Осколки реальности

Лэнгли, Вирджиния. Неделю спустя. Кабинет Хадсона снова был его крепостью. Стены, поглощавшие звуки, стол, заваленный досье, и вечный запах кофе. Но на этот раз атмосфера была не такой уж одинокой. Напротив него, в кресле, сидел Грег Уивер. Его лицо всё ещё носило следы перенесённых мучений, а повязка на левом глазу стала мрачной частью его нового облика. Но в единственном оставшемся глазу горел тот же острый, аналитический огонь. Эти двое понимали друг друга без лишних слов. Оба — прагматики, преданные делу, видевшие самую тёмную изнанку холодной войны. Уивер был одним из немногих, кого Хадсон по-настоящему уважал. «Итак, Япония, — Уивер сделал глоток из своего стакана с водой. — Судя по отчёту, вы добыли трофей, но упустили приз». «Микрофильм с чертежами у нас, — кивнул Хадсон. — И мы подтвердили существование новой, независимой угрозы. Этот Орочимару… он не играет по нашим правилам. Или по правилам русских». Уивер хмыкнул. «Идеальная мишень для нас обоих. Может, стоит намекнуть нашим «друзьям» из КГБ? Пусть займутся проблемой вместо нас». «Мы сами и без них справимся, — Хадсон откинулся на спинку кресла. — Но это не главное. Мейсон». Имя повисло в воздухе. Уивер насторожился. Он был обязан Мейсону жизнью, но также видел в нём самую большую загадку и потенциальную угрозу. «И как он? После… всего?» — спросил Уивер. Хадсон помолчал, подбирая слова. «Он эффективен. Чертовски эффективен. В Японии он был на высоте. Действовал хладнокровно, проявил инициативу. Без него мы бы, возможно, не справились». Он сделал паузу. «Но…» «Но?» — мягко подтолкнул Уивер. «В самолёте, на обратном пути, — Хадсон слегка нахмурился, вспоминая. — Мне показалось… он разговаривал сам с собой. Шептал. Я не разобрал слов, но интонация… она была странной. Как будто он спорил с кем-то. Или… отвечал кому-то». Он посмотрел прямо на Уивера. «Я спросил его, всё ли в порядке. Он сказал, что просто устал. Соврал. Я в этом уверен». Уивер тяжело вздохнул. «Призраки?» «Возможно. Или что-то похуже, — Хадсон покачал головой. — Но вот что странно, Грег. За всё время операции, в самый разгар перестрелок, никаких «провалов», никаких признаков того безумия, что было в Байконуре. Только этот один, тихий срыв наедине с собой. Это контролируемо. Пока что». «Ты ему веришь?» — прямо спросил Уивер. Хадсон снова замолчал, глядя на стену с засекреченными картами. «Я верю в его результаты. Я верю, что он хочет докопаться до Драговича и Кравченко больше, чем кто-либо другой. И… я начинаю верить, что он пытается бороться с тем, что внутри него. Он скрывает это. От меня, от всех. И пока он держит это под контролем и выполняет работу… я готов дать ему шанс». Уивер медленно кивнул. Это была огромная уступка со стороны такого параноика, как Хадсон. Не слепая вера, а холодный расчёт, основанный на эффективности и, возможно, на зарождающемся чувстве товарищества. «Просто смотри в оба, Джейсон, — тихо сказал Уивер. — Потому что если этот демон вырвется на волю снова, прикончить его придётся тебе. И я не завидую тому, кому придется это сделать». Хадсон ничего не ответил. Он просто смотрел в пустоту, мысленно возвращаясь к тому самолёту и к тихому, отчаянному шёпоту человека, который вёл войну не только с врагами своей страны, но и с призраками в собственной голове. *** Арлингтон, Вирджиния. Декабрь 1965 года. Днём Алекс Мейсон вёл жизнь, максимально приближенную к гражданской. Он арендовал небольшую квартиру, ходил в магазин, смотрел телевизор и изредка выпивал с Вудсом, который, к его облегчению, вернулся из Вьетнама целым, хоть и с новыми шрамами на душе. Он был образцом выздоравливающего агента, старающегося вести нормальный образ жизни. Но с наступлением ночи его покидала та самая, хрупкая нормальность. Он не планировал этого. Он ложился спать, а просыпался уже на улице, в тёмных переулках, с холодным металлом пистолета под курткой. Его движения были беззвучными, взгляд — острым, как у хищника. Это была не его воля. Это был инстинкт. Охота. В эти ночи с ним говорили голоса. Чаще всего — настойчивый, яростный шёпот Резнова: «Смотри, Алекс! Негодяй! Видишь, как он крадётся? Как волк к овчарне! Он – гниль! Такая же, как