Осколки реальности

Прошло несколько дней после оглушительного успеха и тихого личного поражения на Байконуре. Вашингтон постепенно погружался в осенние сумерки. В баре «Последний рубеж» царила своя, знакомая атмосфера — приглушенный свет, звон бокалов и ровный гул голосов. За угловым столиком сидели двое, чья дружба была выкована не в казармах и не на полях сражений, а в ледяном аду. Алекс Мейсон медленно вращал в руке почти пустую бутылку пива, его взгляд был отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя. Напротив него, с сияющими глазами, сидел Беннетт. «...и представь, она сказала «да»! — журналист отхлебнул своего виски. — После всего этого... после Воркуты, я думал, нормальная жизнь не для меня. Но Сара... она все изменила». Мейсон вынырнул из своих мыслей и с трудом сосредоточился на словах друга. На его лице появилась редкая, искренняя улыбка. «Поздравляю,Беннетт. Искренне. Ты заслужил это». Он поднял свою бутылку. «За Сару». «За Сару», — счастливо ухмыльнулся Беннетт, чокнувшись с ним. Они выпили. Наступила комфортная пауза. Мейсон снова задумался, его взгляд скользнул по залу. И тут его внимание, отточенное годами выживания, привлекла группа из трех человек у стойки. Они были одеты слишком дорого для этого заведения, но при этом старались выглядеть неприметно. Их позы, быстрые, оценивающие взгляды, брошенные на вход, — все кричало о том, что это не простые посетители. Судя по всему, ребята из криминального мира, решившие обсудить свои дела в нейтральной территории. Мейсон почувствовал, как его мышцы напряглись инстинктивно. Старая привычка. Искать угрозу. Оценивать. Но через мгновение он расслабился. Эти парни были здесь по своему делу. Их взгляды скользили по нему и Беннетту без всякого интереса — два обычных парня, выпивающих после работы. Они не представляли для них угрозы, а значит, и внимания не стоили. «Все в порядке?» — спросил Беннетт, заметив кратковременное изменение в его позе. «Пустяки, — Мейсон махнул рукой и отхлебнул пива. — Просто... рефлексы. Ничего важного». Он смотрел на счастливое лицо Беннетта, на его рассказы о свадьбе, о планах на будущее, и чувствовал острое, режущее чувство отчуждения. У Беннетта была Сара. У Вудса и Боумена была их братская связь и адреналин службы. А у него... что было у него? Была пустота, оставленная Воркутой. Была ярость, направленная на Драговича и Кравченко. И был таинственный, чужой механизм в его голове, который мог включиться в любой момент и стереть его личность, как ластик. Он снова сделал вид, что все в порядке. Улыбался шуткам Беннетта, кивал, поднимал бокал. Но внутри он знал: тишина — это обман. Буря ненадолго отступила, чтобы перегруппироваться. И он чувствовал ее приближение каждой клеткой своего тела. Для таких, как он, покой был лишь иллюзией, короткой передышкой между одним адом и другим. Они вышли из бара, и прохладный ночной воздух обжег легкие. Беннетт, все еще окрыленный, пожал Мейсону руку и направился к своей машине, бормоча что-то о том, что Саре не понравится, если он вернется пьяным. Мейсон смотрел ему вслед, и на мгновение ему показалось, что он видит отблеск того самого испуганного журналиста из Воркуты. Но нет, это был счастливый человек, у которого была жизнь. Сам Мейсон добрался до своей съемной квартиры на такси. Тишина в ней была оглушительной. Он скинул куртку, не включая свет, и рухнул на кровать. Истощение от операции, алкоголь и тяжесть невысказанного взяли свое. Он провалился в сон почти мгновенно. А потом... он проснулся. Но это был не он. Он открыл глаза, и мир был другим. Четким, острым, лишенным эмоционального шума. Он лежал неподвижно, слушая ночные звуки города, но слышал не просто шум. Он слышал паттерны. Ритм. Он поднялся с кровати. Его движения были плавными, экономичными, лишенными всякой суеты. Он подошел к окну и выглянул на пустынную улицу. Его взгляд, холодный и аналитический, выхватил ту самую машину — дорогой, темный седан, припаркованный в тени через дорогу. Там сидели те трое из бара. В его сознании не было вопроса «почему?». Был только факт: они представляли потенциальную угрозу. Они наблюдали. Возможно, за Беннеттом после его громкого разоблачения Воркуты. Возможно, за ним самим. Это не имело значения. Угроза должна быть нейтрализована. Профилактически. Он не стал брать оружие. Оружием было его тело. Он надел темные штаны и толстовку с капюшоном и бесшумно вышел из квартиры, словно тень, соскользнувшая со стены. Он не преследовал их. Он предвосхищал их движения. Он знал, куда они поедут, чтобы сменить позицию. Он обошел квартал и ждал в узком переулке, куда они свернули, чтобы развернуться. Он стал частью тьмы. Машина медленно закатила в переулок. Мейсон не стал дожидаться, пока они выйдут. Он действовал быстро, беззвучно и с пугающей эффективностью. Первый был еще за рулем. Открытая окно. Рука, молниеносно впрыгнувшая внутрь. Короткий, хрустящий удар в основание черепа. Тихий хрип, и тело обмякло на