Осколки реальности

Иокогама, Япония. 21 ноября 1965 года. Туман, поднимавшийся над водой, окутывал порт плотной пеленой, превращая краны и очертания кораблей в зыбкие призраки. После адской жары и кровавой грязи Вьетнама, о которых Мейсон знал лишь по скупым сводкам, эта прохладная, сырая тишина казалась неестественной. Слишком чистой. Слишком спокойной. Он и Хадсон стояли на крыше заброшенного склада, глядя в бинокли на хорошо охраняемый пирс №7. Именно здесь, согласно данным, полученным от Хаширамы, должен был состояться обмен. «Ничего не видно, кроме тумана и охранников с автоматами», — пробормотал Хадсон, его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. Вся их операция висела на волоске. «Они придут, — безразлично ответил Мейсон. Его внимание было приковано не к пирсу, а к окружающим крышам и тёмным переулкам. Он искал не цель. Он искал угрозу. Ту самую, о которой предупреждал Мадара Учиха. Специалиста. Орочимару. — Они уже здесь». Он почувствовал это нутром — тем самым инстинктом, что был обострен годами выживания в аду. Воздух был наполнен тишиной, но не пустотой. В ней была скрытая сталь. Как по сигналу, из тумана выплыли две группы людей. С одной стороны — якудза в безупречных темных костюмах, их движения были чёткими и уверенными. С другой — человек в дорогом пальто, с дипломатическим портфелем в руке. Советский агент. «Контакты», — тихо произнёс Хадсон. Обмен прошёл быстро и без лишних слов. Портфель с деньгами сменил владельца, а дипломат получил маленький, блестящий объект — кассету с микрофильмом. «Идём», — Мейсон уже развернулся, направляясь к пожарной лестнице. Их задача была не вмешиваться в сам обмен, а перехватить дипломата после, когда он останется один. Они спустились в тёмный переулок, ведущий от пирса. И тут туман впереди сдвинулся. На их пути стояла высокая, худощавая фигура. Длинные чёрные волосы, бледное, почти бескровное лицо и глаза, которые светились в полумраке жёлтым, змеиным блеском. Орочимару. «Американец, — его голос был шипящим, словно шёлк, протёртый о сталь. — Вы нарушаете гармонию. Это наша земля. Наша добыча». Мейсон не ответил. Он оценивал обстановку. Сзади подходили якудза, отрезая путь к отступлению. Хадсон уже достал свой пистолет. «Микрофильм принадлежит нам», — холодно заявил Хадсон. Орочимару усмехнулся, и это было страшнее любой угрозы. «Всё принадлежит тому, кто сильнее». И всё завертелось. Мейсон рванулся вперёд, не дав якудза сгруппироваться. Его первый удар был быстрым, как молния, и жестоким. Он не дрался — он калечил. Хадсон, отступая к стене, вёл огонь, сдерживая остальных. Но Орочимару был другим. Он уворачивался от атак Мейсона с неестественной, почти змеиной гибкостью. В его руке блеснул короткий, изогнутый клинок. Легкое движение — и на руке Мейсона появилась глубокая кровоточащая рана. Боль была острой, чистой. И в тот миг что-то щёлкнуло. Мир для Мейсона сузился. Звуки выстрелов, крики Хадсона — всё это ушло на второй план. Остался только враг. Тот самый «шум», который нужно устранить. Его движения стали ещё быстрее, ещё безжалостнее. Он поймал руку Орочимару с клинком, с силой выкрутил её, заставив того вскрикнуть от боли, и нанёс сокрушительный удар локтем в лицо. Хрящ хрустнул. В этот момент с другой стороны переулка появился Мадара Учиха. Он шёл неторопливо, словно наблюдал за спектаклем. Увидев избитого Орочимару, он лишь хмыкнул. «Я говорил, что он мой». Пока два японских призрака сошлись в своём личном противостоянии, Мейсон, не теряя ни секунды, рванулся дальше по переулку. Он видел убегающую фигуру дипломата. Хадсон, отстреливаясь, крикнул ему вслед: «Мейсон! Цель! Только цель!» Но Мейсон уже не слышал. Он догнал дипломата, с силой прижал его к стене и вырвал портфель. В глазах русского был животный ужас. Мейсон занёс руку для удара, чтобы заткнуть его навсегда. И в этот миг из тумана вышел Хаширама