Связанные небом

      Толком не помню, как мы добрались до повозки, в которой увезли меня и Такамасу. Единственное, что впечаталось в мысли, что навсегда останется в памяти — боль. Казалось, я не выживу. Не от заражения крови, не от того, что в некоторых частях ноги кожа обгорелыми лоскутами свисала вниз. А от боли. От того, насколько она была сильной.       Ранее я думала, что рождение сына станет для меня самым большим в жизни испытанием. Как долго я тогда мучилась, как страдала, как силы покидали меня. Но тогда у муки было окончание. Я понимала: когда ребенок родится — я смогу выдохнуть. Но сейчас…       Это было бесконечной пыткой. Я хотела провалиться в темноту мыслей, но нога горела огнём, не давая хоть ненадолго скрыться в спасительном забвении. Перед глазами что-то мелькало. Люди, деревья, дома, гривы лошадей. Камни. Земля. Кажется, я падала. Не вставала — меня поднимали. Куда-то тащили. Смеялись. Говорили.       Всё смешалось. — Как тебя зовут? — голос незнакомый, но добрый.       И я хотела бы ответить, но не могла пошевелить губами. Было больно. Больно. Больно. Я беззвучно звала Ято, хоть и знала — его больше нет. Точнее, возможно, он появился где-то там, в виде ребёнка, который даже не знает о моём существовании. Но моего Ято нет. Я больше его не увижу. — Если мы не остановимся — она умрёт, — отголоски слов всё той же женщины.       Как бы я хотела увидеть её лицо. Отчего-то казалось — у неё ласковый взгляд. Но теперь даже веки не поднимались.       Больно.       Рядом заплакал ребёнок, а после ещё один. Я различила голос сына: даже с закрытыми глазами я могла распознать его крик. Руки потянулись обнять его, и я очень старалась это сделать, но не в силах была шевельнуть и пальцем.       Тошнило. От боли. От того, насколько я вымотана. От страха за жизнь сына и свою судьбу. От тоски по любимому. От сухости в горле.       Ято не должен был возвращаться. Сейчас я была бы мертва и свободна от этого ужаса, а он и Такамаса — были бы спасены. Ну зачем он это сделал? Зачем? — Приехали, — другой голос.       И вкус воды на губах.       А вокруг холод. И солнце больше не припекает, не режет глаза через опущенные веки. Стемнело? Или я перестала различать даже это? Кажется, я всё же ненадолго провалилась куда-то в пустоту.       Как же больно. Остановите это, прошу! Я больше не могу. Не хочу. Пусть смерть меня заберёт. — Завтра, — и снова новый голос.       Он кажется мне спокойным, но властным.       А после. Это уже была не боль. Не знаю, как назвать то, что я испытывала. Казалось, в рану, которая и без того горела, воткнули сотни игл. Я закричала, но звук застрял в горле, превратившись в хриплый стон. Глаза открылись, но я ничего не видела, кроме теней, мелькавших перед взором и изредка загораживающих свет. Я едва могла дышать.       Хотелось кричать: «Хватит! Остановитесь!», но сил не осталось. Ничего не осталось во мне. Кажется, боль выжигала меня изнутри. Не только тело, но и сознание. Ту девушку, которой я была, мои воспоминания, мысли, привязанности. Хотя нет. Любовь к Ято и сыну, кажется, ничем не убить. Она останется со мной, даже если я умру.       «Когда»… — прошептал голос.       А после блаженная немощность. Я не ощущала тело. Не чувствовала запахов. Ничего не слышала. И боль ушла. Хотелось плакать. Кажется, это был конец, и судьба дала мне шанс вспомнить о тех, кто был мне дорог. Ято. Такамаса. Нана. Томико. Мои родители.       Скоро от их лиц и образов в моём сознании останется пустота. Как жаль, что я всех их подвожу. Они хотели бы, чтобы я жила. И я обещала Ято никогда его не забывать. А теперь… умру?       Так грустно. Но я, правда, пыталась, родной! Прости, что вот так.       Я люблю тебя. Береги Такамасу.

