Время перемен

      А потом Крейг Такер решает уехать.       Эта мысль приходит спонтанно, когда Крейг сидит аккурат на той же ступеньке, где прошлой ночью сидел Твик, и курит. Морозное утро закрадывается под тонкую ткань толстовки, под ногами валяется один курок, затем два, три и четыре, а мыслей о Твике, наверняка, за все это время уже привалило под сотню.       Его удивительный Твик, что был забыт несколько лет назад. Крейг не может найти ответ на вопрос, что же заставляет его мысли вновь течь по одному и тому же руслу, а сердце — неустанно тянуться к другому человеку, не его невесте, заставляя чувствовать себя негодяем и предателем. Может быть, ребята из школы были правы, когда называли его мудаком.       Он пытается отыскать ответ, что в Твике вызывает в нем трепет, но голова Крейга оглушающе пуста. Может, если бы его спросили, Крейг упомянул бы о ямочке от кривой улыбки на правой щеке, или скопище родинок по всему телу, в которых он однажды отыскал знакомые созвездия. Он все еще помнит, что на плече у Твика сидит Кассиопея, а чуть ниже, почти под лопатками — покоится спускающийся к пояснице Персей. Крейг сам соединил все точки маркером, потому что его об этом попросил Твик.       Его невообразимо теплый Твик, который, вообще-то, «его» вовсе и не был никогда, но зато был тем, кто понимает Крейга — и, наверное, был в этом единственным.       Зимнее небо гудит где-то над головой, обжигающий воздух и сигаретный дым покалывают горло, пока Крейг слушает звуки людей, их отдаленную болтовню ни о чем, и чувствует, что снова хочет спать.       Он закончит пачку, известит родителей о намерении уехать, соберет чемодан, а после отправится на остановку, и, может, тогда сонливость отпустит. От этих мыслей он чувствует себя здоровее. И наполняется уверенностью в том, что, уехав, он наконец вернется к равновесию.       Крейг упустил момент, когда зараза подкралась к нему исподтишка, просочилась за кулисы, сквозь все слои притворства. Тогда было сложно выявить, продолжает он лгать всем этим людям или уже самому себе. Его одолевала лишь смутная тревога — что-то не так, как-то неправильно и неуместно, — и все. Но было рано бить тревогу. И вот теперь червя уже поздно извлекать.       Если Твик понял еще тогда, думает Крейг, поднимаясь в комнату, как он принял это? Он не набрался смелости сказать родителям, что уезжает сегодняшним днем. Может, дело было в том, что мама на кухне напевала так безмятежно, или Триша была занята телефонным разговором, а Томас потрепал Крейга по голове и предложил как-нибудь сходить на рыбалку, как настоящие отец и сын, какими они никогда не были. А может, от собственной трусости он в конец растерял все слова, и теперь от него исходила только тишина — тяжелая и густая.       Крейг боится, что в мире никогда не будет место для такого как он.       Крейг вообще много о чем думает. Но никогда не действует — это прерогатива Твика, бросаться в омут с головой и поражать Крейга своей храбростью.       Если бы он только был чуточку смелее. Тогда он вовсе бы и не уехал. Ни сейчас — ни шесть лет назад.       Крейг снова курит — уже в своей комнате, за что позже обязательно получит нагоняй, будто бы он снова подросток с кучей родительских запретов, на которые ему плевать. Он смотрит на звезды, едва ли ненавидя их в этот момент, желая лишь прожечь их сигаретой. Но он тушит окурок о постель и бросает куда-то на пол, а затем подрывается с кровати. Сидеть взаперти в тишине с множеством призраков прошлого слишком опасно, Крейгу хочется проветриться и он берет машину Триши, чтобы покататься по городу.       