Связанные небом

      Я проснулась от того, что мне было жутко холодно. Зубы стучали так, что даже если бы захотела — не смогла бы ничего сказать. Живот и промежность ужасно болели, а грудь тянуло, будто поверх неё положили камень.       Но когда моё помутнённое сознание стало мало-мальски вспоминать произошедшее, все неудобства отступили на второй план. Я стала мамой! У меня родился сын!       Правда, когда, обведя комнату взглядом, я не нашла ни его, ни Ято, запаниковала. Вдруг с малышом что-то случилось? Припоминаю, как я видела его: маленького, хрупкого… А после Ято унёс его и… пустота. Кажется, что-то происходило и дальше, но я не могу выудить это из памяти. Вообще ничего, кроме боли. Только, что странно, она меня сейчас не пугала. Я выдержала, я смогла! И теперь у меня есть награда.       Но… где он? Где мой ребёнок? — Ято, — хотела крикнуть я, но в горле запершило, и я тут же закашлялась.       Я мечтала убедиться, что с Такамасой всё хорошо, что он жив и невредим, и родился здоровым. Но эта пустынность комнаты убивала. Хотелось плакать. — Я тут. Минами. Я тут, я рядом, — любимый появился словно из ниоткуда.       Кажется, со мной что-то было не так. Я всё понимала, но не до конца, видя не полную картинку приходящего, а отдельные её куски. Точно видела сон. — Где, — начала я, продолжая дрожать от холода. — Г-где, Такам-маса? — С ним всё хорошо, он спит, — Ято тепло улыбнулся, положив руку на мой лоб. — Нана предупредила, что тебе может быть холодно, но так бывает, не пугайся. Ты не заболела, это скоро пройдёт. Я сейчас ещё тебя укрою, — он куда-то отошёл… вроде бы, а может, и нет? Но вот любимый уже и впрямь положил поверх меня ещё одно толстенное одеяло, которое в первые месяцы мы с ним использовали в качестве лежанки. — Хочешь пить? — Да, — тут же ответила я, хотя до этого жажды не замечала. — Но больше х-хочу увидеть е-его. Пожалуйста. — Конечно, сейчас, — Ято понимающе кивнул и ушёл, оставив сёдзи между комнатами открытой. Из помещения, где спала Нана, доносились странные запахи, которые одновременно и манили, и отталкивали, а ещё слышался треск поленьев, какое-то шуршание и копошение. Мне почудилось, что из той комнаты на меня сейчас вылетят пчёлы или жуки. Стало страшно.       А после я будто снова куда-то провалилась. А открыв глаза, осознала, что уже светло, но не это привлекло моё полное и безоговорочное внимание. На груди и сейчас была тяжесть, но она была иной. Приятной. Лежа на животике на мне спал мой сын.       Увидеть его… Это неописуемое счастье. Он был таким крохотным и беззащитным! Маленькие ручки и совсем крохотные пальчики, длинные реснички и черные волосы, которые пушком уже проступали на его голове. А как он морщился во сне! Иногда открывал ротик, двигал губами и бровями, высовывал кончит языка и… улыбался. Ему было хорошо и тепло.       Поверх спины Такамасы лежала рука задремавшего рядом Ято: наверняка так он следил, чтобы малыш не скатился с меня и не упал. Но стоило мне пошевелиться, любимый медленно поднял веки. Он выглядел усталым, и это понятно: скорее всего, он не спал всю ночь и очень переживал. — С добрым утром, родная, — тихо прошептал Ято, переводя взгляд на сына. — Я решил, так твоё пробуждение будет более приятным. — И не прогадал, — я поняла, что плачу, но не стеснялась этого.       Я была невероятно счастлива, как, наверное, никогда в жизни. И хоть, по ощущениям, я была разбита и вымотана, хотелось встать и что-то сделать: погулять, вдохнуть свежего воздуха, полюбоваться цветами, о которых Ято рассказывал недавно. Но я понимала, что не стоит. Нужно восстановить силы, да и здесь, рядом со своей семьёй, было так уютно! — Он такой красивый, — рассматривая каждую чёрточку спящего Такамасы, я увидела в нём Ято. — Скажи, у него голубые глаза? — Да, — любимый кивнул, искренне улыбнувшись. — Как ты это поняла? — Потому что он — вылитый ты. Разве не видишь? — говоря это, я могла бы ощутить грусть, ведь ранее мне очень хотелось, чтобы наш малыш был хоть немного похож на меня. Но сейчас, пройдя через муки родов, это стало неважно. Такамаса здоров. Он рядом. Это главное. — Не знаю, возможно. Хотя я заметил у него знакомый носик, — Ято бережно дотронулся сначала до кончика носа малыша, а после — до моего. От этого слёзы счастья полились сильнее. — Ну ты чего? Больно?       Любимый начал переживать, наблюдая, как солёные капли, скатываясь по щекам, прячутся в прядях моих спутанных волос. — Нет, я… просто не верится. Это чудо! — шмыгнув носом, я сделала глубокий вдох, чтобы капельку успокоиться. — Я… смотри, у него есть глазки, ротик, ручки и ножки. И это всё создало моё тело? Уму непостижимо… — я не могла оторвать глаз от сына. — Так странно, ещё вчера я говорила с ним, но не видела, а теперь он здесь, рядом. И ты с нами. И Нана.       Только сейчас я поняла, что ещё ни разу не видела её после того, как очнулась. — А где она? — вновь стало не по себе. — Отдыхает. Переволновалась немного, но теперь всё хорошо, — подняв руку, которой держал Такамасу, Ято с невероятной нежностью поправил ножку малыша, чтобы тому было удобнее, а я смотрела на это и не верила. До сих пор не верила в происходящее. — Хорошо, — кивнув, я с облегчением выдохнула. — Ты, кажется, предлагал мне воды?       