Они были уже у самых вагонов. И тут появилась машина — УАЗик с пулеметом. Он мчался по параллельной колее, ведя по ним шквальный огонь. Резнов, увидев это, рывком развернулся. « Бегите!Я его задержу!» «Нет!» — крикнул Мейсон, но было поздно. Резнов бросился под колеса, стреляя в лобовое стекло. УАЗик резко дернулся, сбил его, перевернулся через капот и, кувыркаясь несколько раз, врезался в вагон с грохотом. Пламя охватило обе машины. Мейсон, Хэйхати, Беннет и Тхэген, используя эту секундную передышку, из последних сил прыгнули на подножку уходящего поезда. Они висели, цепляясь за холодный металл, глядя на то, как пожар на путях медленно удаляется. Хэйхати оглянулся на горящую груду металла, под которой остались тело Резнова и его последний подвиг. Он почувствовал не боль, не печаль, а холодное, безразличное уважение воина к воину. Резнов достиг своей цели. Он отомстил. И он купил им свободу ценой своей жизни. «Он погиб», — констатировал Хэйхати, его голос был ровным, но в нем читалась тяжесть потери не друга, но ценного союзника. Поезд набирал скорость, увозя их из ада. Воркута оставалась позади, пылая огнем восстания. Они были свободны. Но трое из них понимали — эта свобода была оплачена кровью десятков, включая кровь того, кто был их сердцем и душой в этом ледяном чистилище. Их путешествие только начиналось, но глава под названием «Воркута» была закрыта навсегда. *** Поезд, уносивший их от пылающих развалин Воркуты, казался не спасением, а новой, холодной и движущейся тюрьмой. Стоя на подножке, цепляясь за обледеневший металл, трое выживших молчали. Грохот колес заглушал все: и выстрелы, и крики, и внутренние демоны. Хэйхати смотрел на удаляющееся зарево и чувствовал не облегчение, а тяжелую, как свинец, уверенность: самое страшное, возможно, было еще впереди. 2015 год. Токио. Дзин наблюдал, как его дед замирает, погруженный в эти горькие воспоминания. История была эпической, но он чувствовал, что это еще не конец. «Дзи-сама,— осторожно начал он, нарушая долгое молчание. — А что стало с ними? С Тхэгеном? И... с Мейсоном?» Хэйхати медленно повернул к нему голову. Казалось, он возвращался из очень далекого путешествия. «Тхэген...— на губах старика на мгновение появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Он был крепким орешком. Мы разделились в первую же ночь. Ему нужно было на восток, а нам — на запад. Он смог добраться до Кореи. Последнее, что я слышал, он открыл свой зал тэквондо где-то в Сеуле. Женился, помогал жене управлять небольшим ресторанчиком. Жил тихо. Никогда больше не искал приключений. Наверное, он был самым мудрым из нас всех. Он нашел свой кусок мира и держался за него. Мы не виделись с тех пор». В его голосе звучала редкая нота почти что одобрения. Затем наступила пауза. Гораздо более долгая и тяжелая. Лицо Хэйхати снова стало непроницаемой маской, но Дзин уловил в его гладах тень чего-то древнего и опасного — сожаления, смешанного с яростью. «А Мейсон...» Имя повисло в воздухе, словно отравленный газ. Хэйхати замолчал, его пальцы сжали подлокотники кресла так, что костяшки побелели. «Мейсона, — наконец выдавил он, и его голос был низким и зловещим, — я должен был убить в том поезде. Это было моей ошибкой. Величайшей ошибкой в долгой жизни, полной ошибок». Дзин замер. Он не ожидал такого. «Почему?Что он сделал?» Но Хэйхати лишь мрачно покачал головой. Он поднялся с кресла, его могучая, даже в старости, фигура заслонила свет от окна. «На сегодня достаточно,Дзин. Усвой уроки Воркуты. Помни о силе союзов. И помни о цене милосердия к тем, кого нельзя отпускать живыми. Иногда монстр, с которым ты идешь плечом к плечу, остается монстром. И однажды он может обратиться против тебя». С этими словами он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Он стоял, глядя на ночной Токио, но видел, должно быть, не огни города, а лицо американского солдата, чью жизнь он когда-то пощадил. И в этой спине, прямой и несгибаемой, Дзин прочитал нерасказанную историю — историю угрозы, которая, возможно, все еще бродила по миру. История Мейсона не закончилась в Воркуте. Для Хэйхати Мисимы она, казалось, была самой страшной из всех его войн, и он уносил ее секрет с собой, оставляя внука в тревожном, гнетущем недоумении. *** Арлингтон, Вирджиния. 