На улице ослепительно светло, но не так, как это бывает в Сакраменто, когда солнце радостно сверкает во всю круглый год, обжигая лицо. Не так, как оно светит летом, когда хочется жить, а по-другому, навевая одиночество своими глубокими белоснежными сугробами. Повсюду один лишь белый цвет и тишина, напоминающие больничные палаты. Даже запах стоит будто бы химический.       Крейгу больше некуда ехать, так что он останавливает машину у Твик Брос. Он снова боится. Он смотрит в окно на фигуру Твика за витриной — Твик тоже грустный и одинокий. Крейгу требуется несколько минут, чтобы совладать со своими чувствами, прежде чем выйти из машины и прошагать к магазину.       Крейг входит в пустующее заведение и, не давая Твику опомниться, спрашивает:       — Не хочешь прокатиться?       Он кивает на свою припаркованную машину за окном, но в ответ тишина. Твик глядит на него с недоверием, опаской. Наверное, Твика отпугивает отпечаток равнодушия на его лице. Но Крейг не может ничего с этим сделать — так легче.       — Моя смена еще не закончилась, — Твик отводит глаза. Крейг продолжает глядеть внимательно, выискивая его взгляд.       Он не спустит ему эту нелепую отговорку с рук.       — Я не заметил, чтобы здесь кто-нибудь был, — говорит Крейг, встречая глаза Твика твердым, решительным взглядом. Он не собирается отступать, и Твик это знает.       Тот снова отводит их. Два ноль в пользу Такера.       — Клиент может прийти с минуты на минуту, — настаивает Твик с растущей неуверенностью.       Твик комкает в руках бежевый фартук с кофейным пятном.       Крейг думает: «Он так его и не постирал».       А затем: «Или оставил новое пятно?»       Вот так вот. Сейчас решается его судьба, а он стоит и думает о чертовом пятне.       — И в тот вечер тоже никого не было, — продолжает Крейг. Он равнодушный, холодный и стойкий, как и всегда. Такой, каким он и должен быть, ведь от него ждут именно этого.       — Я не могу просто так уйти с работы.       — Почему? Разве тебе так нравится сидеть здесь без дела, уныло дожидаясь посетителей?       Твик молчит и опускает взгляд на столешницу. Снова боится держать зрительный контакт. Крейг даже чувствует крохи собственной смелости.       — Просто переверни чертову табличку и пойдем. Это место угнетает.       И Твик так и поступает. Крейг смиренно дожидается, когда Твик уберет свое рабочее место и закроет магазин. Снег слабо хрустит под подошвой, пока они идут к машине Триши. В салоне Твик чувствует себя гораздо спокойнее и уютнее, и позволяет себе немного расслабиться.       — Куда мы едем? — спрашивает Твик.       — Разве в этом городе есть хоть одно место, куда стоило бы поехать? — хмыкает Крейг.       — Старков пруд, — пожимает плечами Твик.       Крейг вспоминает, как они однажды сидели посреди ночи под кедром и любовались на озеро, в котором отражалась луна и все-все звезды. Крейг впервые рассказал Твику о любимых созвездиях, а Твик внимательно слушал. Они оба в ту ночь сбежали из дома, потому что родители Крейга мудаки, а родители Твика — бесчувственные козлы.       — Заказ принят.       Они едут молча, машину изредка покачивает от попавшихся на пути ям и трещин, и Крейг то и дело тихонько ругается себе под нос. Он совсем позабыл о том, какие бывают в Саут-Парке ухабистые дороги.       Бормотания Крейга вызывают у Твика легкую улыбку.       Крейгу нравится, когда Твик улыбается.       Но больше в машине не раздается ни звука.       — Как долго ты будешь это продолжать? — лениво спрашивает Крейг, когда вязкая тишина уже давно осточертела.       Он будто выдирает Твика из какой-то полудремы, он дергается, отрывает зачарованный взгляд от окна, и удивленно смотрит на Крейга.       — О чем ты?       — Как долго ты будешь торчать в этом месте, позабыв о своих друзьях, об остальном мире? Если долго сидеть в Саут-Парке, в конечном итоге сойдешь с ума.       — Уж ты точно не собирался оставаться, — хмыкает Твик. Он тут же замолкает: немного сожалеет о проскользнувшей в голосе обиде. — Да и какая разница, разве я еще давно не сошел с ума?       — Если честно, ты самый нормальный по сравнению со всеми, кого я встречал в Калифорнии, — признается Крейг.       Твик с интересом смотрит на него, изучает: на лице все такой же беспристрастный взгляд. Он чувствует себя неловко в присутствии бывшего друга, но он надеется, что они хотя бы снова не потеряют связь.       — Мне нечего делать. В остальном мире для меня больше ничего нет.       Крейг фыркает. Он отбивает пальцами по рулю какой-то лишь ему известный ритм.       — Чушь, и ты сам это знаешь. По крайней мере, у тебя есть Токен и Клайд. И я. Знаю, вы, ребята, давно не общались, но я уверен, что они будут рады тебя услышать. Они всегда любили тебя.       — Это была всего лишь детская школьная дружба. Она ничего не значила, — апатично отвечает Твик — ему изрядно надоедает повисшая между ними недосказанность; впрочем, Крейгу тоже.       Крейг останавливает машину у обочины и поворачивается к Твику. В салоне раздается шуршание куртки.       — Даже наша? Я тоже ничего не значил для тебя?       Твик смотрит на него едва ли не с ненавистью. Крейг, не ожидавший столкнуться со столь бурной мощью негативных чувств, замирает.       — Не думаешь, что несколько эгоистично с твоей стороны спрашивать об этом меня? Скорее, это я должен был задать этот вопрос. Напоминаю, ты был тем, кто бросил меня. Кто бросил Клайда, Токена и Джимми.       Голос Твика холодный и резкий; острый, как лезвие ножа, приставленное к глотке. А глаза еще острее, и Крейг почти ощущает ледяную сталь на своей коже.       Крейг опускает голову: чувствует вину.       — Я был трусом. И сейчас тоже трус. Пытаюсь все собрать, когда прошло черт знает сколько времени. Знаешь сколько раз я собирался бросить колледж и вернуться? К прежней жизни, ко всему, что было, — Крейг усмехается.       Твику совсем не смеха.       — Почему ты вообще позвал меня?       Взгляд Крейга впечатан в ручник.       — Наверное, раньше мне было страшно. Убежать было проще. Ну, ты знаешь меня. Ты прости за это, — он прячется за кривоватой улыбкой, а затем выдыхает: — Прости за все, Твик.       Крейг бы хотел скорей все объяснить, но так невообразимо страшно. Что, если для Твика все это уже давно не имеет значения?       — За что?       — Да за все.       — Например?       — За все, Твик.       — Ну, так не пойдет. Выскажи мне все. Иначе я выйду из машины и уйду.       — Никуда ты не пойдешь, там чертовски холодно.       — А вот и пойду! И не закатывай так глаза!       — Нет, не пойдешь. Я знаю, что не пойдешь.       — Крейг!       — Ладно, ладно! Черт, ты действительно хочешь, чтобы я сказал тебе все, что я думаю?       — Да, Крейг. Я хочу этого.       — Это не так-то просто.       — Но ты можешь это сделать. Я заслуживаю этого. И ты заслуживаешь.       Крейг нервно проводит рукой по волосам, слегка сжимая. Раньше этим занимался Твик, а задачей Крейга было мягко отнять его руки от волос. Но Твик не берет его руки в свои — он ждет, нахмурив свои светлые брови. И Крейгу ничего не остается, кроме как дать ему то, чего он хочет.       — Прости за то, что ушел, ничего не сказав, — слова липкие и неуютные, они повисают в салоне машины как незримый третий лишний. — И за то, что никогда не звонил и не писал. Прости за то, что нарушил все свои обещания. Что разрушил все, что мы годами выстраивали. Оставил тебя одного. Черт возьми, да за то, что я попросту испугался. Постоянно обманывал себя и отворачивался от правды и своих чувств. И никогда не был достаточно смел. — Крейг замолкает и напряженно глядит на руль, рискуя прожечь в нем дыру. — Я просто не мог признаться.       