Осколки реальности

Казахстан, 17 ноября 1964 года. Спустя несколько месяцев образцовой службы, тщательного анализа и, возможно, отчаяния руководства ЦРУ, с Мейсона наконец сняли ограничения. Ему доверили настоящее дело. Не слежку, не ликвидацию мелких шишек, а операцию, способную изменить ход холодной войны. Задача была дерзкой до безумия: проникнуть на космодром Байконур, сердце советской космической и ракетной программы. Цели: уничтожить готовящиеся к испытаниям новые баллистические ракеты, спасти захваченного агента ЦРУ Грега Уивера, который обладал критически важными данными, и, что было личным приоритетом для Мейсона, ликвидировать Никиту Драговича и Льва Кравченко. Оперативная группа «Серп» была сформирована из лучших: · Алекс Мейсон — тактический лидер и главный исполнитель. Его знание русского языка и менталитета, выстраданное в Воркуте, делало его незаменимым. · Фрэнк Вудс — штурмовик и подрывник. Его ярость и надежность были тем тараном, что должен был проложить им путь. · Джозеф Боумен — снайпер и разведчик. Его хладнокровие и меткость должны были прикрывать группу с дальних дистанций. · Терренс Брукс — специалист по связи и взлому. Его задачей было отключить системы охраны и обеспечить канал для эвакуации. Бескрайние казахские степи встретили их ледяным ветром. Они высадились с низко летящего транспортника в полной темноте и несколько километров шли пешком к периметру космодрома. «Ничего себе, видали? — Вудс, припав к биноклю, свистнул. — Целый город в степи. И все это охраняется лучше, чем Пентагон». «Значит, будем пробираться тихо, — отозвался Мейсон, его голос был ровным, но внутри все закипало. Где-то там были они. Драгович. Кравченко. Призраки из его кошмаров, наконец-то обретшие плоть. — Брукс, как с забором?» «Под напряжением, датчики движения каждые пятьдесят метров, — доложил Брукс, изучая оборудование. — Но я нашел слабое место. Старая канализационная система. Данные показывают, что она ведет прямо к техническим тоннелям под стартовыми комплексами». «Идеально, — мрачно ухмыльнулся Вудс. — Опять лезть в дерьмо. Прямо как в Сталинграде». Группа двинулась к точке входа. Мейсон шел первым, его чувства обострены до предела. Каждый шаг, каждый шорох напоминал ему о Воркуте, но теперь он был не бесправным заключенным, а хищником, пришедшим в логово к своим обидчикам. Он сжал рукоять своего М16. Сегодня он получит ответы. Или сотрет с лица земли тех, кто их скрывает. Операция «Серп» начала раскручиваться с пугающей скоростью. Используя данные Брукса, группа проникла через заброшенные канализационные туннели, пахнущие ржавчиной и столетиями забвения. Им повстречался патруль из двух охранников. Стремительная и беззвучная работа Мейсона и Вудса оставила двоих солдат в форме ВС СССР бездыханными в темноте. «Переодеваемся, — скомандовал Мейсон, уже стаскивая с одного из тел куртку. — Дальше — только под прикрытием». Облачившись в форму врага, они почувствовали призрачное, но знакомое Мейсону ощущение — маскировка стала его второй кожей в Воркуте. Теперь, под прикрытием, они могли двигаться почти открыто. «Первая цель — Уивер, — голос Мейсона не допускал возражений. — Он знает расположение ракет и, возможно, где находятся Драгович и Кравченко. Без него мы слепые». Вудс хотел возразить, что главная цель — ракеты, но взглянув в глаза Мейсона, увидел в них ту самую стальную решимость, которую помнил со времен Кубы. Он кивнул: «Ладно. Веди». Тем временем, на крыше одного из административных зданий... Грег Уивер, его лицо было избито до неузнаваемости, сидел на коленях, его руки были скручены за спиной. Перед ним, тяжело дыша, как разъяренный бык, стоял Лев Кравченко. Рядом, с холодным, отстраненным видом, наблюдал Никита Драгович. «Ты крепкий, американский свинья, — просипел Кравченко, его акцент резал слух. — Но все ломаются. Просто нужен правильный подход». Уивер, пытаясь сохранить остатки достоинства, плюнул ему в лицо кровавой слюной. «Можешь... идти к черту». Ярость, всегда кипящая в Кравченко близко к поверхности, вырвалась наружу. Он не стал бить его снова. Его методы были проще и ужаснее. Он схватил Уивера за волосы, отклонив его голову назад. «Ты смотришь на мир своими шпионскими глазами, да? — рычал он. — Видишь то, что не должен. Давай я помогу тебе... сузить кругозор». Из кармана он молниеносно извлек боевой нож. Уивер успел издать короткий, подавленный крик, прежде чем лезвие вошло ему в левый глаз. Агония была неописуемой. Крик, который сорвался с его губ, был скорее животным, чем человеческим. Кравченко, с отвратительным хрустом, довел дело до конца, лишив пленника глаза. «Теперь, — Кравченко вытер окровавленный нож о штаны Уивера, который бился в конвульсиях на бетоне, — может быть, твой правый глаз поможет тебе увидеть, на чьей стороне сила». Драгович, наблюдая за этим с ледяным спокойствием, наконец заговорил: «Довольно, Лев. Он нам больше не нужен. Оставь его истекать. Пора готовиться к