руле. Второй, на пассажирском сиденье, только начал поворачиваться. Дверь открылась. Мейсон был уже там. Захват головы, резкий поворот. Треск. Тишина. Третий, на заднем сиденье, попытался в панике достать пистолет. Но Мейсон был быстрее. Он рванулся вперед, его рука, словно клешня, сжала горло нападающего, перекрывая дыхание и кровоток. Борьба была короткой и беззвучной. Через несколько секунд тело задрожало в последних конвульсиях и замерло. Мейсон стоял среди трех тел, его дыхание было ровным. Он быстро обыскал их, нашел оружие, документы, которые ничего не значили. Он стер возможные отпечатки, забрал ключи от машины и вышел из переулка, оставив за собой лишь тишину и смерть. Он шел по темным улицам, и постепенно, как туман, рассеивающийся на утреннем солнце, к нему возвращалось осознание. Он остановился, глядя на свои руки. На них не было крови, но он чувствовал ее тепло. Он вспомнил обрывки. Бар. Переулок. Трое мужчин. Он не чувствовал ужаса. Не чувствовал раскаяния. Только леденящую пустоту и холодное понимание: он не контролировал себя. Тот, кого создали Драгович и Штайнер, все еще был здесь. И он вырвался на свободу. Не для миссии. Не для мести. Просто так. Потому что увидел потенциальную угрозу. Мейсон посмотрел на освещенные окна спящего города. Он был самым опасным хищником в этом бетонном лесу. И самая большая опасность заключалась в том, что он не знал, когда этот хищник снова проснется. Штаб-квартира ЦРУ, Лэнгли. Несколько дней спустя. Кабинет Джейсона Хадсона был завален папками. Отчет о операции «Серп» лежал перед ним, и каждая его строчка вызывала у него противоречивые чувства. С одной стороны — блестящий успех. Космическая программа СССР отброшена на годы назад, новый тип ракет уничтожен. С другой — провал. Драгович и Кравченко ушли, как призраки. И главная загадка — Алекс Мейсон. Вудс в своем отчете описывал действия Мейсона как «образец героизма и несгибаемой воли». Но между строк Хадсон читал другое: одержимость, ярость, граничащую с безрассудством. А еще были смутные донесения из Вашингтона о трех трупах в переулке — ликвидированных с профессиональной, почти хирургической точностью. Слишком чисто для обычной уличной разборки. Слишком знакомо. В дверь постучали. «Войдите». Дверь открылась, и в кабинет вошел Грег Уивер. Его лицо было бледным, истощенным, а левый глаз скрывала стерильная повязка. Он двигался медленно, с видимым усилием, но в его единственном глазу горел холодный, выстраданный огонь. «Грег, — Хадсон жестом пригласил его сесть. — Как ты?» «Жив, — голос Уивера был хриплым, но твердым. — Благодаря твоим людям. Один глаз — приемлемая цена за то, чтобы вырваться из лап Кравченко». Он не стал упоминать детали пытки, но тяжелая пауза говорила сама за себя. «Операция прошла успешно. Ракеты уничтожены», — сказал Хадсон, перекладывая инициативу. «Я знаю. Но не полностью. Драгович и Кравченко сбежали». Уивер посмотрел на Хадсона своим единственным глазом. «Я был там, Хадсон. Я слышал, как они говорили. Они не просто строили ракеты. Они тестировали систему наведения. Не для космоса. Для чего-то другого. И Штайнер... этот немец... он был там. Он что-то бормотал о «чистоте носителя» и «подавлении воли»». Хадсон нахмурился. Слова Уивера отзывались эхом в его памяти. Подавление воли. Он снова посмотрел на отчет о Мейсоне. На его «образцовую» службу после возвращения. На его внезапные, ничем не мотивированные провалы в памяти на Кубе. На его леденящую душу эффективность в Байконуре. «Мейсон, — тихо произнес Хадсон, больше себе, чем Уиверу. — Когда он вас нашел... каким он был?» Уивер задумался, припоминая те смутные, наполненные болью моменты на крыше. «Он был...машиной. Быстрым, смертоносным. Никаких эмоций. Только действие. Я видел много бойцов, Хадсон, но такого... такого я не видел никогда. Как будто внутри него жил кто-то другой. Кто-то, кого он сам боится». Это подтверждало худшие опасения Хадсона. Он откинулся на спинку кресла. «У меня нет доказательств.Только догадки. Но я считаю, что Мейсон — это не просто солдат, вернувшийся из плена. Я считаю, что он — продукт того самого «проекта» Штайнера. Орудие. И мы не знаем, на кого оно сейчас направлено». «Ты думаешь, он опасен?» — спросил Уивер. «Я думаю, что он — бомба с часовым механизмом, которую мы сами принесли в свой дом. И тиканье становится все громче». Хадсон посмотрел на папку с делом Мейсона. «Вудс и Боумен видят в нем брата. Я же вижу угрозу. И мне нужен кто-то, кто поможет мне ее нейтрализовать, прежде чем она уничтожит нас всех». Уивер медленно кивнул. Он был обязан Мейсону своей жизнью. Но он также был обязан правде. И своей мести Кравченко. «Что ты предлагаешь?» «Наблюдать. Собирать информацию. Если с ним снова случится... «эпизод», мы должны быть готовы. Потому что в следующий раз его жертвами могут оказаться не какие-то уличные бандиты». Хадсон закрыл папку. «Мы играем с огнем, Уивер. И я не намерен позволить этому пламени поглотить нас».