Твик молчит, стараясь переварить каждую фразу. Понимает, что Крейг никогда прежде не говорил с такой искренностью и отчаянием, поэтому, конечно же, сразу прощает его. Если честно, он и не смог бы поступить иначе.       — И что мы будем делать дальше? В каком направлении мы собираемся двигаться?       Крейг смотрит на сугробы за лобовым стеклом. А за голыми стволами виднеется синий кусочек Старкова пруда. Крейг дышит взволнованно, непривычно возбужденно.       — Мы можем уехать далеко отсюда. Хочешь — в Денвер, хочешь — еще черт знает куда. Мне только нужно забрать свои вещи и попрощаться с этим чертовыми местом.       «И порвать с Джессикой» — додумывает Твик. Все это звучит так волшебно, словно он находится во сне. И от этого так трудно поверить в происходящее.       — Что подумают твои родители?       — Им придется смириться с моим выбором, — Крейг неловко улыбается. — Но Триша приняла меня. Она всегда знала.       Твику кажется, что эта сказка вот-вот рассыпется в прах. Прежде он не мог даже вообразить ничего подобного.       — Я наконец чувствую, что поступаю правильно. Так, как и должен был когда-то, — говорит Крейг. Твик с ним соглашается.       — Я давно простил тебя, Крейг, — говорит Твик. Крейг нуждался в этих словах еще с тех пор, как собрал вещи и уехал. Еще с тех пор, как решил уехать, и Твик наконец сумел их произнести.       Твик берет его холодные руки в свои. Они сухие и слегка подрагивают.       — Боже, мне двадцать шесть, а я чувствую себя так глупо. Я чувствую себя неловким подростком, — выдыхает Крейг с глупой улыбкой, избегая взгляда Твика.       — Почему?       — Потому что... ты мне нравишься, — просто говорит Крейг, и когда поднимает глаза, видит Твика, его счастливую улыбку и покрасневшие уши. И краснеет сам.       — Тогда я тоже глупый неловкий подросток. Мне так тебя не хватало.       Крейг нежно поглаживает ладонь Твика большим пальцем.       — Мне тебя тоже не хватало.       Тогда-то они и поцеловались. Это было не так неловко, как в первый раз, когда они были возбужденными подростками, пробующими что-то новое.       В тот день неустанно лил дождь, они лежали в комнате Крейга, гладили Страйпи и много смеялись. На улице бил ледяной ливень, но им было тепло — не от отопления в комнате, а от безмятежного присутствия друг друга и этой воздушной, окрыляющей легкости. В какой-то момент их руки случайно соприкоснулись, и Крейг по привычке сжал ладонь Твика. Тогда Твик вдруг замолк и спросил:       — Слушай, Крейг... А ты когда-нибудь целовался?       Крейг тоже перестал смеяться и затих.       — Э-э, нет.       — А хотел бы... Ну, попробовать?       Они оба ужасно покраснели и уставились на испещренный звездами потолок. Смотреть друг на друга было страшно, а говорить — еще страшнее.       — Типа потренироваться, чтобы не облажаться с девушками?       «Нет» — подумал Твик.       — Ага, — сказал Твик.       Они одновременно встали и посмотрели друг на друга, еще с минуту неловко пялились на чужие губы, а затем Твик наклонился и все вокруг вдруг перестало иметь значение.       Они неумело прижались губами — всего на миг — и тут же оторвались друг от друга. В животах неистово бились опьяненные от эйфории бабочки. Потребовалось всего на секунду взглянуть в чужие блестящие глаза, как они вновь столкнулись, глупо стукнувшись зубами, отчего оба начали хихикать. Твик прекрасно помнит, как истошно бухало его сердце и сердце Крейга, которое он чувствовал сквозь одежду. Они углубили поцелуй, и не могли отпустить друг друга еще на протяжении получаса.       В конце концов они сделали вид, что ничего не произошло.       