***

      Было странно открыть глаза и что-то увидеть. Понять. Вокруг меня люди. Женщины, если точнее, и почти у каждой на руках ребёнок. Нас было семеро, хоть я и не понимаю, почему так решила. Когда захотела снова нас пересчитать — не вышло. Я забыла, как это делать. Всё забыла. Ничего не соображала и не могла понять. — Такамаса, — сквозь пелену бессилия я сумела произнести имя сына. — Где? — Это ведь твой сын? Он здесь, здесь, ты это… не бойся. Вот, — тёплые руки нежно сжали моё плечо, а после вес на руках. Сын. — Видишь, мамка очнулась. Я же говорила — она поправится!       Такамаса больше не плакал, но смотрел на меня с осторожностью. А я была так счастлива снова его увидеть! И не только его… Чёрные волосы, голубые глаза, тонкие черты лица. Он был копией отца, и сейчас я словно смотрела и на Ято. Они оба были передо мной в этот миг.       Жаль, что веки закрывались. Хотелось спать, но как только я подумала, что можно попробовать это сделать — поняла, что меня трясёт. Не как во время жара, а трясёт буквально.       Я огляделась. Мы ехали в повозке, которую тянули две лошади. Местность казалась мне незнакомой, и даже растения здесь были иными. Какими-то сухими, мелкими, желто-коричневыми. Да и солнце светило ярче, было жарко. — Тебе нужно попить, дорогая, — снова всё та же женщина протянула к моим губам бурдюк с очень тёплой, похоже, нагревшейся в дороге водой. — Давай, по чуть-чуть.       И я послушалась. Оказывается, меня мучила жажда, но пока я не сделала первый глоток — даже не понимала этого. — Где мы? — от спасительной влаги дышать стало чуть легче, но сил во мне всё равно не хватало даже на то, чтобы чётко говорить каждое слово. — По пути в лагерь, — ответила женщина, которую я наконец смогла разглядеть.       Она была не многим старше меня. Наверное, лет двадцать пять, может, чуть меньше. И тоже ехала в повозке с ребёнком — мальчиком лет двух-трёх на вид. Женщина казалась истощенной, измученной, раздавленной, однако же искренне мне улыбалась. Не знаю почему… Хотела подбодрить? — А сколько мы… едем, — я облизнула губы, которые снова стали сухими. — На, попей ещё, — она вновь протянула мне полупустой бурдюк, заставив сделать новый глоток. — Ночей шесть уже, как ты с нами в пути. Точнее пять — мы одну ночь останавливались у лекаря, чтобы тебя подлечить.       Она указала на мою ногу, и я лишь сейчас тоже обратила на неё внимание.       Я сидела на дне дергающейся повозки, и, несмотря на жару, моя обожжённая конечность была укрыта тканью. И что самое ужасное — я ничего не чувствовала.       Перед глазами потемнело. Мне отняли ногу? Под покрывалом ничего нет? Я что — теперь калека?!       К горлу подступила тошнота, и я даже обрадовалась, что давно ничего не ела. Меня бы точно вывернуло наизнанку.       Я часто задышала. Нет! Как я буду… там… А потом? — Успокойся, ты чего? — женщина приложила руку к моему лицу. — Побледнела что-то. Болит? Снова мазь надо наложить? — Что со мной сделали? — пальцы не слушались, когда трясущимися руками я всё же приподняла желтовато-красную ткань.       А после вздох облегчения! Ногу не отняли. Она была под тканью, только вся замотанная во что-то, с торчавшими из-под бинтов листьями. А ещё была будто мокрой, но когда я дотронулась до повязки — влага отпечаталась на пальцах масляным налётом. — Так, ты сперва успокойся. Вдохни поглубже, — женщина взяла моё лицо в ладони, легонько погладив щёку большим пальцем. — Так, хорошо. Молодец. С тобой ничегошеньки плохого не сделали. Лекарь обработал ожог и помог унять боль — только и всего. А, ещё мазь лечебную в дорогу дал. Впервые вижу, чтобы эти… — она кивнула в куда-то в сторону, — так расщедрились. Скорее всего, им пришлось немало за это заплатить. — Правда? — просипела я, не ощущая, однако, облегчения. Я понимала, зачем мою жизнь так берегут, и легче от этого не становилось. — Тебе очень повезло. Я уж думала, не выживешь. Очень плохо было. А лекарь вон — чудо сотворил, — она перевела взгляд на Такамасу. — Пока ты спала, я за сыночком твоим приглядывала. Он очень волновался, но я говорила, что мамка-то поправится обязательно. Ради него. Верно ведь?       