Осколки реальности

Глубокие джунгли, недалеко от лаосской границы. Лагерь Голда Роджера был оазисом странного спокойствия среди бушующего вокруг хаоса. Пока в «Кхесани» гремели взрывы, здесь царила почти что праздничная атмосфера. Сильверс Рэйли, прислонившись к дереву, с задумчивым видом наблюдал, как Скоппер Габан и Доринго соревнуются в поднятии валунов. Кодзуки Оден с жаром о чём-то спорил с невозмутимым Крокусом, а Дуглас Буллет молча чистил свои массивные когти. Сам Роджер сидел на стволе поваленного дерева, его громовой смех периодически раскатывался по лесу. «Слышите, Рэйли?» — он широко ухмыльнулся, указывая бутылкой в сторону далёких раскатов. «Две собаки грызутся за кость, а весь лес дрожит от их лая!» Рэйли кивнул, выпуская клуб дыма из своей трубки. «Американцы и русские. Кажется, они устроили неплохое представление». «Представление? Ха-ха-ха!» — Роджер отхлебнул из бутылки. «Для них это не представление. Они серьёзно считают, что решают судьбу мира. Разве не смешно?» Его улыбка внезапно стала тоньше, а в глазах вспыхнул знакомый огонь. «Я не собирался соваться в их драку. Пусть сами разбираются со своими глупостями. Но... — он повертел бутылку в руках, — ...есть одна проблема. Правительство в этих джунглях. И в Ханое. Они так стараются угодить то одному, то другому хозяину, что забыли, что у них есть свой собственный народ. Своя воля!» Он встал, и его фигура снова казалась наполненной безграничной энергией. «Они думают, что, выбрав сторону, они станут сильнее. Но они ошибаются! Они становятся всего лишь пешками! Настоящая сила не в том, чтобы служить могущественным хозяевам, а в том, чтобы быть САМИМ СОБОЙ!» «И что ты предлагаешь, капитан?» — спросил Оден, его глаза горели от любопытства. «Мы не будем воевать за них! Нет! — Роджер ударил кулаком в ладонь. — Но мы можем... пошевелить их. Показать, что есть и другая дорога. Что можно не ползать на коленях, а идти с гордо поднятой головой!» Он обвёл взглядом свою команду. «Пока эти две империи меряются мускулами, мы покажем людям здесь, что такое настоящая свобода! Не та, что дарована Москвой или Вашингтоном, а та, что берётся своей собственной рукой! Мы встряхнём их! Заставим их правительства вспомнить, ради кого они должны править!» «Это рискованно, капитан, — спокойно заметил Рэйли. — Мы можем нажить себе двух могущественных врагов одновременно». «Пусть!» — Роджер снова рассмеялся, и в его смехе был вызов всей существующей системе. «Пусть попробуют поймать ветер! Мы не будем атаковать их армии. Мы ударим по тому, что для них важнее — по их уверенности! По их контролю! Мы украдём его прямо у них из-под носа и покажем всем, что их могущество — мыльный пузырь!» Его план был безумен и грандиозен. Он не собирался завоёвывать земли. Он собирался завоевать умы. И маленькая, залитая кровью база «Кхесань» была лишь первой сценой в его грандиозном спектакле, спектакле под названием «Свобода». *** Лагерь «Кхесань». Временное затишье. Относительная тишина, наступившая после отражения атаки и «устранения» снайпера, была звенящей. Воздух всё ещё был густ от запаха пороха, гари и крови. Раненых эвакуировали, боеприпасы перераспределяли, а солдаты, пользуясь передышкой, пытались хоть немного прийти в себя. Мейсон удалился в свой бункер, где его ждала портативная радиостанция с шифратором. Пришло время доложить наверх. Он знал, что его сообщение уйдёт далеко за пределы Вьетнама. «Ястреб — Гнездо, приём. Сообщение по цепочке «Омега», — его голос был ровным, лишённым эмоций, как и положено в официальном докладе. Через несколько секунд послышался ответ: «Гнездо — Ястребу, приём. Канал защищён. Докладывайте». «Первая волна атаки отражена. Противник понёс значительные потери. Наши потери: семь убитых, пятнадцать раненых, трое тяжело, — Мейсон говорил чётко, перечисляя сухие цифры. — Зафиксирована работа высококлассного вражеского снайпера. Угроза, по предварительным данным, нейтрализована. Однако...» Он сделал небольшую паузу, подбирая слова для самой сложной части. «...атака велась с трёх направлений.