В горле уже сильно першило, но я терпела, чтобы не начать кашлять и не разбудить сына. — Да, прости. Вот, — он поднёс к моим губам полную чашу чистой воды, и та показалась очень вкусной! Почти сладкой. Я давно не пила с таким наслаждением. — А Такамасу покормить разве не нужно? Сколько времени прошло? — в голове вихрем пронеслись мысли о том, что я уже ужасная мать и морю собственного ребёнка голодом. — Он… он ведь есть хочет! — Не волнуйся, пожалуйста, — Ято был терпелив за нас обоих. — Мы дали ему немного козьего молока, этого пока хватит. Ты спала, я не хотел тебя будить. Нана сказала, для малыша оно не вредное. — Правда? — мне почему-то стало чуть-чуть грустно, ведь первое, что мой сын попробовал — было молоко животного, а не моё. Но я знала, почему Ято так поступил. — Спасибо, что заботился о нём, пока я… — Спала? — когда я не смогла продолжить, Ято сделал это за меня. — Ты заслужила отдых, Мина. Не кори себя. Всё в порядке, — он говорил это с такой нежностью в голосе, с такой лаской. — Да и вообще, у тебя есть я. Не забыла?       Он словно немного оскорбился. — Нет. И никогда не забуду, Ято. Обещаю, — я вложила в эту фразу больше, чем могла бы, и он понял. Сначала его глаза чуть расширились, а после, потянувшись, любимый нежно коснулся моих губ, оставляя на них лёгкий, сладковатый поцелуй. — Спасибо, — после шепнул он, ненадолго прижавшись ко мне щекой. — Я разбужу Нану, она просила это сделать, когда ты придешь в себя. А ты, сынок, — он легонько провёл рукой по его спине, — будь пока за старшего и пригляди за мамой.       Ещё раз с улыбкой взглянув на меня, Ято вышел, ненадолго оставив меня наедине с собой. С мыслью, что, возможно, я пообещала то, чего не смогу исполнить.

***

      Чем мне так нравилась нынешняя пора? Многие середину лета недолюбливали: жарко из-за палящего солнца, душно из-за влаги, поднимающейся от земли после сезона дождей, куча болезней, скосивших работяг из-за не утихавших недавно ветров. Однако я всё же любила это время. Оно ассоциировалось с Ято.       Это может показаться странным, но как есть. Хоть мы с ним и познакомились весной, всё же именно в разгар лета стали близки как никогда. Прошёл год. Целый год! А столько всего изменилось. Теперь мы не просто вместе, не просто семья. И держа на руках нашего с Ято сына, мне даже страшно оглянуться назад. Как много там было испытаний! Боли, страха, отчаяния. Но ведь всё не зря. Порой слишком жестокие времена всё же привели к этому дню. И я счастлива.       Помимо Ято и Такамасы у меня теперь есть и Нана. Она и раньше воспринимала меня с невероятной теплотой и любовью, но после рождения малыша — будто окончательно мною прониклась. Была так нежна и ранима, так доверчива, что в какие-то моменты я и вовсе забывала, что она мне никто. Чужая женщина, некогда приютившая нас с Ято под своей крышей. А вышло вот как. Она заменила мне кого-то близкого и дорогого, давно утерянного и забытого. Да и мы стали ей опорой, по-настоящему родными людьми, любви которых она почти не знала.       Мы были счастливы. Такамаса быстро рос, и даже создавалось впечатление, я слишком долго сплю: просыпаясь утром, мне казалось, что за ночь он стал чуть-чуть больше, чем был, и хоть ещё оставался совсем крохой, я уже грустила: скоро он повзрослеет и я больше не смогу держать его на руках, приложить к груди, спеть колыбельную, утешить одним лишь объятием.       Недавно я поделилась этими мыслями с Ято, и, вопреки моим ожиданиям, он не стал корить за глупые мысли, а… понял. И даже поддержал. — Я знаю, что тебе грустно, но ведь впереди так много нового и хорошего, правда? Его первые шаги, первое слово, первая поделка из соломы. Когда-нибудь он научится читать и писать, впервые сходит на рынок в одиночестве, а когда-то приведёт домой девушку, — Ято наверняка думал, что утешит меня этим, однако не помогло. — Да, я знаю. Но когда он станет взрослым — уйдёт, правда? У него будет своя семья, и я буду очень рада этому, честно! Только бы он был счастлив, но как… отпустить? Я так сильно его люблю, что… не представляю, как можно с ним расстаться. Ну как?       Прозвучало глупо, и мне даже стало стыдно за столь дурацкую слабость. — Потому что он пока младенец. В тебе играют инстинкты, но когда-то все птенцы покидают родное гнездо. И родители их отпускают. Так заведено природой, — погладив меня по голове, Ято тогда чуть сгорбился, чтобы его глаза оказались на одном уровне с моими. — Только помни, Мина, нашему сыну всего два месяца. Ты проведешь с ним ещё очень-очень много времени, которое никто у тебя не отнимет. — У нас, — поправила я, потому как расставание с Ято тоже было одним из самых больших страхов. — Ты ведь не собираешься нас покидать? — Нет! — сощурив брови, возразил он. — Я… никогда не сделаю этого добровольно.       И мне бы обрадоваться, но это «добровольно» засело где-то внутри, как странное предчувствие, как дежавю. И жгло меня изнутри, разъедало. Было страшно, но я не показывала.       «Всё будет хорошо, — снова и снова повторяла я про себя. Кажется, эта фраза стала моей пожизненной мантрой. — У нас всё будет хорошо».