запуску». Они ушли, оставив Уивера в луже его собственной крови и невыносимой боли, его единственный оставшийся глаз закатился от шока. Именно в этот момент Мейсон, Вудс и Боумен, услышав душераздирающий крик, ворвались на крышу. Первое, что они увидели, — это окровавленную, дергающуюся фигуру их товарища. «Грег! Черт возьми!» — Вудс бросился к нему, пытаясь оказать первую помощь. Мейсон же стоял, сжимая автомат так, что пальцы побелели. Он смотрел на окровавленный нож, валявшийся рядом, на пустую глазницу Уивера. Он не видел Кравченко, но чувствовал его присутствие. Чувствовал его почерк. Ту же жестокость, то же наслаждение чужими страданиями. «Они здесь, — тихо, но с такой ненавистью, что воздух вокруг, казалось, застыл, произнес Мейсон. — Кравченко. Он сделал это». Он посмотрел на Вудса, который пытался заткнуть рану Уивера бинтом. «Брукс, вызывай эвакуацию для Уивера! Сейчас! Остальные... — его голос стал зловещим и неоспоримым, — ...мы идем на стартовую площадку. Отомстим за Грега. И покончим с этим раз и навсегда». «Мейсон! Смотри!» — голос Вудса был резким, полным ярости. Он протянул бинокль, указывая в сторону главной стартовой площадки. Мейсон схватил бинокль. Его сердце заколотилось, ударяя по ребрам как молот. И тогда он увидел их. Через линзы, сквозь сотни метров запыленного воздуха, фигуры, годами преследовавшие его в кошмарах, обрели плоть. Никита Драгович, его осанка выдает холодную, нечеловеческую уверенность. И Лев Кравченко, его массивная фигура невозмутимо наблюдала за последними приготовлениями к запуску. И что-то щелкнуло. Не цифры. Не голоса. Но знакомое, ужасное ощущение — будто дно его разума внезапно ушло из-под ног. Та же пустота, то же отчуждение, что охватывало его в Воркуте, когда включался «автопилот». Мир вокруг стал немного дальше, цвета — чуть бледнее. Он чувствовал, как его сознание начинает отступать, уступая место чему-то древнему, тренированному и смертоносному. «Они... они здесь...», — прошептал он, и его голос прозвучал чужим. Больше не было времени на планирование. Только на ярость. С криком, в котором была вся его боль, все украденные годы, Мейсон рванулся вперед. Вудс и Боумен, обменявшись одним встревоженным взглядом, бросились за ним. Начался ад. Охрана космодрома, застигнутая врасплох, открыла ураганный огонь. Но остановить то, что пришло, было невозможно. Мейсон двигался как демон. Его атаки были быстрыми, точными и безжалостными. Он не просто стрелял — он уничтожал. Он шел через град пуль, словно не чувствуя их, его единственной целью были две фигуры у ракеты. Вудс и Боумен едва поспевали за ним, прикрывая фланги и подавляя огневые точки. Они видели, как Мейсон в одиночку штурмует укрепленные позиции, и в его глазах горел тот самый нечеловеческий огонь, который они видели лишь мельком в самые отчаянные моменты на Кубе. Но сейчас это было нечто большее. Это была одержимость. Драгович и Кравченко, увидев этот шквал, не стали испытывать судьбу. Пока их люди сдерживали натиск, они быстро сели в бронированный ЗиЛ и с ревом умчались в сторону взлетно-посадочной полосы, где их ждал личный самолет. «Нет! Ублюдки!» — закричал Вудс, выпустив всю обойму в удаляющуюся машину, но безрезультатно. Мейсон, видя их бегство, издал рык чистой ярости. Он развернулся и, словно в отместку, обрушил весь свой гнев на саму ракету. Он и Вудс заложили взрывчатку в критические точки стартового комплекса. «Всем отход!» — крикнул Вудс. Они отступили как раз в тот момент, когда серия оглушительных взрывов разорвала ночную тишину. Огромная ракета, объятая пламенем, рухнула на бок, породив цепную реакцию разрушений. Задача по уничтожению ракет была выполнена. Эвакуационный вертолет, пилотируемый Бруксом, уже ждал их на краю территории. Они влетели в него, едва успев подняться в воздух, когда вторая волна взрывов охватила космодром. И тут, словно по щелчку выключателя, это случившееся «нечто» отпустило Мейсона. Он сидел на полу вертолета, его грудь тяжело вздымалась, он смотрел на свои окровавленные руки. Он пришел в себя. Память о бое была смазанной, обрывочной. Он помнил лица Драговича и Кравченко. Помнил ярость. Помнил взрывы. Но детали, те самые смертоносные моменты, — были туманом. «Черт возьми, Мейсон! Это было жестоко! — Вудс хлопнул его по плечу, его лицо сияло возбуждением. — Ракеты уничтожены! Мы это сделали!» Мейсон медленно кивнул, делая вид, что все в порядке. Он поднял взгляд и встретился с изучающим взглядом Боумена. Тот молча смотрел на него, и в его глазах читалось не одобрение, а тихое беспокойство. «Да, — хрипло сказал Мейсон, отводя взгляд. — Мы... выполнили задание». Но внутри все кричало. Они сбежали. Драгович и Кравченко сбежали. И что-то во мне... что-то сломалось там, наверху, когда я их увидел. Он смотрел на пылающие руины Байконура, но его величайшей битвой была не эта. Его величайшая битва только что развернулась в его собственном разуме. И он понял, что не контролирует ее исход.