Осколки реальности

1964 год. Вашингтон, округ Колумбия. Год прошел с тех пор, как призрак материализовался на кухне Фрэнка Вудса. Год интенсивных допросов, медицинских осмотров, психологических тестов и бесконечных дебрифингов в стерильных кабинетах ЦРУ в Лэнгли. Алекс Мейсон прошел через все. И что самое удивительное для всех, кроме него самого, — провалов в памяти не было. Никаких цифр, шепчущих в подсознании. Никаких видений ледяного ада или Лиссабонских улиц. Казалось, щит, выстроенный в его сознании Резновым и закаленный собственной волей, держался прочно. Драгович, Кравченко и Штайнер оставались призраками где-то на задворках его разума, не проявляясь в явной форме. Официально он был восстановлен на службе. С понижением в статусе и под пристальным наблюдением, но восстановлен. Он снова был агентом, пусть и на бумажной работе и на легких, проверочных заданиях. Три раза в неделю он пропадал в тренажерном зале. Он не качал мышцы для красоты. Он закалял свое тело, как оружие, которое однажды снова может понадобиться. Движения были отточенными, мощными, но без той пугающей, машинной эффективности, что проявлялась в Воркуте. Это был контроль. Полный и абсолютный. По вечерам, если позволяла работа, он шел в бар. Все тот же «Последний рубеж». Теперь за их столиком сидело трое: Вудс, Боумен и он. Вудс, как и прежде, был душой компании, его громкий смех заглушал музыку. Он тыкал пальцем в грудь Мейсона, рассказывая трем ничего не подозревающим девушкам за соседним столиком небылицы о их «подвигах» в разных уголках мира. Боумен сидел с своей бутылкой пива, изредка вставляя едкие комментарии, но его спокойное присутствие было таким же якорем, как и буйство Вудса. Мейсон оттаивал. Он учился снова улыбаться, не чувствуя за этим улыбки пустоты. Он знакомился с женщинами, вел неглупые беседы, и в его глазах, пусть и с оглядкой, снова появлялась искра жизни. Это была рутина. Спасительная, исцеляющая рутина. Он пил свой виски, слушал Вудса и почти, почти мог поверить, что кошмары остались в прошлом. А тем временем, в Нью-Йорке... Беннетт, вернувшись в свою старую жизнь в «Нью-Йорк Таймс», был другим человеком. Он похудел, повзрослел, а в его глазах появилась глубина, которую не приобрести в кабинетах редакции. Используя свои старые связи и весь свой журналистский талант, он подготовил материал, который потряс мир. Статья вышла под заголовком «АД В ВОРКУТЕ: ВОСПОМИНАНИЯ ВЫЖИВШЕГО». Он подробно, с леденящими душу деталями, описал бесчеловечные условия, жестокость охраны, подпольные бои, организованные Владом Харитоновым, и коррумпированность его отца, Виктора. Он рассказал о восстании, о побеге. Он даже упомянул «японского инженера» и «корейского бойца», не называя имен. Он стал голосом тех, чьи крики застревали в вечной мерзлоте. Но была одна вещь, о которой он умолчал. О «Номеровом проекте». О докторе Штайнере. О том, что они делали с Мейсоном. Эта тайна была слишком опасной. Для мира. И для самого Мейсона. Беннетт дал себе слово унести это в могилу. Его статья была актом правосудия для многих, но молчание об экспериментах — его личной клятвой верности человеку, с которым он делил ад. Так, спустя год, их жизни, казалось, обрели новую форму. Мейсон — солдат, пытающийся вписаться в обычный мир. Беннетт — журналист, принесший правду. Но оба они знали — за фасадом этой нормальности скрывалась тень. Тень Воркуты. И рано или поздно эта тень должна была настигнуть их вновь. *** 1964 год. Штаб-квартира ЦРУ, Лэнгли. Стерильные коридоры главного здания ЦРУ были для Мейсона другим видом тюрьмы. Бетон, сталь, бездушный флуоресцентный свет и постоянное чувство, что за тобой наблюдают. Но после Воркуты он был готов к этому. Здесь, по крайней мере, кормили лучше и не били по лицу без причины. По крайней мере, официально. Его новым куратором, человеком, который держал его на коротком поводке, стал Джейсон Хадсон. Худощавый, с пронзительным взглядом и вечной папкой в руках, Хадсон был продуктом системы — умным, амбициозным и до мозга костей прагматичным. Для Мейсона он был ублюдком, но, как ни странно, ублюдком честным. Он не скрывал своего недоверия, но и не строил козней. Его интересовали результаты, и пока Мейсон их показывал, их отношения оставались... функциональными. «Ваше досье читается как дешевый шпионский роман, Мейсон, — как-то раз сказал Хадсон, вручая ему новое поручение по отслеживанию потенциального перебежчика. — Пропажа на Кубе. Чудесное воскрешение. Побег из самого охраняемого лагеря в СССР. Большинство на вашем месте давно бы сошли с ума или спились». «Я предпочитаю держаться в форме», — парировал Мейсон, его голос был ровным, без эмоций. «Что и видно, — Хадсон бросил взгляд на его досье. — Ваши тесты чисты. Психика стабильна. После такого... хочется спросить, что именно держит вас в таком равновесии». Мейсон ничего не ответил, лишь посмотрел на него. Он видел, как Хадсон иногда задерживал на нем взгляд дольше необходимого, в его