***

      Ято снова начал работать. Не на кузнеца — тот его, конечно, не вспомнил и давным-давно нанял другого парнишку. Но моему любимому улыбнулась большая удача: его нанял один торговец для сопровождения своих караванов. Работёнка не сложная, особенно для Ято, хотя он признался, что ненавидит ездить верхом. Лошади, как и другие животные, Богов видят, но зачастую относятся к ним с осторожностью. Понимают, что перед ними не человек и страшатся. Вот и кобыла, доставшаяся Ято, частенько скидывала его на землю. Неприятно, конечно, но идти пешком сложно, да и за всеми обозами на своих двоих не поспеть.       Ято очень хорошо платили: мы смогли починить двери, навести порядок в сарае, где жила коза, наладили слив воды, приобрели ткани, из которых Нана с удовольствием шила одежду всем нам. Плохо только, что Ято пропадал, и надолго. Бывало, торговцу нужно было доехать до Нагано и вернуться назад — это занимало два-три дня пути. А порой любимого не было так долго, что я не просто волновалась. А по-настоящему паниковала!       В эти дни Такамаса становился для меня утешением. И стоило появиться назойливой и крайне неприятной мысли, что Ято мог уйти навсегда, при одном взгляде на сына эта мысль улетучивалась. Он так не сделает. Никогда не сделает.       Нана тоже помогала. Понимая, как я грущу, она заваливала меня работой. И мне бы обижаться, но я и впрямь меньше переживала, когда была занята делом. То что-то прополоть или помыть, то козу подоить, то ягод собрать. И при этом женщина никогда не оставляла меня одну: всё делила поровну, а за приятной беседой любое занятие становилось в радость.       Я так много о ней узнала! Про юность и молодость, про тех, с кем была рядом, как училась, чем занималась. И порой эти истории казались невероятными, как будто… театральными! Я всё представляла, что очередную историю Наны показывают на сцене: те актёры, что приезжали в наш детский приют, рассказывают её историю, танцуют в красивых нарядах и воспевают мудрость этой женщины, её решительность и доброту.       Эх, вот бы ещё раз увидеть представление. Пусть даже коротенькое! Говорят, в Нагано выступают танцоры, но я и не думала просить Ято съездить туда. Для малыша дорога слишком дальняя, а о том, чтобы оставить его с Наной и уехать — и речи быть не может. Я же не выдержу разлуки! С ума сойду от волнения!       Поэтому в те редкие минуты, когда Нана оставляла меня одну, я пританцовывала, еле слышно напевая себе под нос какую-нибудь песню. Представляла, что на мне изысканный шелковый наряд, усыпанный росписью алых роз, а в руках — веер, одного взмаха которого достаточно, чтобы волосы, поднимаясь мягкими волнами, словно нежные лепестки обрамляли лицо. В эти моменты я ощущала себя такой загадочной, такой недоступной, но желанной. Сразу появлялось желание увидеть Ято, подмигнуть ему, пригласить уединиться.       Но его не было рядом в тот миг. А зачастую — многим дольше, как сегодня.       Он пропадал уже без малого четыре дня. И я волновалась. Скучала. Грустила. И Такамаса тоже. Порой он плакал, и я сразу бежала на этот зов: слыша чьи-то шаги, сын затихал, словно в ожидании, в предвкушение, но, видя меня, снова заходился слезами. Он ждал папу. — Ну-ну, малыш. Ято скоро вернётся, не переживай. У него такая работа. Трудная! Но он хочет всего самого лучшего для нас, и поэтому старается. Не сердись на него, ладно? — в очередной раз придя на плач сына, я с нежностью подняла его на руки, поглаживая по голове и животику. — Он тоже очень по тебе скучает. И очень любит!       Говорить было тяжело. Утешать. Врать, будто бы я наверняка знаю, что с Ято всё хорошо. И пусть Такамаса ещё не понимал смысла моих слов, я ощущала укол вины. Раз за разом. — Деточка, уже поздно, я буду закрывать дом. Ты на улице ничего не оставила? — Нана зашла к нам в комнату, разговаривая шёпотом. — Корзинку только, и всё, — кивнув на Такамасу, я дала понять, что он не спит. — Может, подождём ещё немного? Вдруг Ято вернётся? — Даже если и так, что мешает ему постучать, правда? Но нам небезопасно нынче держать двери открытыми. Да и приди Ято ночью и пойми, что мы не выполняем его наказ быть осторожными — он расстроится. А ты разве этого хочешь? — она насупилась, отчего на её сморщенной коже появилось ещё больше складок. — Да, ты права, — нежно опустив Такамасу в кроватку, которую Ято смастерил своими руками, я убедилась, что малышу удобно, а после вышла из комнаты вслед за женщиной. Не чтобы помочь — у нас не осталось никаких вечерних дел, даже козу мы давно покормили.       Я лишь хотела ещё раз посмотреть вдаль, туда, где дорога уходит за горизонт. Вдруг увижу знакомый силуэт? И поняв, что это Ято — я кинусь к нему навстречу: буду бежать вперёд, не разбирая дороги, пока его теплые руки не сомкнутся вокруг моей талии, а нежные губы не прикоснутся к виску.       «Здравствуй, родная!» — я так мечтаю скорее услышать эти слова.       Однако, выйдя на улицу, я только убедилась, что впереди — туда, докуда доставал взгляд, не было ни одной живой души.       Пустота.       Но ничего. Он скоро вернётся. Обязательно! Нужно набраться терпения. Нужно лишь подождать.       Он вернётся.