Она точно не врала, и в голосе её не было фальши. Эта незнакомка искренне хотела, чтобы со мной и моим сыном всё было хорошо. — Верно, — я улыбнулась, хотя это движение губ показалось каким-то нереальным. — Спасибо вам огромное! Меня, кстати, зовут Минами. Минами Ики.       Было странно вновь с кем-то знакомиться и даже говорить. Мы с Ято очень долго прожили одни под тем утёсом, и я отвыкла от других людей. — Я Садако. А это Нобу, — она показала на своего сына. — Они с Такамасой уже подружились. — Здорово, — я почувствовала тепло. — Я этому рада. — Он у тебя довольно смышлёный мальчонка. И забавный! — Садако оглядела всех остальных женщин в повозке: все они смотрели на нас и слушали, но молчали. — Я думаю, скоро уже приедем. Я пыталась разузнать, но меня только палкой ударили.       Теперь она смотрела куда-то сквозь прутья повозки, и я тоже напрягла взгляд, только сейчас заметив, что вровень с нами, отступая чуть вперёд и чуть назад, едут наши проводники: важно вышагивая на лошадях, они следили, чтобы никто не сбежал. Среди них был и Керо.       На глаза навернулись слёзы. — А ты ещё что-нибудь знаешь? Куда мы едем? Что будет дальше? — стало страшно. — Не-е-ет, — протянула Садако, — это от нас скрывают, — продолжила она шепотом. — И ты лучше помалкивай. Можно и отхватить.       Я вновь огляделась.       Помимо нашей повозки, в линии были ещё две, и кажется, люди находились лишь в одной. В другой же везли вещи или что-то такое. Впереди процессии ехали незнакомые мне вооруженные до зубов самураи, а в самом конце плелись избитые и еле живые мужчины. Привязанные к последней повозке верёвками — казалось, ещё немного и они упадут. — Кто они? — я думала, мужчины примыкают к сёгунату, чтобы служить им верой и правдой. И такой способ доставки будущих солдат до лагеря казался… очень странным. — Мясо, — пожав плечами, ответила Садако почти без жалости.       Я невольно округлила глаза. В каком смысле? — Они сами так их называют, — женщина произнесла это в ответ на моё удивление. — Самураи. Они говорят, эти рабы станут мясом для подготовки юных бойцов, — она посмотрела на своего сына, и в её глазах появились слёзы. — Ведь все мы знаем, зачем они забирают нас и наших детей?       Её вопрос не нуждался в ответе. Мы все это понимали. Я тоже посмотрела на Такамасу. Он был таким маленьким, таким беззащитным! Я не могла увидеть в нём воина. Солдата. Не представляла его жестоким. И даже несмотря на прошлое Ято — его отца, я и думать не могла о том, чтобы мой сын стал таким, как сёгуны и их приспешники. — А долго ещё? Ехать? — я ощутила покалывание на месте ожога. Поморщилась. — Я думаю, нет, хотя сложно сказать. Они не говорят. Но видишь те бочки? — Садако указала на деревянные сосуды, стоявшие в гружёной повозке. — Они почти пустые. Поэтому либо мы остановимся где-то, где есть питьевая вода, либо скоро прибудем. — Хорошо бы, — произнесла я, опираясь лишь на мысли о больной ноге, но тут же саму себя поругала.       Я не хочу знать, что нас ждёт. Не хочу снова бояться, хоть страх со мной и сейчас. Не желаю смотреть, как люди умирают, не хочу слышать крики, чувствовать боль. Домой… Вот бы попасть домой, к тому утёсу! И чтобы Ято рядом и Такамаса. И больше ничего!       Я хочу домой. Я хочу в безопасность.

