Осколки реальности

Иокогама, утро 22 ноября 1965 года. Хадсон с силой распахнул дверь в их временный командный пункт. Его лицо, обычно являвшее собой маску холодного контроля, было искажено яростью. «Он сбежал». Мейсон, чистивший свой пистолет за столом, медленно поднял голову. В его глазах не было удивления, лишь мрачное ожидание. «Орочимару?» «Кто же ещё! — Хадсон швырнул на стол рацию. — Два охранника. На посту. Убиты. Горло перерезано одним движением. Чисто. Профессионально. Двери камеры открыты. Ни следов взлома. Никакой тревоги». Мейсон отложил деталь пистолета. «Он предупредил. Говорил, что мы играем в песочнице, пока садовник не придёт». «Не цитируй этого психопата! — рявкнул Хадсон, с силой сжимая спинку стула. — Он либо сам чёртов Фокусник Хоудини, либо у него была помощь изнутри. Кто-то из его последователей, или… — он бросил многозначительный взгляд в сторону, где обычно находились их японские «союзники», — …кто-то, кому мы доверяли, оказался не на той стороне». В комнату вошёл Мадара Учиха. Его лицо было невозмутимым, но в глазах бушевала буря. Он уже знал. «Охранники были опытными бойцами, — без предисловий сказал Мадара. — Они не подняли тревогу, потому что не успели. Удар был нанесён слишком быстро. Это работа мастера. Или мастеров». «Ты говорил, что он не лжёт, — напомнил ему Хадсон с укором. — Может, теперь ты расскажешь, что это за «третья сила», о которой он болтал? Та, что поднимется, пока мы воюем друг с другом?» Мадара холодно посмотрел на него. «Я сказал, что в его словах есть правда. Не что я знаю все детали. Орочимару всегда был… одержим силой. Той, что лежит за гранью обычного понимания. Он считал наши деревни, наше ниндзюцу, устаревшими. Он искал нечто большее. И, судя по всему, нашёл союзников, разделяющих его взгляды». Хадсон с силой выдохнул, проводя рукой по лицу. Победа, стоившая им таких усилий, вдруг превратилась в пыль. Микрофильм был у них, да. Но угроза, которую олицетворял Орочимару, не была нейтрализована. Она вырвалась на свободу и стала ещё более призрачной и опасной. «Он не просто сбежал, — тихо, больше для себя, произнёс Мейсон. — Он послал нам сообщение. Что мы ничего не контролируем. Что его «сад» уже здесь». Хадсон мрачно кивнул. Погоня за советскими агентами и якудза внезапно отошла на второй план. Появился новый, неоформленный, но куда более масштабный враг. И они даже не знали, с чего начать его поиски. Орочимару растворился в тумане, оставив после себя лишь трупы и зловещее предупреждение, которое теперь висело над ними дамокловым мечом. Над Тихим океаном. Частный самолет ЦРУ. Ноябрь 1965 года. Гул турбин был единственным звуком, нарушавшим тяжёлое молчание в салоне. Миссия была официально прекращена. Орочимару исчез, и все нити, ведущие к нему, оборвались. Для Вашингтона это был досадный инцидент, но не провал — микрофильм был в их руках. Для Хадсона и Мейсона это было горькое послевкусие и ощущение неоконченной войны. Хадсон, уткнувшись в отчёт, украдкой наблюдал за Мейсоном. Тот сидел у иллюминатора, глядя на бескрайние просторы облаков. За последние дни между ними возникло нечто, отдалённо напоминающее взаимопонимание. Они были двумя острыми инструментами, которые научились работать в одной связке, не калеча друг друга. Но доверия не было и в помине. Хадсон видел вспышки чего-то чужеродного в Мейсоне, а Мейсон чувствовал на себе его постоянный, аналитический взгляд. Именно поэтому Мейсон так тщательно скрывал это. Это. Трещину. Он смотрел на своё отражение в стекле иллюминатора. Усталое лицо, знакомые черты. Но затем контуры стали плыть. В отражении он увидел не себя, а другое лицо — изможденное, с горящими фанатичным огнём глазами и седыми щетинистыми волосами. Резнов. И голос в его голове зазвучал не его собственными мыслями, а хриплым, одержимым шёпотом Виктора: «Они бегут, Алекс! Драгович... Кравченко... Они думают, что могут спрятаться! Но мы найдем их! Мы вырвем их сердца! Для Дмитрия!» Голос был настолько ясным и реальным, что губы Мейсона сами собой пошевелились, беззвучно повторяя слова. Его пальцы сжали подлокотники так, что костяшки побелели. «Нет, — мысленно простонал он. — Тебя нет. Ты мёртв». «Смерть — не конец, товарищ! — прошипел призрачный голос. — Пока живёшь ты, живу и я! В тебе! Мы закончим начатое!» «Мейсон?» Голос Хадсона, резкий и реальный, словно удар хлыста, вернул его в салон. Видение рассеялось. В иллюминаторе снова было только его собственное, бледное и