глазах мелькало не опознавание, а смутное ощущение дежавю. Лиссабон, — думал Мейсон. Он видел меня там. В капюшоне. Он не узнал, но чувствует. Это была опасная игра, но Мейсон научился играть в нее лучше кого бы то ни было. Он был глыбой. Ничто не должно было выдать бурю, что он скрывал внутри. И Хадсон, великий аналитик, отступал. Он не мог доказать свою догадку. Лицо убийцы из Лиссабона было размытым пятном в его памяти, заслоненным шоком от провала и гибелью подчиненного. А Мейсон перед ним был образцом контроля. Слишком идеальным, возможно. Но пока что — полезным. Сейчас они сидели в кабинете Хадсона. Мейсон только что вернулся с очередного «полевого» задания — по сути, расширенной слежки. Он отчитался коротко, ясно, без лишних деталей. «Адекватная работа, — заключил Хадсон, делая пометку. — Вы быстро восстанавливаете навыки». «Я восстановил их еще год назад, — Мейсон посмотрел на него прямо. — Бумажная работа и слежка за мелкими сошками... это не то, для чего меня готовили. Я готов вернуться к основным заданиям. Настоящим». Хадсон отложил ручку. ««Настоящие»задания требуют абсолютного доверия, Мейсон. А с вашим прошлым... доверие — это товар, который вы должны заслужить. Вы думаете, я не вижу, как вы сжимаете кулаки, когда кто-то заходит сзади? Или как вы оцениваете помещение на предмет угроз, заходя в столовую? Вы не солдат, вернувшийся к нормальной жизни. Вы — гроза, которая пытается играть по правилам. И я пока не уверен, что эти правила вас до конца устраивают». «Они меня не устраивают, — честно признался Мейсон. — Но я их соблюдаю. Потому что у меня есть своя цель. И для нее мне нужны ресурсы ЦРУ». «Драгович и Кравченко? — уточнил Хадсон. — Мы их ищем. Но вы не единственный, кто хочет их найти. Продолжайте в том же духе, оставайтесь чистыми, и, возможно, однажды вы получите свой шанс. Но не сейчас». Мейсон кивнул, встал и вышел из кабинета. Он понимал. Ему нужна была не просто возможность. Ему нужен был провал. Провал такого масштаба, чтобы ЦРУ было вынуждено бросить в бой своего самого опасного, непредсказуемого агента. И он был готов ждать. Он ждал два года в ледяном аду. Он мог подождать еще немного. *** Мехико, 1964 год. Воздух в пыльном переулке был густым и обжигающе горячим, пах жареным мясом, выхлопными газами и порохом. Двое мужчин в простой, потрёпанной одежде прислонились к стене, заваленной облупившимися афишами. Фрэнк Вудс вытирал окровавленный нож о бедро своих штанов, а Джозеф Боумен перезаряжал пистолет, его глаза безмятежно сканировали концы улицы. «Ну и жара, — проворчал Вудс, сплевывая пыль. — Черт, а эти ребята драться умели. Не то что те ублюдки в Гаване». Боумен молча кивнул, заткнув пистолет за пояс. За их спинами в полуразрушенном складе лежали тела трех наркобаронов, которые слишком активно начали сотрудничать с одной кубинской разведкой, вызывающей беспокойство у Вашингтона. Задание было выполнено чисто и быстро. «Говорил же, нам нужен был третий, — Вудс вытащил из кармана помятую пачку сигарет, сунул одну в рот и прикурил. — С Мейсоном мы бы управились вдвое быстрее. Помнишь, в Лаосе? Как он прошел через джунгли, словно призрак, и взял в заложники того генерала, пока мы устроили диверсию?» «Помню, — коротко отозвался Боумен. — Но Мейсон сейчас... на карантине». «Карантин! — фыркнул Вудс, выпуская струйку дыма. — Чушь собачья. Они держат его на поводке, как опасную собаку. А тем временем всякая шваль по всему миру почуяла свободу. С Мейсоном мы могли бы браться за дела посерьезнее. Не вот это вот... — он мотнул головой в сторону склада, — ...мусор выносить». Он глубоко затянулся, и его взгляд стал серьезным. «С ним в команде мы были не просто группой,Джо. Мы были... черт, не знаю, братством. Он — наш таран. Ты — наши глаза и уши. А я... — он осклабился, — я тот, кто создает адский шум, пока они работают. Идеальное сочетание». Боумен молча согласился. Он не был столь словоохотливым, как Вудс, но чувствовал то же самое. С Мейсоном они были целым. Без него — всего лишь эффективной, но неполной командой. «Ходят слухи, что у него новый куратор, — сказал Боумен, сменив тему. — Какой-то Хадсон. Говорят, жесткий тип». «Надеюсь, он не станет ему мозги компостом загружать, — проворчал Вудс. — Мейсону нужна полевая работа, а не бумажная волокита. Ему нужно выпустить пар, почувствовать вкус настоящего дела. Чтобы он вспомнил, кто он такой». Он отшвырнул окурок. «Ладно,пора отчитываться. Но я тебе говорю, Джо, как только они снимут с него этот дурацкий карантин, мы заберем его обратно. Наша тройка должна воссоединиться. Мир стал слишком скучным местом без нашего личного урагана по имени Алекс Мейсон». Боумен в ответ лишь хмыкнул, но в его глазах мелькнуло согласие. Они забрались в свой видавший виды джип, оставив позади пыльный переулок и тишину, которая пришла на смену недолгой перестрелке. Они выполнили свою работу. Но оба знали — самая важная миссия, возвращение их третьего члена, все еще была впереди.