***

Восемь дней спустя

             Я пробудилась от того, что начала плакать. От собственных всхлипов, от слёз, что растеклись по тамакуре, оставив на ней холодную влажность. Ято не было слишком долго, и я помнила об этом, даже засыпая.       Порой я забывалась таким глубоким сном, будто моё тело не хотело просыпаться, пока любимый не вернётся. А иногда наоборот, я точно и не спала, однако же видела картинки странных видений, что мелькали перед взором, не давая сосредоточиться хотя бы на одной из них.       Например, сегодня я видела любимого. Но не рядом с собой: он был где-то там, далеко, и дрался с кем-то нехорошим, чёрным, пугающим. И этот враг не был ему по плечу. Это был не человек, а кто-то намного более могущественный. И Ято проигрывал, хоть и рвался к победе. Ради тех, кто ждал его дома.       Я села в постели, прогоняя остатки кошмара. Такамаса спал рядом, в своей кроватке. Хорошо, что я его не разбудила, а то если заплачет он — и ба сразу подскочит, поспешит помогать, чтобы успокоить малыша, а я не хотела бы её беспокоить. Пусть отдыхает. Она столько всего делает в последнее время и заслуживает хорошенько поспать.       Ещё даже не светало, хотя птицы уже начали заводить свои звучные трели, а где-то вдалеке я будто бы слышала какие-то звуки. Наверное, несмотря на ранний час, рыбаки уже проснулись, торопясь на утренний улов, а значит солнце вот-вот окрасит небо пока ещё неяркими, но уже цветными красками.       Я решила подняться. И хоть в ногах оставалась усталость и какая-то немощность, я более не могла сидеть на месте. Если чем-то заняться, то и время скорее пройдёт. А там, может, и Ято вернётся? Ведь я так его жду… Очень жду!       И начать я решила с козы. Она рано просыпается, да и я в последнее время прониклась этой животиной. Даже стала понимать, почему Нана так к ней привязана. Вроде глупо, но, когда я что-то говорила козе, она словно бы и понимала. Так чутко смотрела, слушала и блеяла лишь по окончании рассказа.       Иногда я чувствую себя сумасшедшей, рассказывая животному о своих страхах, однако я не могу поделиться ими с Наной, ведь ей в жизни и так достаточно переживаний. А молчать тоже неприятно: страхи сидят внутри, разъедают, причиняют боль. Вот и остаётся… — Здравствуй, милая, — присаживаясь на тюк сена, я нежно провела по голове козы рукой. — Смотри, сегодня и Такамаса со мной, правда он ещё спит, поэтому будь потише, ладно? Буду тебе за это благодарна, — я посмотрела на большую корзину, которую поставила рядом — в ней сын так сладко посапывал… — Кстати, представляешь, я вчера рассказала Нане, что покормила тебя теми желтыми цветами, помнишь? А она поругала. Говорит, нельзя их скоту давать. Так что прости, больше их не принесу. Знаю, что вкусно, но Нану ослушаться не могу. Вдруг ты заболеешь?       Ведя рукой вниз, по прядям густой шерсти, я нащупала колтун, который тут же принялась распутывать. — Но, когда Ято вернётся, мы купим тебе яблоко и немного зерна. В качестве угощения, что думаешь? — я смотрела в глаза козы, будто надеялась понять её мысли или увидеть, как она жестом или взглядом со мной соглашается.       Однако она даже на меня не смотрела: всё куда-то в сторону, вбок. Поворачивая голову и прижимая уши, явно что-то слышала — то, чего не слышала я, и в какой-то миг мне даже стало страшно. — Что там? — тихонько спросила я, медленно взяв корзину с сыном в руки. — Там кто-то есть? Такара?       Тишина.       Я тоже затихла. Даже дышать перестала. Прислушивалась. И в один миг даже стала утешать себя, что слишком переживаю. Чего я в самом деле? Мало ли почему животное так себя ведёт? Может, её птичка заинтересовала или она не хочет моей компании и ждёт, когда придёт Нана?       Однако некоторое время спустя я тоже начала улавливать странный звук, похожий на шаги. И мне уже не казалось: хруст мелких веток, шелест придавливаемой к земле травы, шорох. И если днём я бы никогда и ни за что такого не приметила, сейчас, когда рассвет ещё не вступил в свои права, всё казалось громче. И чувства мои обострились.       Хотелось что-то сказать. Спросить «Кто здесь?» или даже кашлянуть, но я замерла. В руках был спящий сын, за которого я была ответственна.       И стала ждать. Сердце колотилось в груди, как безумное, и всё, о чём я мечтала — увидеть, как Нана, потирая сонные глаза, зайдёт в сарай и, рассмотрев меня в полутьме, удивится и даже поругается: «Я думала, вы с Такамасой спите, даже заходить в вашу спальню не стала, чтобы не разбудить. А ты тут одна сидишь? Чай совсем с ума сошла?»       Но она не заходила. Никто не заходил. И даже звук шагов, ранее отчётливо стучавший в голове, прекратился.       Может, мне всё же показалось?       Только вот стоило это подумать, как ледяная рука закрыла мне рот, а вторая схватила корзину, в которой лежал Такамаса. Я закричала. Но звук моего голоса был почти неразличим и больше походил на мычание. Я сжалась от ужаса. Они хотят забрать моего сына! Они желают нам навредить!       Но, стоило перестать вырываться и хоть на миг утихомирить бушующий в ушах страх, я услышала родной голос и даже сразу не поверила в это. — Минами, Минами, умоляю, тише. Это я. Пожалуйста, замолчи, — я понимала, что это Ято, но страх не прошёл.       Почему он так говорит? — Послушай меня внимательно, сейчас я уберу руку, но ты должна молчать, хорошо? — он даже не говорил, а словно дышал этими словами мне в ухо. — Я отпускаю. Один, два, три.       Его рука более на закрывала мне лицо, и первое, что я сделала, обернулась. И это вправду был он, только… очень уставший, а ещё белый, как полотно. Я потянула к любимому руки, чтобы обнять. Я так соскучилась! Однако он покачал головой, кивнув в сторону улицы. — Мы не одни, — я прочитала это по его губам.       