Тактика указывает на координацию между регулярными частями НВА и другими, неизвестными элементами. Есть признаки присутствия в районе группы европейского происхождения, не относящейся к стандартным силам противника. Возможно, советские спецподразделения. Также поступали неподтверждённые данные о наблюдении третьей, нейтральной стороны в регионе». На том конце провода наступило молчание. Он представлял себе, как эти слова анализируют в Лэнгли, как они лягут на стол к генералам и аналитикам. «Ястреб, уточните по «нейтральной стороне», — раздался голос. «Информация отрывочна. Сообщения о группе, не вписывающейся ни в один из известных шаблонов. Возможно, наёмники. Возможно, контрабандисты. Мотивация и цели неизвестны. Обозначение в моём отчёте — «Призрак». Продолжаю наблюдение». «Понятно. Ваша оценка общей ситуации?» Мейсон посмотрел на потолок бункера, мысленно оценивая измотанные лица своих солдат и запасы боеприпасов. «Периметр удержан.Мотивация противника высока. Ожидаю повторной атаки после их перегруппировки. Наличие неизвестных игроков в регионе вносит элемент непредсказуемости. Требуется усиление воздушной разведки и, возможно, дополнительные силы для контратакующих действий. Запрос на приоритетное снабжение — боеприпасы, медикаменты, запасные стволы для пулемётов». «Запрос зафиксирован и передан. Держитесь, Ястреб. Помощь в пути. Гнездо — на связи». Связь прервалась. Мейсон откинулся на спинку стула. Он сделал всё, что мог. Он доложил о русских, намекнул на «Призрака» — Голда Роджера, и запросил подкрепление. Теперь всё зависело от большого начальства и от того, как быстро они смогут среагировать. Он вышел из бункера. Затишье заканчивалось. С востока снова послышались редкие выстреки. Враг не заставит себя долго ждать. А где-то там, в джунглях, бродили русские солдаты, загадочный пират и, возможно, тот самый снайпер, который, если верить Боуману, был уже мёртв. Мейсону почему-то казалось, что это далеко не так. *** Холм «Альфа», после смены позиции. Отползши на новое, более укрытое место, трое советских советников молча переводили дух. Шок от гибели Щербинина и собственного чудесного спасения витал в воздухе густым, давящим туманом. Даже Алексей притих, яростно чистя ствол своего автомата, словно пытаясь стереть с него память о случившемся. «Чёрт... Игорь... — первым нарушил молчание Павел, его голос дрожал. — Он просто патроны нёс...» «На войне все просто что-то несут, Паш, — мрачно бросил Алексей, не глядя на него. — Одни — патроны, другие — приказы, а третьи — пули в своих глотках. Он просто оказался не в том месте». Георгий, сидевший поодаль, сжал свою винтовку так, что пальцы побелели. Он ничего не сказал, но по его напряжённой спине было ясно — он винил себя. В этот момент из-за деревьев бесшумно появился один из вьетконговских командиров, худощавый мужчина с умными, пронзительными глазами. Они знали его — его звали Нгуен. Он был одним из немногих, кто хоть немного говорил по-русски, выучив его ещё во время учёбы в Ханое. Нгуен посмотрел на них, его взгляд задержался на пустом месте, где должен был сидеть Щербинин, и он всё понял без слов. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на усталое сожаление. «Ваш товарищ... погиб?» — спросил Нгуен, тщательно подбирая слова с лёгким, но узнаваемым акцентом. Алексей зло сверкнул на него глазами. «А ты как думаешь?От пули не так умирают, как тебе показывают в твоих учебниках». Нгуен не смутился. Он привык к грубости советских солдат. «Война есть война.Он погиб за правое дело. За свободу Вьетнама». «За свободу Вьетнама? — Алексей с силой плюнул. — А мне кажется, он погиб из-за того, что какой-то ублюдок-снайпер решил поохотиться!» Нгуен покачал головой, и в его голосе прозвучала странная нота. «Не охота.