Сенджу. Он не кричал. Он просто посмотрел на Мейсона. Его взгляд был спокойным, но твёрдым. «Достаточно, Мейсон-сан, — тихо сказал он. — Мы получили то, что хотели. Не превращайте это в убийство. Это не поможет вашей стране. И не вернёт вам то, что вы потеряли». Слова, словно холодная вода, обрушились на Мейсона. Он замер, его кулак всё ещё был сжат. Он смотрел на испуганное лицо дипломата, потом на окровавленные костяшки своих рук. Призрак отступил так же внезапно, как и появился. Он медленно опустил руку. Хаширама кивнул и увёл ошеломлённого дипломата с собой, чтобы передать его своим людям для последующего обмена. Мейсон стоял один в переулке, его грудь тяжело вздымалась. Он снова не контролировал себя. И снова кто-то другой остановил его. Он посмотрел на портфель в своей руке. Задание было выполнено. Микрофильм был у них. Но это не чувствовалось победой. Это чувствовалось ещё одним шагом вглубь той тьмы, что он носил в себе. И он с содроганием думал о том, что в следующий раз, возможно, никого не окажется рядом, чтобы его остановить. Временный пункт содержания, Иокогама. Несколько часов спустя. Стекло с односторонней прозрачностью разделяло маленькую, освещенную яркой лампой комнату и тёмное помещение, где сидели Хадсон и Мадара Учиха. По ту сторону стекла, с изящно перевязанной рукой и разбитым носом, сидел Орочимару. Его поза была расслабленной, а на тонких губах играла та же самая ядовитая, уверенная улыбка, несмотря на все попытки Хадсона его сломать. Хадсон швырнул на стол распечатку — скупые данные, которые им удалось найти. «Орочимару. Родом из деревни Коноха. Исчез... официально погиб во время учений. Неплохая легенда. Но мы копнули глубже. Ты не просто наёмник. У тебя своя игра». Орочимару мягко рассмеялся, и звук этот был похож на шелест чешуи. «Вы, американцы, так любите всё раскладывать по полочкам. «Своя игра». Какое скучное выражение. Я просто наблюдаю, как муравьи в песочнице дерутся за палку, зная, что скоро придёт садовник и затопчет их всех». «Угрозы?» — холодно спросил Хадсон. «Констатация факта, — поправил его Орочимару. — Вы думаете, что выиграли ту войну? Сбросили две бомбы и стали повелителями мира? Как наивно. Настоящую победу одержали русские. Они пришли в Маньчжурию, как самураи в доспехах, против армии, которая уже истекла кровью. Они показали свою мощь. А вы... вы лишь продемонстрировали, насколько легко вас довести до крайности. И Япония... — его глаза блеснули, — ...наша страна стала полем боя для вашего нового, холодного противостояния. Но пешка может стать ферзём». Хадсон фыркнул, откидываясь на спинку стула. «Ты читал мне лекцию по истории? Спасибо, но я предпочитаю учебники». «О, нет, — прошипел Орочимару, и его улыбка стала ещё шире. — Я говорю о будущем. Я никогда не был союзником СССР. Эти бездарные бюрократы? Они такие же пешки, как и вы. Я с детства мечтал лишь об одном: чтобы вы, и они, сгинули в огне взаимного уничтожения. Пока вы сцепились в своей дурацкой схватке, пока вы тратите силы на шпионаж и мелкие стычки... из пепла поднимется третья сила. Сила, о которой вы даже не успеете сообразить, пока она не перережет вам глотку». Он замолчал, наслаждаясь эффектом. Хадсон сохранял маску скептицизма, но его пальцы сжали край стола. Это была обычная болтовня фанатика. Должна была быть. «Какая сила?» — резко спросил Хадсон. На это Орочимару лишь покачал головой, его змеиные глаза с насмешкой скользнули по Хадсону, а затем перевелись на молчавшего до сих пор Мадару. «На этом я закончу. Удачи вам, джентльмены. Вам она понадобится. Ад уже на пороге». Охранники вошли, чтобы увести его. Хадсон вышел из комнаты, его лицо было каменным. «Бред сумасшедшего. Он просто пытается вывести нас из равновесия». Но Мадара Учиха оставался сидеть, его скрещенные на груди руки были напряжены, а взгляд был прикован к пустому теперь стулу, на котором сидел