***

      Когда мы на следующий день достигли лагеря сёгунов — я еле сдерживала стоны. Нога вновь горела огнём, потому как мазь, что лекарь дал с собой, закончилась, да и чтобы наложить её на больное место, приходилось буквально отрывать ткань от покрытой желтой коркой раны.       Но я держалась. Керо иногда проезжал рядом на лошади и постоянно ехидно на меня поглядывал. Он знал, что мне больно, а я помнила, что именно он убил Ято. Мы ненавидели друг друга, но он был на коне, а я — в повозке с остальными рабами, без возможности распоряжаться собственным телом и временем.       Я не хотела давать ему возможность ещё больше наслаждаться положением. Смотреть, как я кричу, как корчусь в агонии, как молю дать ещё какое-нибудь лекарство или найти другого лекаря. Терпела. Хоть и было сложно.       Но, чего уж таить, сейчас боль не была такой сильной. И даже не знаю, это потому, что рана заживала или я была на столько истощена, что уже не могла ничего чувствовать? Судя по виду ноги под повязкой — второе. Но я не замечала следов заражения крови или гангрены, а это сейчас было самым главным. А боль можно пережить, хоть это и тяжело.       Но ради сына — нужно. И ради Ято. Ведь он вернётся! Наверное, не раньше, чем через десять или даже пятнадцать лет, но он вернётся! — Приехали! — крикнул один из вожаков, сопровождающих колонну повозок, и в груди у меня всё замерло.       Неизвестность. Впереди её было так много, что пугало одно лишь это. Сложно не знать ничего. Вообще. Даже каких-то малых крох. И лишь гадать, представляя то самые лучшие исходы, то самые худшие. Верить: в чудо, в доброту ещё пока незнакомых тебе людей и Богов, в удачу.       Верить, что скоро всё обязательно наладится.

***

      Как хорошо, что в моей жизни появилась Садако. Не знаю, как я спустилась бы с повозки, как дошла бы до того места, где собрали всех новоприбывших, как держалась бы на ногах, пока дотошные слуги сёгунов выясняли у остальных, кто они, что умеют делать, сколько имеют детей, были ли среди них мертворожденные.       Мы с Садако оказались в конце вереницы, потому как из-за моей травмы шли очень медленно. Нас даже начали подгонять палками, чтобы поторапливались.       Стояла адская жара. Я не представляла, где мы находимся, но подозревала, что где-то в тёплых краях в тех отдалённых землях Японии, где почти всегда было лето. Это и хорошо, и плохо. Постоянная духота… В ней тяжело работать и жить, но здесь больше возможности собрать здоровый и зрелый урожай, если, конечно, дожди не решат обойти эти места стороной.       Дождь… Я бы многое сейчас отдала, чтобы прохладные капли коснулись моего лица. Я даже подняла голову кверху, посмотрев на голубое, без единого облака, небо, представляя, что моё желание исполнилось. Но нет.       Раскаленное солнце обжигало, проникая даже под тонкую ткань моего теперь уже грязного и потрёпанного кимоно.       Каждый вдох обжигал легкие, а стоявшая в воздухе влажность, шедшая с моря, липла к коже, как паутина.       Камни под ногами были очень горячими и, отражая солнечный свет, заставляли щуриться, толком не разбирая происходящего. А в голове пульсировала тупая, сдавливающая виски боль.       