1963 год. Сон Фрэнка Вудса был беспокойным. Ему снова снилась Куба. Взрывы, крики, искаженное лицо Мейсона, кричащее что-то, чего он не мог разобрать. Он ворочался, сквозь сон слыша привычные ночные звуки своего дома: скрип половиц, гул холодильника... И новый звук. Тихий, но отчетливый. Шорох в гостиной. Потом — глухой стук бутылки о столешницу на кухне. Вудс мгновенно проснулся. Все его боевые инстинкты, отточенные годами, взвыли тревогой. Взлом. Бесшумно, как тень, он скатился с кровати, рука привычным движением потянулась к кобуре, висящей на спинке стула. Холодная рукоять его пистолета Colt M1911 успокаивающе легла в ладонь. Он крался по коридору, прижимаясь к стене. Сердце колотилось, но разум был холоден. Он подобрался к арке, ведущей на кухню, и медленно, на один глаз, заглянул внутрь. И его мир перевернулся. При тусклом свете уличного фонаря, падавшем через окно, за его кухонным столом сидел человек. Спиной к нему. Высокий, широкоплечий, в грязной, потрепанной армейской куртке, которую Вудс узнал бы из тысячи. В руке у человека болталась почти пустая бутылка его самогона, того самого, что он заботливо настаивал в гараже. Человек откинул голову, допивая остатки, и поставил бутылку на стол с глухим стуком. Вудс не верил своим глазам. Это был бред. Галлюцинация. Он протер глаза кулаком свободной руки, но видение не исчезло. «Алекс?..» — имя сорвалось с его губ шепотом, полным такого неподдельного потрясения, что пистолет в его руке дрогнул. Фигура за столом медленно повернулась. И Вудс увидел лицо. Это было лицо Алекса Мейсона. Но не того Мейсона, которого он знал. Щеки впалые, под глазами — фиолетовые тени жестокого истощения. Но самое страшное были глаза. В них не было радости от встречи, не было облегчения. В них была пустота, прорезанная трещинами чудовищной усталости и чего-то еще... чего-то дикого и неукрощенного, чего Вудс никогда раньше у него не видел. «Привет, Фрэнк, — голос Мейсона был низким, хриплым, как скрежет камней. — Неплохой самогон. Согревает». Вудс опустил пистолет. Он шагнул вперед, все еще не в силах поверить. «Черт возьми...Мейсон? Это... это действительно ты?» Он подошел ближе, его глаза выискивали любую деталь, которая могла бы выдать подделку. Но это был он. Каждый шрам, каждая черточка. «Мы... мы думали, ты мертв. Два года, Алекс! Два года!» Мейсон смотрел на него, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то знакомое — та самая упрямая искра, которую Вудс знал и любил. «Я...был не совсем мертв, — медленно произнес Мейсон. — И не совсем жив. Они... они держали меня в одном месте. Холодном месте». Он посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки и разжал. «Мне нужна твоя помощь,Фрэнк. Они... они вложили что-то мне в голову. Цифры. Имена. Я не могу от них избавиться. И я должен найти их. Я должен найти Драговича... Кравченко... Штайнера...» Вудс, наконец, преодолел оцепенение. Он подошел и схватил Мейсона за плечи, ощущая под тканью куртки кости и железные мышцы. «Черт с ними,с цифрами! Ты жив! Ты вернулся!» — в его голосе прорвалась буря эмоций — облегчение, ярость, радость. — «Все остальное мы решим. Я поклялся, что найду тебя. И я чертовски рад, что мне не пришлось для этого ехать на Кубу». Мейсон слабо улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз. Они снова стали пустыми и отстраненными. «Куба...— он покачал головой. — Это было давно, Фрэнк. Сейчас... сейчас другая война. И она только начинается». Вудс понял, что его друг вернулся не просто из плена. Он вернулся из ада. И он принес этот ад с собой. Но сейчас это не имело значения. Мейсон был жив. И Фрэнк Вудс поклялся, что на этот раз он никуда его не отпустит.