те, что в лагере! Вычисти его!» Иногда голоса были другими, чужими, обрывками чужих жизней, вплетёнными в его сознание Штайнером. В ту ночь он выследил одного такого. Серийного насильника и убийцу, который несколько недель держал в страхе весь район. Полиция была бессильна. Мейсон нашёл его в подземном гараже, где тот уже затаскивал в свой фургон очередную жертву — молодую женщину. Действия Мейсона были быстрыми, точными и пугающе безжалостными. Ни крика, ни предупреждения. Тихий щелчок выброшенного клинка, и через секунду маньяк, хрипя, уже захлёбывался собственной кровью, падая на бетон. Женщина, вся в слезах, прижалась к стене, не в силах разглядеть в темноте лицо своего спасителя. Он был всего лишь тенью, высоким силуэтом, который ступил в луч света от уличного фонаря — и тут же отступил обратно во тьму. И тогда, глядя на тело у своих ног, Мейсон улыбнулся. Это была не его улыбка. Она была дикой, почти что радостной, искажая его привычные черты. И тихо, на чистом русском языке, с лёгким акцентом, который был чужд ему самому, он прошептал: «Одна скотинка меньше, товарищ. Мир стал чище. Как в старые добрые времена, да?» Голос был Резнова. Тон, интонации — всё. Затем он резко выпрямился, улыбка с его лица исчезла, сменившись пустым выражением. Он быстро осмотрелся, убедился, что женщина в безопасности и уже зовёт на помощь, и растворился в ночи, как призрак. На следующее утро газеты вышли с громкими заголовками: «ТАИНСТВЕННЫЙ МСТИТЕЛЬ СПАС ЖИЗНЬ!», «НОЧНОЙ АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ ОСТАНОВИЛ МАНЬЯКА!». Общественность ликовала. Полиция была в замешательстве, но довольна. Мейсон сидел на своей кухне с утренним кофе и читал одну из таких статей. Его рука не дрожала. Внутри была лишь ледяная пустота и смутное, отдалённое воспоминание, как смотрит кино. Он помнил всё, но не чувствовал себя участником. Он отложил газету. Герой в маске. Спаситель. Если бы они только знали. Если бы они видели эту улыбку и слышали шёпот на русском. Они бы не славили героя. Они бы бежали от монстра. И самое страшное было то, что Мейсон и сам уже не мог провести грань между ними. Охота продолжалась. И он боялся, что однажды его добычей может стать не маньяк, а кто-то совершенно невинный. Или кто-то, кого он знает. *** Арлингтон, Вирджиния. Конец декабря 1965 года. Мысли об Аляске были для Мейсона как глоток чистого, ледяного воздуха после удушья. Там, среди заснеженных просторов, оставалась его мать. Тихая, стойкая женщина, проводившая сына на войну и не знавшая, через какие адские круги ему предстоит пройти. Он задумывался о том, чтобы сесть на самолет и уехать. Ненадолго. Просто увидеть её, обнять, почувствовать под ногами не асфальт, а хрустящий снег родного дома. Это была бы ложь — притворяться обычным сыном, вернувшимся с работы, — но, возможно, исцеляющая. Но он не мог. Не сейчас. Потому что стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставали другие образы. Ледяные стены Воркуты. Лицо Драговича. Горящие глаза Резнова. Это были цепи, прочнее любой стали, приковывавшие его к этой войне. В один из таких вечеров, когда он сидел в полумраке своей гостиной, размышляя о прошлом, которое не отпускает, в дверь постучали. Стук был твёрдым, без суеты, но настойчивым. Мейсон узнал его сразу. Он открыл. На пороге стоял Джейсон Хадсон, его пальто было покрыто мелкой зимней изморосью, а в руках он держал тонкую, но увесистую папку. «Мейсон, — кивнул Хадсон, без лишних приветствий переступая порог. — Нам нужно поговорить». Он бросил папку на журнальный столик. Она приземлилась с глухим стуком, полным значения. «Мы получили информацию. Из надёжного, хоть и гнилого источника в Восточном Берлине». Хадсон не садился, он стоял, впиваясь в Мейсона своим пронзительным взглядом. «Драгович не просто скрывается. Он активен. Он строит новый объект. Где-то в горах, на границе СССР и Афганистана. Данные размыты, но технические спецификации… они совпадают с тем, что мы видели в отчётах Штайнера». Мейсон не шевелился, но всё его тело напряглось, как пружина. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. «Он продолжает работу, Мейсон, — голос Хадсона стал тише, но от этого только весомее. — «Номеровой проект» не закрыт. Он эволюционирует. И если мы не остановим его сейчас…» Он не договорил. Договорить не было нужды. Мейсон медленно подошёл к столу и открыл папку. Внутри лежали размытые спутниковые снимки, отчёты на немецком и русском, схемы… и одна, чуть более чёткая фотография, сделанная скрытой камерой. На ней был Никита Драгович, он выходил из чёрного «ЗиЛа» перед массивными, уходящими в скалу, воротами. В тот миг все мысли об Аляске, о матери, о покое — испарились. Их смыла волна чистой, неразбавленной ярости. Лёд в его глазах растаял, сменившись тем самым стальным блеском, который так хорошо знал Хадсон. Он поднял взгляд на Хадсона, и в его позе не осталось и тени нерешительности. Он был солдатом. Орудием. И его цель наконец-то появилась на радаре. «Я в деле», — сказал Мейсон. Его голос был ровным и не оставляющим пространства для дискуссий. Хадсон молча кивнул. Он и не ожидал другого ответа. Охота на самого опасного зверя в его жизни начиналась снова. И на этот раз она должна была закончиться только одним днем. *** Лэнгли, Вирджиния. Январь 1966 года. Информация из Восточного Берлина оказалась мишенью-приманкой. Блестящей, детализированной, но приманкой. Пока аналитики ЦРУ ломали голову над «объектом Драговича» где-то в горах, по другим, менее заметным каналам, поступили иные сведения. Фрагменты перехваченных радиопереговоров, донесения от южновьетнамских союзников, в которых мелькали знакомые позывные и кодовые имена. Хадсон снова стоял перед Мейсоном, но на этот раз его лицо выражало не уверенность, а холодную ярость человека, которого обвели вокруг пальца. «Он не в горах. Он во Вьетнаме. Советы наращивают помощь Вьетконгу. Поставляют оружие, советников, технологии. И Драгович, с его опытом и связями, идеально подходит для координации таких операций. Этот «объект» был дымовой завесой, чтобы отвлечь нас». Мейсон слушал, и по его лицу было видно, как рушится хрупкая надежда на быструю, точечную операцию. Вьетнам. Ад, о котором ему рассказывал Вудс. Мясорубка, в которую он так не хотел возвращаться. Но теперь выбора не было. «Он там, — повторил Хадсон. — И если он там, то и Кравченко, и, возможно, Штайнер где-то рядом. Их проект может быть связан с психологической войной, с обработкой партизан… мы не знаем. Но мы должны выяснить». Мейсон медленно кивнул. Он знал, что это значит. Он не мог отправиться туда как агент ЦРУ под прикрытием. Это была зона активных боевых действий. Ему нужна была легализация. «Армия, — тихо сказал Мейсон. — Мне нужно вернуться в армию». Хадсон изучающе посмотрел на него. «У тебя есть звание. Ты капитан. После твоего… возвращения, тебя официально перевели в резерв. Мы можем это исправить. Быстро». Он сделал паузу. «Вудс уже там. Его подразделение действует в том же регионе, где, по нашим данным, могут быть русские». Мысль о Вудсе вызвала в Мейсоне странное чувство — смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, его брат будет прикрывать ему спину. С другой… он везёт с собой в самое пекло своих личных демонов. И он не был уверен, что сможет контролировать их в джунглях Вьетнама. «Хорошо, — голос Мейсона был твёрдым, без колебаний. — Оформите мой перевод. Я поеду туда как капитан Алекс Мейсон. Официально — для координации спецопераций. Неофициально…» «Неофициально — охота открыта, — закончил за него Хадсон. — Но помни, Мейсон, там ты не призрак. Ты офицер армии США. И Вудс, и десятки других солдат будут смотреть тебе в рот. Твоя личная война не должна стоить им жизней». Это было предупреждение. И напутствие. Спустя несколько недель капитан Алекс Мейсон ступил на взлётно-посадочную полосу в Южном Вьетнаме. Влажный, обжигающий воздух ударил ему в лицо, пахнущий гнилью, дизельным топливом и далёким дымом. Он был в форме. На его плечах были знаки различия капитана. В его глазах — решимость солдата, выполняющего приказ. Но глубоко внутри, под маской офицера, шевелилось нечто иное. Охотник. И его добыча была где-то здесь, в этом зелёном аду. Он знал, что Вудс здесь. И он знал, что их воссоединение будет не весёлой встречей старых друзей, а началом самой опасной миссии в их жизни. Война для всех только что стала личной.