Следующий поцелуй произошел на вечеринке у Токена, когда Твик и Крейг изрядно напились и спрятались где-то в углу роскошного особняка, подальше от шумной толпы. Крейг поцеловал Твика в шею, Твик мазнул куда-то в подбородок и в щеку, пока Крейг наконец не поймал его губы своими. Они больше никогда не упоминали об этом случае, потому что оба считали, что другой ничего не запомнил.       Но сегодня все было по-другому — это был решающий поцелуй, который должен был изменить их жизни.       В груди расплывается теплота, согревающая все внутренности и в особенности сердце. Крейг чувствует себя невероятно легко, точно в открытом космосе, хоть его немного гложет чувство вины за то, что он фактически изменяет Джессике. Но он старается отбросить мысли о ней, потому что сейчас исполняется его мечта.       — Я та-а-ак счастлив, — выдыхает Крейг.       — И я, — ласково улыбается Твик.       Чувств так много и они все рвутся наружу, но у Крейга и Твика нет сил на что-то большее, и они просто сидят, приблизив свои лица так, чтобы чувствовать жар другого, и то и дело украдкой друг друга целуют. Словно не было всех этих лет, и они снова были безнадежно влюбленными детьми.       Крейг не может сдержаться. Просто глядя на Твика, он испытывает неудержимое желания расцеловать его всего, каждый миллиметр его тела.       И он делает это.       Он звонко целует его в лоб.       С минуту силится сдержать порыв чувств и унять разбушевавшееся сердце.       Затем оставляет поцелуй на щеке, на носу, на подбородке и ухе.       Они подъезжают к дому Твика и скрываются в его спальне. И больше нет ничего неправильного в том, чтобы испытывать удовольствие от прикосновений к мужчине. Обжигающий жар расплывается по всему телу Крейга, обволакивает низ живота. Это непривычная, сладкая боль, которую он никогда не надеялся испытать, глядя на другого человека, просто касаясь его атласной кожи, отдающейся на его трепетные прикосновения таким же неистовым жаром. Грудь Твика тяжело вздымается и дрожит. Он рвано выдыхает.       — Нет, Крейг, подожди. Я не могу так, — Твик слегка отталкивает Крейга и тот с недоумением отрывается от нежных покусываний его плеч. — Я хочу тебя, но я не могу позволить тебе изменить своей девушке, — с трудом заканчивает он.       Твик прав. Крейг испытал такой прилив любви, что совсем забылся. Ему тяжело: он должен закончить один период своей жизни, чтобы начать другой. И это последнее, самое страшное испытание.       — Я должен позвонить ей.       Твик кивает. Он просто хочет, чтобы это быстрее закончилось и Крейг снова вернулся в его объятия. Чтобы он снова был его, но теперь ближе, чем когда-либо. Он хочет почувствовать его тепло и удержать, в этот раз навсегда.       Наверное, Джессика спит, потому что гудки раздаются мучительно долго. Крейг забыл, что звонит в Калифорнию. Но потом гудки обрываются, и сонный голос спрашивает:       — Крейг? Что-то случилось?       — Да, — только и произносит Крейг, а затем нервно сглатывает неприятный ком.       — В чем дело? — голос Джессики теряет остатки сна.       Сердце проваливается куда-то вниз живота. Крейг до одури боится все испортить, всю эту тихую идиллию, которую они выстраивали годами.       Крейг спрашивает себя: «Это действительно то, чего я хочу?»       Крейг смотрит на Твика. Его ласковый взгляд говорит о том, чтобы Крейг поступит так, как велит ему сердце.       И Крейг отвечает на свой вопрос, так долго терзавший разум: «Да». И теперь он не может струсить.       — Я хочу расстаться, — хрипит Крейг в трубку. Он слегка корит себя за поспешность и не присущую себе эмоциональность.       — Что? О чем ты говоришь?       Крейг с досадой потирает лоб и прикрывает глаза, желая оказаться в другом месте.       — Черт. Прости, Джесс, все это время я был не очень хорошим парнем.       — Я не понимаю о чем ты. Что-то случилось?       — Нет, нет. Нет, я просто понял кое-что. Я… я должен был сразу сказать тебе, что у нас ничего не выйдет. Должен был перестать обманывать нас обоих. Мне было очень одиноко и хотелось что-то чувствовать, и ты помогала мне заглушать эту жажду. Но ты не заслужила такого обращения к себе. Я действительно любил тебя, но не так, как ты этого хотела. Я бы очень хотел, чтобы ты нашла свое счастье, Джесс. Того, кто будет ценить тебя по достоинству, по-настоящему любить. Потому что ты действительно заслужила это. Но я, к сожалению, не могу тебе этого дать. Ты нравилась мне, по-настоящему нравилась, но я просто... не могу. Прости.       Динамики молчат. Тишина продолжается минуту, две, пять. Крейгу кажется, что прошел целый час.       — Крейг, ты… Ты правда хочешь этого?       — Да. Теперь да.       Крейг выдыхает в трубку тихо и облегченно, с какой-то незнакомой бурей эмоций. И в тот же момент Джессика понимает, что прежде никогда не слышала, чтобы он говорит так откровенно. Что-то в Крейге Такере изменилось. А может, таков он и есть на самом деле, просто он наконец открылся и стал самим собой?       — Я приеду в субботу. Заберу свои вещи и все тебе объясню. Джесс, я не хочу, чтобы ты ненавидела меня, — Крейг все тараторит без умолку, с глупой улыбкой и комком странных чувств где-то под сердцем. — Надеюсь, ты не злишься на меня. Я настоящий дурак, я достоин этого, так что, я, наверное, не обижусь, если ты возненавидишь меня. Я поступил с тобой как мудак. Но я просто запутался.       — Я не злюсь, Крейг, — Джессика замолкает на минуту, пытаясь переварит рой полученной информации. — Ты приедешь и все мне расскажешь, ладно?       — Да. Прости, еще раз.       Джессика молчит, лихорадочно выискивая слова, а Крейг вслушивается в безудержный, оглушительный стук своего сердца.       — Ты любишь кого-то другого, я права?       Крейг задумывается. Можно ли назвать это настоящей любовью? Не слишком ли это сильное слово для тех чувств, что обуревают его душу?       «Да» — немедля проносится в голове.       — Да, — твердо произносит он вслух. — Мне жаль, что из-за моих сомнений тебе пришлось так долго меня терпеть.       — Может, оно и к лучшему, — Джессика растерянно выдыхает. — Знаешь, иногда я думала, что ты тоскуешь по кому-то. Наверное, с самого начала мы не очень подходили друг к другу. Мне казалось так порой... Мне бы хотелось разойтись на хорошей ноте.       Крейг улыбается, стараясь проигнорировать нотки печальной тоски в искаженном динамиком голосе.       — Надеюсь на это.       — Мы поговорим в субботу, — повторяет Джессика больше для себя, нежели для Крейга, и он соглашается, прежде чем с небывалым облегчением бросить трубку.       Крейг смотрит на Твика, в его полные преданности и доверия глаза, приметив тот родной ласковый блеск, и чувствует, как сердце вновь пускается в пляс.       У них на плечах еще уйма дел: Джессика с отложенным разговором, выяснением отношений и вещами Крейга; семейство Такеров, не подозревающее о в корне измененных планах. Но, несмотря на трудности, Крейг чувствует, как его опустошенная оболочка наполняется множеством головокружительных чувств. Он отпустил связывающую жесткими путами жизнь, наладил — ему хочется верить — отношения с сестрой, а прямо сейчас рядом с ним сидит любимый человек и крепко держит за руку, обещая больше никогда не отпускать.       Крейг не знает, что бы он делал без Твика. Вероятно, продолжал бы бесцельно бродить, ни о чем не думая. А теперь Твик здесь, рядом с ним, и Крейг уверен, что все вернется к равновесию.       Теперь Крейг может сказать, что все наконец встало на свои места. Он и вправду вернулся домой.