Сейчас Ято держал корзину с Такамасой, но от этого легче не становилось. Кто там, снаружи? Что происходит?       Невольно я окинула взглядом сарай. Это была небольшая пристройка к дому: одна из стен была смежной со стеной дома, вторая и третья закрывали помещение от ветра сзади и сбоку, а спереди стены не было вообще. Именно поэтому я отчётливо слышала, что происходит снаружи. Мы не были защищены, и единственное, что скрывало нас от возможных глаз — тюки сена, которые мы с Наной и Ято уже начали складировать, запасая еду для Козы на предстоящую зиму. — Что происходит? Кто там? — я тоже говорила лишь губами, наблюдая, как Ято внимательно смотрит в сторону улицы. — Сёгуны, — бросил он, а я ощутила только, как невольно сжались мои пальцы, нащупывая рукав его накидки. Ещё был свеж в памяти тот день, когда меня чуть не забрали в рабство. Я выкрутилась благодаря Ято. А после побег, рисовые поля, Каори.       А что, если сёгуны помнят меня? Что, если ищут?       Нет, не может быть! Уйти так далеко, за пределы принадлежащих им земель в поисках какой-то девчонки — глупо. Значит, они пришли завоёвывать новое. — Что нам делать? — я старалась сохранять самообладание, но оно по чуть-чуть таяло, несмотря на все прикладываемые силы. — Ято? — Бежать, — прошептал он с нажимом на каждую букву. — И, если я скажу — ты должна взять сына и бежать так далеко и долго, насколько хватит сил. — Без тебя? Без Наны? — я замотала головой. — Ято, ты… ты ведь Бог, а они люди! Я знаю — ты обещал мне не причинять никому боль, но они сами это делают!       Тем самым я хотела временно снять с любимого клятву, которая, как я думала, останавливала его от возможной жестокости. И по его глазам тут же поняла: дело совсем не в этом. — Мина, тише, умоляю! — губы Ято дрожали. — Среди них тоже Боги и они вооружены, слышишь? Они могут меня убить! — За что?! — внутри всё задрожало, и ноги будто перестали слушаться. Если бежать придётся прямо сейчас — я не смогу собой управлять. — Что ты им сделал?       Я старалась говорить почти бесшумно, но это было сложно из-за распирающих внутри меня чувств. — Пока ничего, — сглотнув, Ято посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде было то, чего я никогда не видела. Не просто страх. Ужас! — Но у них появится повод, потому что я буду защищать вас до последнего, поняла? Я буду драться, рвать зубами и ногтями, но не сдамся! Не дам вас увезти!       Любимый не сразу понял, что сказал, а после начал было мотать головой, мол, он не это хотел сказать или я не так поняла, но… было поздно. Для меня это даже не стало новостью. Если сёгуны завоёвывают территории — им нужны воины и те, кто продолжат жить на этих землях по их законам. А перевоспитать взрослых, которые впитали уважение и верность к императору с молоком матери — почти невозможно. Однако дети — иное… Они как чистый пергамент: пиши то, что хочешь.       Женщины же в этом случае станут бесплатной рабочей силой, которая будет мыть, стирать, готовить, засеивать поля, строить дома и делать это не из-за страха, а ради собственных детей. — Ято, мне страшно, — хоть я не удивилась его словам, но представив, как нас с Такамасой насильно забирают куда-то, в чужие края, без права выбрать иной путь — не на шутку испугалась. — Мне очень страшно! — Я знаю. Но я с тобой, слышишь? — прижав меня к груди, любимый продолжать придерживать корзину, где наш сын всё ещё мирно спал, не подозревая, что творится вокруг. — Я всё ради вас сделаю. Но пока нам необходимо подождать, пока они уйдут. — А как же Нана? — было ужасно совестно, что я запереживала о ней лишь сейчас. — Она им не нужна: пожилая женщина даже до их селения не дойдёт. Скорее всего, воины отберут все травы, крупы, может, ткани и что посчитают полезным. А она не так глупа, чтобы бороться за это. Позже мы придумаем как быть, но сейчас нужно сидеть тихо и не высовываться.       И я замолчала, хотя вопросов было очень много. Почему Ято не было так долго? Они с повозками нарвались на тех самураев? Как он узнал, что среди них есть Боги? И зачем вообще Высшим созданиям быть заодно с завоевателями? Ведь для Богов есть Такамагахара, так к чему им борьба за клочки земли?       Я перевела взгляд на сына. Что, если они узнают, что Такамаса — не просто человек? Если поймут, кто его отец и на что этот ребёнок, возможно, будет способен, когда вырастет? Вдруг они увидят в нём будущего предводителя? И вырастят плохим… и жестоким? Каким Ято был когда-то?       Я бы не хотела такого будущего для сына. И очень боялась, что однажды его рука поднимется, дабы убить невинного.       И словно чувствуя мою тревогу, Такамаса проснулся: некоторое время разглядывая окружающий мир, он явно не понимал, что происходит, почему так темно и где все, а после медленно, но верно, в его груди начал зарождаться плач. — Такамаса. Тихо! Малыш, пожалуйста! Мама рядом. И папа рядом! — я быстро достала его из корзины, прижав к груди. — Не плачь, прошу, тш-ш-ш, не плачь.       Однако это не помогло.       Я пыталась прижать его к себе, чтобы как-то успокоить и приглушить издаваемые им звуки, но и переусердствовать страшилась: малыш был таким хрупким! — Что это? — это был незнакомец. Сёгуны сейчас были в доме и поняли, что неподалёку плачет ребенок. — Эй ты! Тут кто-то есть, кроме тебя? Отвечай!       Голоса были приглушенными, так как между нами была стена. — Нет. Я одна всю жизнь — у кого хошь спросите, — а это была Нана, показавшаяся мне такой напуганной!.. — Пойди, проверь, — всё тот же голос, воинствующий и грозный, отдал кому-то приказ.       