Как же тяжело! С каким удовольствием я бы сейчас сорвала с себя одежду и нырнула в холодную реку близ нашего с Ято домика. И ожог бы сразу прошёл, и стало бы так свежо! — Следующая! — услышала я вдалеке, осознавая, что придётся не просто ждать, а делать это на таком пекле. — Только бы не грохнуться без сознания, — прошептала я о своих страхах Садако, и в ответ она крепко сжала мою руку. — Я тебя держу, — кивнув, она посмотрела на Такамасу. — Если что, позабочусь о нём, но ты всё же потерпи, ладно? Мне кажется, перед этими нужно выглядеть сильной. Стойкой!       И наверное, она была права, но сил почти не оставалось. Мир начал выглядеть странно мерцающим, подрагивающим. Я чувствовала, как капельки пота стекают по спине, оставляя неприятное ощущение липкости. Ресницы слиплись, а в глазах плясали огненные мушки.       Хотелось пить. — Следующая!       Это когда-нибудь кончится? — Так, так, Минами. Стой. Не падай, — я потеряла сознание, но всего на миг, даже упасть не успела. — Ещё немного, и мы окажемся под крышей. Три человека. Потерпи. — Такамаса тут? — я оглянулась, но всё плыло. — Да, его Мизуки взяла. Не бойся, — я ощутила её касания в районе шеи. — Стоишь, да? — Да, — сглотнув и в очередной раз ощутив, как пересохло в горле, я всё больше хотела прийти куда-то… туда. В конечное место.       Наверное, там есть постель и вода. Неизвестно, дадут ли нам поспать сегодня, но я смогу лечь рано или поздно. И наступит ночь. Прохлада… — Следующая!       В грёзах о таком простом, но желанном, я почти не заметила, что тот главный теперь обращался ко мне. — Как зовут? — он был строгим на вид и говорил так, что в ушах звенело. — Минами, — пролепетала я, больше сосредоточившись на своих ногах и том, чтобы они и дальше держали мой вес. — Громче! — сжав губы, он посмотрел на меня, как смотрят на скот, что ведут на убой. — Она — Минами, — тут же вступилась Садако. — Простите, у неё ожог, и… — Молчать! — мужчина поднялся и сделал шаг в её сторону. — Ещё раз заговоришь, когда не спрашивают — дам плетей, привязав к столбу у всех на виду. А ты, — теперь он повернулся ко мне, — не забывай, где находишься. Я неуважения не потерплю. — Простите, — я постаралась ответить громко, хотя и не понимала, какое это неуважение я проявила. — Меня зовут Ми-Минами.       Сделав глубокий вдох, я посмотрела вперёд, убедившись, что Мизуки не уходит и по-прежнему держит Такамасу на руках. — Сколько у тебя детей? — чуть успокоившись, мужчина сел на прежнее место, склонившись над свитком полупрозрачной рисовой бумаги. — Один сын. Такамаса, — сглотнув, я заволновалась: вдруг я должна была сама его держать и теперь меня и за это поругают? — Мёртвые рождались? — его голос был таким спокойным, хотя, если задуматься, он спрашивал ужасные вещи! — Нет. Он мой первенец… — голос снова начал сходить на нет, но я держалась.       Далее последовали и другие вопросы: какой у сына возраст, вскармливаю ли я его сама, чем он болел, когда начал ходить. И я говорила. Странно, но меня это даже немного успокаивало: вспоминая ответы на столь незамысловатые вопросы, я волей-неволей окуналась в прошлое. Там, где был Ято, где Нана жива, где солнце не печёт, точно сумасшедшее, а приятно греет, где… я счастлива. — Сама что умеешь? — опрашивающий, кажется, порядком устал и от этого всё больше злился. Его фудэ растрепалась и на бумаге появлялось всё больше капель. — Что? — это было неожиданно, и я растерялась. — У…умею?       