Орочимару. «Мадара?» — позвал его Хадсон. «Он не лжёт, — тихо произнёс Мадара, его голос был низким и опасным. — По крайней мере, не полностью. В его словах была правда. Правда, которую он хотел донести. Он предупредил нас. Глупо игнорировать предупреждение змеи, даже если не веришь в её яд». Хадсон хотел было возразить, но замолчал. Если такой циник и прагматик, как Мадара Учиха, воспринял слова всерьёз, значит, в них было что-то, чего он, Хадсон, со своим западным, чёрно-белым взглядом, не уловил. Тень над их операцией стала длиннее и гуще. И теперь в ней угадывались очертания чего-то нового, неизмеримо более опасного, чем Советский Союз. Токио, 1965 год. Бар в отеле «Окура». Воспоминания Хэйхати, острые и тяжелые, как осколки, медленно отступали, уступая место другому, более старому, но не менее яркому образу. Он снова перенесся в прошлое, в тот вечер, когда судьба в последний раз свела его с Мейсоном на относительно мирных условиях. Бар был шикарным, панельным, с мягким светом и тихой музыкой. Хэйхати Мисима, уже восстановивший значительную часть своего влияния и женившийся на Кадзуми для укрепления политического альянса, сидел за столиком, попивая виски. Его мысли были заняты грандиозными планами: окончательным укреплением Mishima Zaibatsu, разработкой новых технологий… и свержением его никчемного отца, Дзимпати, который цеплялся за призраки былой власти. Именно тогда он заметил знакомую фигуру у стойки. Высокий американец, сидевший с бокалом пива и смотревший на его отражение в стене за стойкой. Алекс Мейсон. Хэйхати, движимый любопытством и некой странной ностальгией по тем временам, когда все было проще — выжить и сбежать, — подошел. «Мейсон. Не ожидал увидеть тебя в таком месте». Мейсон повернулся. В его глазах не было ни ярости Воркуты, ни пустоты «эпизодов». Была лишь усталая маска нормальности. Он слабо улыбнулся. «Хэйхати. Мир тесен. Просто отдыхаю. Закончил одно… дело. Решил заглянуть в Японию перед следующим заданием». Он соврал. Хэйхати почувствовал это сразу. Причина его визита была иной, связанной с той самой операцией, о которой он тогда не знал. Но старый японец не стал давить. Каждый имел право на свои секреты. «Отдых? — Хэйхати усмехнулся, садясь рядом. — Сомнительное занятие для таких, как мы». «У каждого свой способ», — парировал Мейсон, отхлебнув пива. Они поговорили несколько минут. О ничего не значащих вещах. О погоде. О Токио. Ни слова о Воркуте, о Резнове, о Драговиче. Это было негласное табу. Словно оба боялись, что одно неверное слово разбудит демонов, дремавших между ними. Хэйхати, в свою очередь, поделился общими планами. «Моя компания развивается. Скоро мы покажем миру нечто новое. И… мне предстоит разобраться с кое-какими семейными делами». Он не стал вдаваться в подробности об отце, но Мейсон, казалось, понял. «Удачи, — сказал Мейсон, и в его голосе прозвучала искренность. — Семья… это сложно». Они выпили еще по кружке. Разговор иссяк. Они были двумя кораблями, случайно встретившимися в тумане, чтобы снова разойтись в разных направлениях. «Счастливо оставаться, Мейсон», — сказал Хэйхати, поднимаясь. «И тебе», — кивнул американец. *** 2015 год. Кабинет Хэйхати. Старик тяжело вздохнул, глядя на внука. «Я вышел из того бара, даже не подозревая, что говорю с человеком, который через несколько часов или дней снова превратится в орудие. Я видел усталость, но принял ее за обычную усталость солдата. Я не разглядел трещину. Я не увидел, что тот человек, которого я знал в Воркуте, уже по кусочкам уступал место чему-то другому. И следующая наша встреча… будет уже совсем иной». Он покачал головой, и в его глазах читалась тяжесть этого осознания. «В тот вечер он соврал мне, что просто отдыхает. А я соврал сам себе, поверив в это. Это была наша последняя мирная встреча. Последняя, где мы были почти что союзниками. После этого остались только тень и угроза».