Всё кончено. Бежать бесполезно. Я всех подвела. — А почему я? — другой мужчина, будто бы намного моложе первого, начал упираться, а я тем временем перевела взгляд на Ято.       Но его уже не было рядом: находясь в двух-трёх шагах, он раскапывал сено, горстями откидывая его по сторонам от себя. И я не сразу осознала, зачем это, но после, когда поражённый страхом рассудок наконец догадался, принялась помогать: одной рукой, ведь во второй держала Такамасу, которого боялась отпустить. — Мы успеем, — пробормотал Ято, когда его рука нащупала верёвку и потянула её вверх. — Давай, Мина! Живее! — Но мы не поместимся…       Сын продолжал плакать, хоть уже почти неслышно, а я смотрела на небольшое, открывшееся под нами отверстие в земле.       Когда весна только началась, Ято озаботился тем, что в жаркие месяцы необходимо где-то хранить запасы, чтобы они не пропали. Разумным было вырыть погреб в доме, но пол в жилище Наны и так оказался довольно ветхим — не зря Ято постоянно чинил его то тут, то там. Поэтому было принято решение выкопать яму в сарае. Любимый потратил на это целый день, сделав её большой, но неглубокой, чтобы старой Нане было удобно доставать оттуда необходимое. Сверху же Ято смастерил что-то вроде открывающейся вверх двери, сколоченной из обрезков старого пола и мелких веток, приладив к ней верёвку, за которую он и потянул, чтобы погреб открылся.       — Тебе нужно лечь на спину, а после постараться продвинуться вглубь ямы, пока колени не упрутся в верх. А я залезу после. Давай, Мина! Они уже идут!       Я тоже слышала, как двое или трое людей направляются в нашу сторону: лениво переговариваясь, они не сильно желали что-то или кого-то искать. По обрывкам фраз я поняла: они были голодными и хотели присоединиться к братьям, устроившим пир в доме Наны. Но от этого незнакомцы не становились менее опасными. Если нас найдут — никакой голод их не остановит. Надо было торопиться. — Ято, давай! Быстрее! — сделав, как он сказал, я прижала к себе Такамасу.       Кое-как освободив руку и нащупав ворот одежды, смогла приложить ребёнка к груди, чтобы он перестал плакать и не боялся. Ведь здесь было темно, сыро и неприятно, где-то сбоку копошился жук или червяк, а при каждом движении сверху осыпалась мелкие горсти земли, попадавшие в глаза, нос и уши. Но не это вгоняло в ужас, хоть и, признаюсь, дышать в таком месте оказалось трудно. Хотелось выпрямиться, ощутить свободу, расправить конечности. — Ещё чуть-чуть, — различила я выдох Ято, который, уже почти закрыв нас, пытался дотянуться до горсток сена, дабы замаскировать вход в погреб.       Не представляю, как мы успели. Когда незнакомцы уже вошли под крышу сарая, любимый ещё не закончил, но нас спасли тюки сена: они закрывали обзор, да и полутьма раннего утра была лишь на руку.       Кое как примостившись рядом с нами, Ято окончательно закрыл вход, затаив дыхание. Мы прислушивались. — Это же коза блеяла! Ребёнок-ребёнок. Заладили… — голоса были приглушены, но я чётко слышала каждое слово, потому как эти двое стояли почти над нами. — Пошли. — Погоди, — возразил другой. — А тут что? Гляди…       Он явно куда-то или на что-то показывал и внутри меня всё замерло. Из глаз полились слёзы, стекавшие к вискам. Руки задрожали. А дышать стало почти невозможно: будто на грудь положили огромный камень. — Пожалуйста, уходите, — шептала я одними губами, даже не понимая, от кого или чего жду чуда. — Умоляю, пусть они нас не найдут. Пусть уходят. Пожалуйста, пусть уходят! — И что это? — второй мужчина, я бы даже сказала, молодой юноша, тоже обратил внимание на то, о чем говорил первый. — Ты сыр никогда не видел? — Видел. Но не ел. Как думаешь, нужно отнести в дом или можно съесть самим? — шаги увели незнакомцев к дальней стене, где ещё вчера Нана и вправду оставила высыхать подвешенный к потолку сыр. — Конечно, отнести, дурень! Где твоё уважение к братьям! — негодовал тот, что был моложе. — Давай, забирай и уходим. Я жрать хочу! — А коза? — спросил тот, другой, после чего раздалось испуганное блеяние. — Тоже забирать? — Ну нет, куда ты её тащишь? Дом пометим, повозки поедут следом — заберут. Или ты с ней на плечах скакать собрался?       Было странно слышать, как кто-то столь молодой отчитывает намного более старшего, судя по голосу, мужчину. Но, наверное, у самураев нет понятия уважения к возрасту. Есть лишь сила — у кого её больше, тот и правит остальными. — Да, пошли, — я ещё различала копошение: наверное, кто-то из них покрепче привязал Такару, чтобы не убежала, а после стало совсем тихо. Они направились в дом. — Тихо, Мина, всё хорошо, ты молодец, — я тут же ощутила, как в лицо пахнул свежий воздух, однако, стоило мне попытаться вылезти, Ято меня остановил. — Нет, оставайтесь здесь. Они могут вернуться, — прошептал он, приложив палец к губам. — Мы поймём, когда сёгуны поедут дальше, но до того стоит оставаться в безопасности. — А Нана? — из головы не шло, насколько она была испугана. — Ничего, она сильная. Боится наверняка, но всё наладится. Уверен, она за тебя и Такамасу переживает даже больше, чем за себя, и будет рада, что вы в порядке, — обернувшись, Ято посмотрел на сына, который всё ещё обнимал мою грудь губами, но уже спал. — Выдохни. Ты настолько белая, что в темноте светишься.       Так мы и просидели в яме. То открывая дверь, то снова закрывая её, когда до нас доносились подозрительные звуки или шаги. Однако в сарай больше никто не заходил: кажется, сюда заглянули раз или два, чтобы в чём-то убедиться, а после мы наконец услышали долгожданный шум: топот, крики уезжающих наездников, стрёкот мелких камней, отлетающих из-под копыт лошадей. А после тишина.       Мы были спасены. Нас не нашли.

