Осколки реальности

Лагерь «Кхесань», Южный Вьетнам. 1967 год. Жара стояла невыносимая, липкая, пропитанная запахом гнили, пота и пороха. Мейсон, Вудс и Боуман возвращались с патрулирования, когда их внимание привлекла группа солдат, столпившихся у одного из бункеров. В центре стояла молодая вьетнамская женщина, её одежда была порвана, лицо залито слезами и гневом. Она что-то кричала на ломаном английском, тыча пальцем в высокого капрала по имени Дирк, который с наглой, виноватой ухмылкой отнекивался. «Да брось ты, шлюха! Сама напросилась!» — рявкнул Дирк, отмахиваясь от неё. Подойдя ближе, Мейсон быстро понял суть происходящего. Он видел такое взгляд прежде — в Воркуте, на лицах тех, над кем издевались охранники. Это был взгляд абсолютного унижения и беспомощности. «В чём дело, капрал?» — голос Мейсона прозвучал тихо, но с такой стальной холодностью, что толпа мгновенно притихла. Дирк, уверенный в своей безнаказанности, пожал плечами. «Ничего особенного, капитан. Местная деваха пытается нажиться на солдатах. Всё как обычно». Вудс, стоявший позади Мейсона, сжал кулаки. Его лицо исказилось от ярости. «Ты что, сволочь, сделал?» Женщина, увидев, что её, наконец, слушают, рыдая, начала рассказывать, тыча пальцем в Дирка и показывая на синяки на своих руках. Смысл был ясен без перевода. Вудс сделал шаг вперёд, его массивная фигура нависла над Дирком. «Ты, говнюк, знаешь, за что мы тут, по-твоему, воюем? Чтобы такие, как ты, могли творить тут, что хотят?» Дирк, почувствовав опасность, попытался выкрутиться. «Сержант, да она же…» Он не успел договорить. Вудс, не говоря ни слова, с силой врезал ему в лицо. Удар был сокрушительным. Дирк рухнул на землю, хлюпая носом. «Вудс!» — резко остановил его Мейсон. Он подошёл к лежащему капралу и посмотрел на него сверху вниз. В глазах Мейсона не было гнева. Был холодный, безразличный суд. «Капрал Дирк, вы арестованы, — голос Мейсона был ровным и не допускающим возражений. — За преступление против мирного населения. Отвести его в карцер. Оформить протокол». Несколько солдат, сначала не решавшихся, после приказа капитана быстро скрутили охнувшего Дирка и поволокли прочь. Женщина, видя это, медленно опустилась на колени и закрыла лицо руками, её тело сотрясали рыдания. Вудс, тяжело дыша, подошёл к Мейсону. «Чёрт возьми, Мейсон… Такие ублюдки позорят наши береты. Надо было дать мне с ним поговорить подольше». «Разговор ничего не изменит, — холодно ответил Мейсон, глядя всему уводимому Дирку. — Он получит по заслугам по уставу. Но это не главное». Он повернулся и посмотрел на Вудса. «Таких, как он, здесь много. Война стирает границы. Выпускает на волю самое грязное, что есть в людях». Боуман, молча наблюдавший за сценой, наконец произнёс: «И что, мы будем воевать и за них тоже?» Мейсон ничего не ответил. Он смотрел на плачущую женщину, на испуганные лица других местных жителей, и видел в этом отражение большей проблемы. Они сражались с призраком — Драговичем, идеологией, невидимым врагом. Но самый страшный враг иногда оказывался не по ту сторону фронта, а в своей же роте. И эта «грязная» война, война за души и мораль, была ничуть не легче, чем бой с солдатами Северного Вьетнама. Ночь опустилась на «Кхесань», принося с собой не прохладу, а лишь смену декораций для того же ада. Тревожная тишина, нарушаемая редкими выстреками и гулом моторов, была внезапно разорвана криком часового. Капрала Дирка нашли в заброшенном бункере на окраине лагеря. Он висел на собственном ремне, привязанном к ржавой балке. Его лицо было синим, язык высунут. А на ящике под его болтающимися ногами лежала аккуратно оторванная страница из полевого блокнота с двумя словами, написанными карандашом: «ПРОСТИТЕ МЕНЯ». Первым на место происшествия прибыл дежурный офицер, затем Мейсон и Вудс. Вудс, увидев тело, сдержанно выругался. «Трус.Не смог ответить за свой поступок по-мужски». Мейсон не спускал глаз с Дирка. Что-то было не так. Слишком... аккуратно. Самоубийство в состоянии аффекта обычно выглядело иначе — опрокинутая табуретка, следы борьбы. Здесь же всё было обставлено с мрачной театральностью. Вскоре вокруг собрались другие солдаты из роты Дирка. Шёпотом они делились мнениями. «Дирк? Повеситься? — один из них, рядовой Миллер, скептически хмыкнул. — Да он же хвастался, что его ничто не возьмёт. После того, что он натворил, он бы скорее стал отнекиваться до последнего». «И посмотрите на записку, — добавил другой, сержант Гровс. — Дирк писал, как курица лапой. А тут... буквы ровные. Слишком ровные. Как будто кто-то