Это... система. Американцы — вирус. Они заражают землю. Снайпер... он как лекарство. Жёсткое. Болезненное. Но необходимое. Он бьет по голове. По нервной системе. Чтобы тело ослабло». Павел с интересом посмотрел на вьетконговца. Это была не просто зубрёжка пропагандистских лозунгов. В его словах была своя, пусть и чуждая, логика. ««Лекарство» прикончило нашего парня, который даже воевать не хотел!» — прошипел Георгий, впервые поднимая голову. Нгуен перевёл на него свой взгляд. «На войне гибнут те,кто не хочет воевать. Это печально. Но ваш солдат погиб, потому что вы здесь. А вы здесь, потому что ваши правительства и наши — союзники. Это большая игра. Мы все... пешки». Он произнёс последнее слово с особой горькой интонацией, как бы намекая, что понимает больше, чем показывает. «Пешки? — Алексей усмехнулся. — А ты сам-то кто? Ферзь?» Нгуен улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз. «Я— солдат Вьетнама. Я знаю, за что воюю. А вы?» — его вопрос повис в воздухе, обращённый ко всем троим. Не дожидаясь ответа, он развернулся и так же бесшумно скрылся в джунглях, оставив их в раздумьях. Его слова, как ядовитые шипы, впились в сознание. «Большая игра». «Пешки». «А вы?». Павел снова посмотрел в сторону, где погиб Игорь, и подумал, что, возможно, этот вьетконговец был не так уж и неправ. Они были здесь, гибли и убивали, даже не до конца понимая, какую роль играют в чьей-то «большой игре». И главные игроки, похоже, были не в Ханое и не в Москве. Лаос, командный пункт капитана Анохина. Капитан Анохин дождался, когда связь с передовой группой прервалась, и Нгуен ушёл. Тишина, наступившая после его провокационных слов, была громче любого взрыва. Он не мог больше откладывать. Взяв портативную радиостанцию, настроенную на зашифрованный канал, он вышел на связь. Ему нужно было доложить о потере человека и, что важнее, о работе американского снайпера. «Беркут – Волчаре, приём». Почти мгновенно в наушниках раздался хриплый, пропитанный самомнением голос Льва Кравченко. «Волчара на связи.Докладывайте, капитан». Анохин коротко и по-деловому изложил ситуацию: гибель рядового Щербинина, работа снайпера, его предположительная нейтрализация, а также общая картина боя. «Снайпер... — протянул Кравченко, и Анохин мысленно представил его ухмыляющееся лицо. — Хорошо. Значит, они почувствовали укус. А теперь слушай меня внимательно, капитан. У меня есть идея». Анохин насторожился. «Идеи» Кравченко обычно пахли кровью и чрезмерной жестокостью. «Эти вьетнамские товарищи... они хорошие бойцы, но им не хватает... стимула, — голос Кравченко стал сладковато-интригующим. — Я получаю информацию, что в одной из деревень в этом районе укрывается местный староста, который сотрудничает с американцами. Предатель». Капитан почувствовал холодную тяжесть в животе. Он понимал, к чему клонит Кравченко. «Товарищ майор, наша задача — наблюдение и корректировка. Мы не должны...» «Наша задача, капитан, — ВОЕВАТЬ! — рявкнул Кравченко, теряя самообладание. — И воевать надо так, чтобы враг не просто отступил, а чтобы он БОЯЛСЯ! Чтобы дрожал от страха!» Он снова понизил голос, переходя на угрожающий шёпот. «Вот твой новый приказ.Возьми группу вьетконговцев. Найди эту деревню. И сделай показательную акцию. Публичную. Чтобы все видели, какая участь ждет предателей. Это поднимет боевой дух наших союзников и посеет панику среди врага». Анохин замер. Он смотрел в стену, но видел перед собой не её, а картину горящей деревни, тела стариков, женщин, детей... «Показательная акция». Он прекрасно понимал, что это означало. Резня. «Товарищ майор, это... это военное преступление. Это не имеет тактической ценности, это только ожесточит местное население против нас», — попытался возразить Анохин, стараясь сохранить хладнокровие. «Тактическую ценность определяю Я! — прошипел Кравченко. — Или ты, капитан, забыл, что такое дисциплина? Или, может, тебе тоже симпатичны эти предатели?» В его голосе прозвучала прямая угроза. Анохин понял, что спорить бесполезно. Кравченко не просто отдавал безумный приказ — он проверял лояльность. «...Понял, — с трудом выдавил Анохин, чувствуя, как галстук удавкой сжимает его горло. — Уточните координаты». «Вот и умница, — снова ухмыльнулся Кравченко. — Данные поступят. Не подведите, капитан. Волчара – на связи». Связь прервалась. Анохин медленно опустил микрофон. Он сидел в полной тишине, и единственным звуком было громкое биение его собственного сердца. Перед ним стоял выбор: выполнить бесчеловечный приказ и запятнать свою честь и честь своих солдат, или ослушаться и подписать себе и, возможно, своим подчинённым смертный приговор. Война, которую он знал, — война солдата против солдата — внезапно превратилась во что-то грязное, отвратительное. И он оказался в самой её гуще.