***

      Ято не дал нам вылезти сразу. Найдя какую-то дощечку, он подложил её под крышку погреба, чтобы через щель к нам поступал свежий воздух, но прождали мы там очень и очень долго. — Ято, там никого нет, — в который раз затянула я. — Я задыхаюсь тут. Не могу больше.       Это было правдой, хотя помимо прочего мои руки, ноги и спина так затекли, что терпеть боль уже не было сил. — Хорошо, давай я вылезу, проверю там всё, а после приду за… — Ну уж нет! Я тут одна не останусь! — запротестовала я.       Сейчас самым худшим было вновь остаться один на один со своими страхами, переживаниями и ожиданием того, а вернётся ли Ято ко мне и жив ли он вообще. — Минами, да что же ты такая упрямая, а?! — негодовал любимый тихонько, однако помог выбраться, отряхивая от земли нашу с сыном одежду, — Ладно, я пойду вперёд, а ты — следом. Но держись подальше, чтобы в случае опасности успеть спрятаться. Хорошо? — Но, Ято… — начала было я. — Хорошо?! — переспросил он негромко, так как мы всё ещё не знали, уехали все сёгуны или лишь часть. — Да, я буду держаться в стороне, обещаю, — сглотнув ком в горле, я всем видом показала, что готова двигаться вперёд, но в животе словно закрутился тугой узел.       Было страшно сделать шаг и увидеть кого-то незнакомого и опасного. Попасть в руки тех, кто славился своей безжалостностью. Потерять тех, кого люблю. — Тогда я пошёл, — кивнув, Ято отвернулся, и теперь я видела только его спину, однако совершенно точно ощущала, что и ему страшно.       Вот бы получилось выбраться из дома и убежать. Хотя, вот дилемма, а куда именно? Бежать? Если войска сёгунов пришли со стороны Нагано, значит туда соваться не стоит. А вот по другую сторону? Кажется, они направились к Нагоно, но их путь может быть столь же ветвист, как горная река. Того и гляди нарвёшься на солдат.       Наверное, лучше держать путь к Фудзи-но-яма. Там не такие большие селения, глядишь — они будут не интересны сёгунам. Да и неужели у них хватит духа и совести грабить простых жителей прямо под оком Богини горы? — Ято, — негромко окликнула я любимого, убедившись, что в округе нет ни души.       Мне вдруг захотелось узнать, а вправду ли существует такая Богиня или же это вымысел, сказка, чтобы пугать местных? Однако я не договорила, остановившись недалеко от входа в дом. Прямо за спиной Ято, который тоже оторопел от увиденного.       Недалеко от цветочных клумб, которые я с такой любовью сажала и поливала, прямо у лавки, где мы с Такамасой ждали возвращения Ято… лежала Нана. Её испуганные глаза застывшим стеклом смотрели на рассветное небо. На груди алело огромное красное пятно, пропитавшее ткани одежды. А в руках Нана сжимала платок, который я разрисовала купленными в начале лета красками.       Она уже не дышала. Была мертва. По вине тех, кто бесцеремонно, без приглашения вторгся в её дом. Она умерла.       И от осознания этого ноги тут же подкосились. — Минами! — Ято тут же подскочил, но я не ощущала прикосновения его рук, дыхания утреннего ветра, не слышала шелеста листвы, не понимала, где нахожусь и как такое могло произойти. — Нет… — прошептала я, не в силах пошевелиться. Я даже не моргала, смотря на женщину, ставшую для меня такой родной. Женщину, которую уже не вернуть.       И лишь одно стучало в висках: она больше никогда тебя не позовёт. Никогда не обнимет. Никогда не спросит, как ты спала. Такамаса больше не ощутит тепло её прикосновений, не сможет узнать её лучше. А она никогда не увидит его взрослым.       Стало больно. Невыносимо больно. Слёзы текли по щекам, но я не издавала ни звука.       Смотрела на неё. И боялась подойти.       Сейчас Нана выглядела ещё меньше. Ещё беззащитнее. И кажется, будто в её глазах застыл не только страх, но и мольба: о том, чтобы сёгуны смилостивились, чтобы даровали жизнь, чтобы не мучили.       Но они не колебались. Просто избавились, как от ненужного хлама, который нет смысла тащить с собой, но который жалко оставить для других. Да, наверняка их рука даже не дрогнула, отнимая невинную жизнь. И, кажется, вместе с Наной они убили и частичку меня. — Родная, нам пора уходить, — голос Ято дрожал, и я лишь сейчас вспомнила, что он рядом. — Ты их слышала? Следом должны пройти повозки, чтобы забрать всё ценное. Нам необходимо убираться как можно дальше. — А как же Нана? — мой голос хрипел. Я почти выдавливала из себя слова. — Мы не можем её тут оставить. Её… нужно похоронить. Это не по-человечески! — Мы не можем. Это очень долго. Послушай! — он понял, что я хочу возразить, и встряхнул меня за плечи. — У тебя сын на руках. Думаешь, Нана хотела бы, чтобы мы им рисковали ради каких-то поверий? Она умерла, и ты это не исправишь. Она ушла. Пойми это. — Точно? Ушла? — я вспомнила рассказ любимого про души людей, которым Бог может дать имя, сделав своим орудием. — Ты говорил, если человека жестоко у…убили, — на этих словах слёзы потекли ещё сильнее, — его душа может не уйти. Она может остаться тут!       Отчего-то эта мысль была как глоток воды в жару. Я бы так хотела снова увидеть Нану! Рассказать, как много она для меня значит, поблагодарить за доброту, объяснить, что я не хотела такого исхода.       Что, если её можно вернуть? И Ято сумеет сделать из неё оружие, способное защитить его от других Богов? И тогда нам не придётся расставаться. Нана снова будет с нами, как прежде…       Но любимый лишь покачал головой. — Прости, но она ушла, — тихо произнёс он, вытирая мои щёки от слёз.       