старательно выводил». Слухи поползли по лагерю быстрее джунглевой лихорадки. Официальная версия — суицид на почве угрызений совести. Но в неофициальных разговорах звучало иное: «Это не самоубийство. Это казнь». Кто-то из своих решил вершить собственное правосудие. Кто-то, кто счёл, что военного трибунала для Дирка недостаточно. Или, возможно, кто-то, кто хотел замять историю, чтобы она не бросала тень на всё подразделение. Мейсон молча слушал эти разговоры. Он смотрел на мёртвого Дирка, потом на испуганные и озлобленные лица солдат. Война не только выпускала на волю внутренних монстров. Она же рождала и палачей, которые решали, кто достоин жить, а кто — нет. И этот невидимый палач был теперь здесь, среди них. Возможно, прикрываясь маской праведного гнева. Возможно, руководствуясь чем-то более тёмным. Он встретился взглядом с Вудсом. Тот понимающе, почти незаметно кивнул. Никаких слов не было нужно. Они оба знали — в лагере завёлся свой собственный, домашний хищник. И он только что показал свои когти. Теперь им предстояло воевать не только с врагом за периметром, но и с тенью, прячущейся в их же рядах. *** Лагерь «Кхесань», штабной бункер. Несколько дней спустя. Хадсон снова был в лагере. На этот раз его визит был не проверкой, а срочной необходимостью. Воздух в бункере был густым от напряжения, смешанного с запахом влаги и пороха. «Самоубийство» Дирка так и не было раскрыто. Официальное расследование закрыли, списав всё на угрызения совести, но в лагере по-прежнему стояло гнетущее молчание, нарушаемое лишь шепотками. И теперь, поверх этой внутренней язвы, накладывалась новая, внешняя угроза. «Слухи подтверждаются, — Хадсон, не тратя времени на предисловия, разложил на столе карту района Дананга. — Наша агентура в городе сообщает о возможном появлении русских. Не советников. Регулярных частей. Небольшой, но хорошо вооружённый отряд». Мейсон, стоявший у стены, мрачно кивнул. «Они идут на провокацию». «Возможно. Но это не всё». Хадсон посмотрел прямо на Мейсона. «Твои люди, которые патрулировали район к северо-западу от города. Они докладывали о чём-нибудь... необычном?» Мейсон нахмурился. «Необычном? Джунгли, вьетконг, миномётный огонь. Всё как всегда». «Я говорю о чём-то, что не вписывается в «как всегда», — настаивал Хадсон. «Группы, не похожие ни на Вьетконг, ни на регулярную армию Северного Вьетнама. Возможно, с европейской внешностью. Но ведущие себя... странно». Мейсон вспомнил смутные, отрывочные доклады от одного из взводов о «странных типах в не той форме», замеченных в глубине джунглей. В суматохе боёв им не придали значения. Теперь же эти отчёты обрели новый смысл. «Были намёки, — медленно сказал Мейсон. — Но ничего конкретного. Почему ты спрашиваешь?» Хадсон тяжёло вздохнул, как бы не решаясь произнести следующее. «Потому что по другому каналу,от наших... «союзников» в регионе, поступила информация. Говорят, в джунглях появился некий «Голд Роджер». Прозвище. Никто не знает его настоящего имени. Говорят, он пират. Или контрабандист. Или нечто большее. Он командует группой наёмников, в основном европейцев, но не похожих ни на кого из известных нам. Они не работают ни на нас, ни на русских. У них своя игра». Он посмотрел на Мейсона, и в его глазах читалась редкая неуверенность. «И самое тревожное— его появление совпадает по времени со слухами о русском отряде. Мы не знаем, связаны ли они. Возможно, это просто хаос войны. А возможно... Роджер — это та самая «третья сила», о которой болтал Орочимару. И если это так, то его появление здесь, прямо сейчас, — не случайность». Мейсон слушал, и кусочки пазла начинали складываться в его голове. Странные люди в джунглях. Слухи о пирате. Русский отряд. И за всем этим — тень Драговича и незавершённого «Номерового проекта». «Что он хочет?» — спросил Мейсон. «Никто не знает, — развёл руками Хадсон. — Сокровище? Славу? Власть? Его мотивация — загадка. Но он опасен. И если он объединит силы с русскими, или просто ударит нам в спину в подходящий момент...» Он не договорил. В бункер вбежал запыхавшийся связист. «Капитан!Срочное сообщение от передового поста! Обнаружена группа, двигающаяся с севера! Около двадцати человек! Оценка... по экипировке — регулярная армия Северного Вьетнама, но... среди них есть европейцы!» Мейсон и Хадсон переглянулись. Слухи стали реальностью. Русские шли. И где-то в этих же джунглях, возможно, наблюдая за ними, скрывался загадочный пират Голд Роджер. Три силы сходились в одной точке. И ад в «Кхесани» готовился к новой, ещё более непредсказуемой фазе.