Спрашивать это было ошибкой. — Я что, говорю на непонятном языке? — проговорил он, после сжав губы так, что я была уверена: он сейчас вновь встанет и ударит меня. — Корзины плести, — брякнула я первое, что взбрело на ум.       Вокруг раздались смешки. — Корзины? — переспросил он, больше не злясь… кажется. Но явно издеваясь. — О, такие таланты к нам ещё не попадали! Оцените, вы все. Она умеет плести корзины!       И снова смех, но теперь более громкий.       Я обрадовалась, что почти все женщины, ехавшие в повозках, уже разошлись, и мой позор видят лишь служащие сёгунов, Садако и Мизуки, которая смотрела по сторонам и не могла понять: ей стоит отправиться в отведённое для неё место или продолжить ждать. — Ещё могу готовить, — будто бы не замечая смеха, продолжила я, стараясь не дать сознанию вновь уплыть. — Умею писать и читать. — Можешь не продолжать. К остальным её! — крикнул главный, переводя свой взгляд на Садако.       И, казалось, мне нужно послушаться, но я вдруг осознала, что значат его слова. Раз всем женщинам задавали вопросы про мертворождённых младенцев и здоровье даже тех детей, которых нет в лагере — значит, сёгунам важно было узнать… на что… мы способны. Они отбирают нас как каких-то племенных кобыл!       Там, в лесу, один из Богов сказал, что сёгуны растят армию, но я думала — армию из тех детей, которых они забрали с матерями. И лишь сейчас осознала всю глубину их варварской дикости. Они заставят нас давать новое поколение сёгуната! Они. Заставят… нас!       Снова затошнило. Я подняла голову, всматриваясь в глаза мужчины, который начинал злиться от невыполнения его нового приказа. А я не двигалась с места, хоть Садако и тянула меня куда-то, шепча на ухо, но я замерла. Даже дышать, кажется, перестала от мысли, что сейчас меня хотят отправить к женщинам, вынашивающих будущих воинов. И пусть я не видела этого, но была уверена: с ними тут обращаются не лучше, чем со скотом.       Они — лишь сосуды, из которых появляются дети. А значит, нужно не только терпеть близость с незнакомыми и наверняка жестокими мужчинами, но и переживать родовые муки. Постоянно. Из года в год. А после, когда тело окажется неспособным на это — быть убитой, за неимением иных заслуживающих внимания сёгунов качеств.       Несмотря на неимоверную жару и духоту, внутри меня всё похолодело. Я вспомнила Ято. Я обещала быть преданной. Принадлежать лишь ему одному. А теперь, выходит, не сдержу слово? — Я умею лечить, — произнесла я, сама того не хотя. Будто где-то внутри меня какая-то неведомая сила подтолкнула к этому, надеясь, что получится избежать той жуткой, уготованной для меня участи. — Что? — тот командующий уже собирался уходить и сейчас аккуратно складывал написанное. — Ты ещё здесь? — Я умею лечить людей, — повторила я, несмотря на страх, ведь ослушалась прямого приказа. — Меня научила… бабушка. Она была замечательным лекарем и спасла множество жизней. — А чего тогда раньше молчала? — тот вожак нахмурился. — Или придумывала эту байку дольше, чем хотелось бы? — Я не вру! — в глазах встали слёзы. Мне было страшно перечить, но я будто видела перед собой Ято: он стоял в стороне и кивал мне, одобряя мои действия. Подбадривая.       Он был бы горд тем, что я пытаюсь выбрать лучший исход для себя. — А это легко проверить, — сев обратно и чуть откинувшись назад, сёгун сложил руки на груди. — И, если лжёшь, я отрублю тебе палец, девка, — произнёс он, брызгая слюной. — Позовите Кику!