И боль будто обрушилась второй волной. Она душила. Не давала дышать.       Нана умерла. Умерла. Умерла.       Я закрыла глаза. Но в темноте, что встала перед взором, была она. Женщина улыбалась нам, махала рукой. Словно и грустила, но в тоже время выглядела счастливой. Свободной.       — И ей там будет хорошо, правда?       Я представила зеленые луга, прозрачные озёра, теплое солнце, вкусную еду. И Нану: молодую, беззаботную — она гуляет по высокой траве, проводя пальцами по самым кончикам сочных побегов. И радуется. Она в безопасности. Ей уже не страшно. — Уверен, что так, — кивнув, Ято помог мне подняться, придерживая корзину с Такамасой. — А теперь нам нужно уходить. Очень быстро. Я не хочу потерять ещё и вас!       Я впервые поняла, что любимому тоже больно. Он любил Нану не меньше, чем я. Он уважал её, ценил. И потерял её вместе со мной.       Ято тоже больно. Как и мне. — Хорошо, — прошептала я, тряхнув головой.       Звуки словно вернулись и краски мира стали чуть сочнее, точно я вынырнула из воды. — Только, Ято, у меня одно условие, — снова переведя взгляд на Нану, я глубоко вздохнула, стараясь принять случившееся. — Мы заберём с собой козу. Нам необходимо молоко, да и… она много значила… для… — Хорошо, — любимый не стал упрямиться.       Сняв с себя пыльную от дороги накидку, он бережно, почти с любовью накрыл ею тело женщины, подоткнув уголки так, чтобы ткань не сдуло ветром.       А я всё не могла до конца осознать это. И лишь молилась, чтобы эта потеря была последней в моей жизни.

***

      Пробираясь сквозь ветви деревьев, я всё ещё думала о Нане. Как тяжело ей было в жизни, как много выпало на её долю. Однако это не сломило женщину. Не сделало злой, нечестной. Даже наоборот. Сколько людей она спасла! Всю себя отдавала!       Никому не было до неё дела. Все ходили в её дом только по нужде, желая получить лекарство или иную помощь, но хоть кто-то из них спросил, а нужно ли ей что-то? Пожелал ли выслушать её рассказы? Хоть раз пригласил отужинать в кругу своей семьи?       На этот вопрос я никогда не узнаю ответа, но почему-то кажется, что мы с Ято были чуть ли не первыми, кто смог растопить корку льда, за долгие годы образовавшуюся на сердце женщины. Мы стали отдушиной, её спасением. И сейчас грела лишь одна мысль: пусть мы были с Наной совсем недолго, но показали, каково это, когда тебя… любят. — Не отставай, малыш, — обернувшись, Ято показал на небольшую возвышенность, к которой мы направлялись. — Надо обогнуть её до заката. Там можно развести огонь и перекусить. — А почему не здесь? Мы и так далеко ушли, — задыхаясь от быстрого шага, прохрипела я. — Дым будет видно издалека. Нельзя рисковать, — он вновь оглянулся. — А гора нас скроет от глаз. Давай. Ещё чуть-чуть.       Вопреки моим ожиданиям, Ято не собирался к Фудзи. Он вообще не спешил отправиться хоть куда-то, где есть люди, поэтому, собрав необходимый скарб и захватив козу, мы сразу же побежали в лес, который с каждым нашим шагом становился всё темнее и непроходимее. — А дальше? Мы же не сможем скрываться вечно! — я очень хотела пить и есть, ноги ужасно болели от ходьбы по гористой почве, а ещё Такамаса, которого я несла, медленно, но верно, становился тяжелее и тяжелее. Хотя, конечно, это я слабела. — Вечно и не нужно, — Ято тоже запыхался. — Император скоро соберёт войска и победит. А мы побудем в стороне, ожидая. — Но у нас еды на два-три дня, а воды и того меньше. — Продержимся, — я видела, как любимый кивнул. — Найдём реку, я буду охотиться, как-нибудь проживём. Да и молоко есть. Мы справимся!       На миг остановившись и потрепав козу по голове, Ято наградил меня уверенным в будущем взглядом. — Я позабочусь о вас, Мина. Обещаю, — чуть погодя добавил любимый, опираясь на палку: мы начали восхождение на один из небольших горных пиков. — Поверь в меня. — Я верю, — кивнула я, сказав это так громко, насколько позволяла колющая в груди боль. — Я верю в тебя Ято, клянусь.       А после посмотрела на сына. Странно, но он много спал сегодня, а просыпаясь, тут же принимался плакать. Кажется, он знал, что случилось, и предпочитал пребывать во сне, подальше от жестокости мира. И, возможно, где-то там, в его грёзах, Нана ещё жива: и качая его кроватку морщинистой рукой, она поёт Такамасе о птицах, цветах и деревьях. Рассказывает о том, что жизнь прекрасна. Учит добру и милосердию. Улыбается.       Я бы тоже хотела увидеть это. Но не во сне. Наяву. Встретить Нану, поцеловать. И в который раз дать понять, как эта женщина была важна для меня. Послушать её рассказы. Порадовать. Разрисовать ещё один платок, который она с такой любовью будет хранить под подушкой.       Просто обнять…       Как жаль, что это никогда не сбудется. __________________________ От автора: Знаю… Поверьте, я тоже плакала. Но так было нужно. Спасибо моей команде за фактическую и моральную помощь с главой. Мои девочки, мои помощницы — моё золото. Люблю вас ❤️ Спасибо читателям, которые поддерживают и оставляют отзывы. Вы моя опора в столь нелёгком деле, как написание глав. Без вас я бы не справлялась с этой задачей. Надеюсь, я вас не разочаровала в этой главе. Пы.Сы. Всем школьникам и студентам удачи на предстоящих экзаменах 🫰