покрытое испариной лицо. Мейсон медленно повернулся, заставляя свои мышцы расслабиться. «Что?» Хадсон смотрел на него пристально. «Всё в порядке? Ты что-то бормотал». «Просто устал, — Мейсон отвёл взгляд, делая вид, что поправляет ремень безопасности. — Долгий перелёт. Думал о деле». Он соврал. И он видел, что Хадсон не поверил. Но агент не стал давить. Он лишь кивнул и снова углубился в бумаги, но напряжение в салоне возросло вдвое. Мейсон закрыл глаза, делая вид, что спит. Внутри всё дрожало. Это был не провал в память, как раньше. Это было нечто новое, более страшное. Его разум не стирался; его разум теперь был населён призраками. Резнов был жив в нём, и его одержимость стала его собственной. Он скрывал это. Скрипел зубами и прятал это глубоко внутри, лишь бы Хадсон ничего не заподозрил. Потому что он знал: если ЦРУ узнает, что он не просто нестабилен, а буквально разговаривает с мёртвыми, для него всё будет кончено. Его упрячут в ту самую лабораторию, из которой он когда-то сбежал. И на этот раз — навсегда. Самолёт нёсся к Америке, а в его душе крепло твёрдое, пугающее решение. Он должен найти Драговича и Кравченко. Не ради мести. Не ради долга. А чтобы заставить призраков в своей голове наконец замолчать. И он сделает это с ними или без них. Даже если это станет его последней миссией. *** Неизвестное место, Япония. Глубокий подпольный бар «Удзяку». Воздух здесь был густым от дыма благовоний, смешанного с запахом дорогого саке и чего-то металлического, что витало вокруг его посетителей. Это был не просто бар. Это было убежище, клуб по интересам для тех, кого общество предпочло бы забыть. Убийцы, наёмники, маньяки, политические радикалы — все они находили здесь временный приют под крылом своего покровителя. Орочимару сидел в затемнённой нише на возвышении, словно паук в центре паутины. Он медленно потягивал из маленькой фарфоровой чашки, его жёлтые змеиные глаза с удовлетворением скользили по своему «детищу». Рядом, подобострастно склонившись, стоял Кабуто Якуси, его правая рука и самый преданный последователь. «Неудача, Орочимару-сама?» — почтительно осведомился Кабуто, имея в виду побег из-под носа американцев. Орочимару мягко рассмеялся, словно услышав детскую шутку. «Неудача, Кабуто-кун? Нет. Тактическая перегруппировка. Я недооценил решимость этого американского зверя… Мейсона. В нём есть интересный потенциал. Грубый, неотёсанный, но… смертоносный. Но это не имеет значения. Муравей может укусить, но не может остановить лавину». Он отставил чашку. «Наши цели неизменны. Япония должна сбросить оковы победителей. Она должна вспомнить своё былое величие, но не через тупое возрождение имперских амбиций. Нет. Мы будем новым вирусом, который разрушит гигантов изнутри». Его глаза загорелись фанатичным блеском. «СССР и США… они как два дуба, сцепившиеся ветвями в борьбе за свет. Они тратят все свои соки на эту борьбу, не замечая гниения у своих корней. Мы и есть эта гниль. Мы будем подтачивать их, сеять хаос, стравливать их друг с другом, пока они не рухнут от собственной тяжести. И из их обломков восстанет новая Япония. Сильная. Чистая. Свободная от чуждого влияния». Кабуто почтительно кивнул и протянул ему тонкую папку. «Говоря о вирусах… Наши люди в Осаке прислали кое-что интересное». Орочимару открыл папку. Внутри лежала чёрно-белая фотография. На ней был запечатлён молодой парень, почти юноша, с дерзкой, кошачьей ухмылкой и дикими, полными безразличной жестокости глазами. В досье под фотографией была лаконичная, но пугающая сводка: кражи, нападения, поджоги, заказные убийства. Высокий уровень профессионализма, смешанный с абсолютной, немотивированной жестокостью. Полное имя неизвестно. Прозвище — Сукуна. «Он не просто убийца, Орочимару-сама, — пояснил Кабуто. — Он… художник. Преступление для него — искусство. У него нет политических целей, нет алчности. Только жажда хаоса и самоутверждения через разрушение». Длинный бледный палец Орочимару провёл по фотографии, по этому молодому, необузданному лицу. В его глазах вспыхнул неподдельный, жадный интерес. «Идеально, — прошипел он. — Абсолютно чистое орудие. В нём нет ни капли лояльности, кроме лояльности собственным инстинктам. Его не купить. Его можно только… направить. Найти его, Кабуто. Предложить ему самый большой холст для его «искусства». Самые прочные цепи, которые он сможет разорвать. Американская империя… или советский медведь… — он ухмыльнулся. — Думаю, ему должно понравиться».