***

— При всём уважении, если будете так часто меня отвлекать — не досчитаетесь воинов, — произнесла подошедшая к нам женщина: она выглядела дерзкой, да и говорила с тем мужчиной очень уверенно, почти бесстрашно. — Смени тон, — он тоже это понял и нахмурился. — Ты всегда жалуешься, что у тебя никакой помощи. Так вот — эта, — он смерил меня уничижительным взглядом, — заявляет, что умеет лечить. Нужно убедиться, что не врёт. — Лечить? — женщина тоже внимательно меня осмотрела, остановив взгляд на моей обожжённой ноге. — И как тебя зовут, деточка?       Это было сказано не с любовью и нежностью, как говорила Нана когда-то. Скорее, с вызовом. — Минами, — прошептала я, и как только это слово слетело с губ, я ощутила, как сильно меня тошнит. — Моя… бабушка была лекарем. Её звали Нана — она многому меня… — Неинтересно, — бесцеремонно прервала она, выставив вперёд ладонь. — Расскажи, что знаешь. Первое, что придёт на ум из того, что может помочь в нашем деле. — Рассказать? — странно, ведь я и правда знала немало, но сейчас нужные воспоминания будто куда-то улетучились. — Я… Я… — Ну же! — повысила она голос, а мужчины, что стояли позади неё, начали перешёптываться и смеяться.       Это мне немного помогло. Я должна ответить! — Паутина! — выпалила я, боясь, что меня остановят. — Она останавливает несильные кровотечения, но вот с серьёзными ранами не поможет.       В горле что-то сжалось от волнения. — Ещё, — кивнув, женщина теперь смотрела иначе. Задумчиво. — Васаби — хороший помощник, если в рану попала грязь, а пыльца некоторых растений — если показался гной, — сглотнув, я остановилась. Мне казалось, что я мечусь внутри своей же головы и, натыкаясь на невидимые стены, бьюсь о них, стараясь нащупать спасительные знания. — А зачем нужен пепел раковин хамагури? — произнесла незнакомка чётко. — Против… ожогов? — в памяти всплыл рассказ Наны о том, как сложно сейчас найти эти раковины. — Ты меня спрашиваешь? — женщина чуть скривилась. — Я-то знаю, а вот ты? — Да, точно, от ожогов. Простите. Я волнуюсь, — закончила я чуть тише, но не увидела и капли сочувствия в её глазах. — Имбирь? — продолжила она, не уточнив, верно ли я ответила ранее. — Он помогает от тошноты и отравлений, — я обрадовалась, что хоть что-то знаю, — как и трава шисо, только она ещё и простуду лечит. — А что скажешь про астрагал? — женщина произнесла это с улыбкой на лице, но не из-за того, что радовалась моим успехам. Она будто бы точно понимала — я про такую впервые слышу. — А…астрагал? — мне казалось, я куда-то падаю, по спине пробежала неприятная рябь, а пальцы невольно сжались в кулаки. — Он помогает… от… бессонницы, — пискнула я первое, что пришло в голову.       Солдаты уставились на новопришедшую. — Верно, — качнув головой, она посмотрела в их сторону. — Она, конечно, не блещет, но и не безнадёжна. Подучу и будет мне подспорьем. — Уверена? — прохрипел один из солдат, тот, который был с нами в лесу. — Мы взяли её для другого. Она может понести… — А мне плевать, я уже забыла, что такое сон! — возразила женщина, вызвав во мне бурю уважения. — Мне нужна помощь, и если не хотите, чтобы я слегла от усталости — отдайте её мне. Ну так что?

***

      Дальше снова будто в тумане. Вроде я смотрю на Садако, а после — уже иду вслед за незнакомкой, а в руках — Такамаса. Но я точно помню миг, когда зашла в странную, пропахшую травами комнату: с маленькими отверстиями под самым потолком, она была довольно прохладной, так как оказалась будто врыта в землю. Чтобы зайти сюда мы недолго спускались вниз по земляным, устланным какими-то тонкими дощечками ступеням.       — Здесь ты будешь трудиться вместе со мной, — заявила женщина, обведя помещение взглядом. — Я сплю там, дальше, и ты тоже будешь ночевать тут, пока я тебя не подлатаю, — поджав губы, она смерила меня взглядом. — Как тебя, говоришь, зовут? — Минами, — повторила я, хотя уже представлялась ранее. — Я Кику. Что с ногой?       Подойдя ближе, она взяла у меня Такамасу, посадила его на лавку, а после почти толкнула меня в грудь: сделав два шага назад, я наткнулась на стол, высота которого была мне примерно по поясницу. — Садись, — продолжала она приказным тоном.       Я подчинилась. — Так что с ногой? — кажется, Кику не нравилось, что я не ответила с первого раза, но она была терпелива: возможно, списывала мою невнимательность на усталость или боль от ожога.       Но на деле я всерьёз задумалась, а стоит ли мне жаловаться? Я не представляла, какое положение в общине занимает этот Керо, который мучил меня в лесу. Что, если он узнает о моих словах и я навлеку беду на себя и сына? — Неосторожность, — наконец, выдавила я, рассчитывая, что собеседница не будет настаивать на более детальном описании. — Вы сможете помочь? — Смогу, — недолго погодя, Кику кивнула. — Хотя странно, что внучка лекаря не знает, как поступать в таких случаях. Или что? Лекцию бабушки об ожогах ты проспала?       Это было явно сказано с издёвкой.       Я молчала. — Астрагал, чтобы ты знала, применяется в качестве тонизирующего снадобья: от усталости, сонливости, головной боли. Но не от бессонницы, — Кику поднялась с колен, оторвав взгляд от ожога, и теперь смотря мне в глаза. — Тебе повезло, что принимающие, которые меня позвали — у них голова сеном набита. Только мускулы и есть. А то сидела бы ты сейчас в общем бараке с десятками других и ждала бы своей нелёгкой участи. — Вы мне помогли? — я уже и забыла, как придумала ответ на вопрос, заданный перед сёгунами. — Но зачем? — Ты не безнадёжна, — бесхитростно сказала она, пожав плечами. — А я устала всё тащить в одиночку. Каждый день то раны, то роды, то переломы… Научу тебя — будешь помогать. Но учти! — выставив вперёд палец, Кику выглядела довольно злой. — Если станешь лениться, я скажу, что передумала.

***

      Спустя два месяца мне уже казалось, что я нахожусь в этом месте целую жизнь. Не потому, что привыкла, со всеми познакомилась или смогла принять нынешнюю участь. Время здесь тянулось бесконечно долго, но вместе с тем — неслось галопом. Странное чувство.       Я просыпалась с утра, завтракала, относила Такамасу к женщинам, которые следили за малышнёй и учили их жизни, а сама возвращалась в лекарскую и вместе с Кику лечила, зашивала, прижигала, обрабатывала, поила, варила снадобья, изготавливала бинты. И принимала роды… Да. Это было наше основное занятие, так как женщин в селении было очень много и почти все — на сносях.       Я не думала, что это так тяжело, так страшно. Каждая приходила в разном состоянии: некоторые готовы были родить без единого крика и чуть не сразу отправиться назад, в поля или на иную работу, а кому-то рождение ребёнка давалось очень тяжело. Кому-то даже стоило жизни…       Я постоянно плакала. Сложно находиться там, где все испытывают лишь боль и страх. Даже солдаты, которых мы изо дня в день латали, словно живую ткань, показывали волнение, заходя к нам. Ведь лечиться — неприятно. Даже если это поможет и к лучшему. Я испытала это на себе.       Нога моя уже поджила, и я начала более менее нормально ходить, но, вспоминая перенесённый мною ужас, содрогалась. Да и, чего таить, даже сейчас ожог приносил неудобства, особенно ночью, когда я по неосторожности поворачивалась и проводила ногой по татами. Кожа сразу вспыхивала огнём, и я просыпалась, зажимая рот рукой. Главное не вскрикнуть и не разбудить остальных! А то хуже будет… — Чего такая рассеянная? — спросила Кику, когда я вновь ушла в свои мысли. — Смотри, вот тут листья проморгала, — она указала мне на траву, у которой мы должны были снять листочки, оставив только соцветия и стебли. — Всё о вчерашнем думаешь? — И об этом тоже, — кивнув, я вернулась к охапке, которую до этого перебирала, дабы убедиться, что ничего не упустила. — Мне жаль ту девушку. — А мне нет, — моя напарница пожала плечами, отбрасывая в сторону горсть чёрных и блестящих, как глаза жуков, семян. — Здесь жалеть нужно только себя саму. Всё. Ты не виновата, что они тут оказались. Радуйся, что не на их месте.       В её словах была доля правды. Об этом я узнала не сразу, но в конечном итоге у меня в голове сформировалась картина того, как в этом лагере всё устроено.       Главными здесь оставались сёгуны — предводители, ведущие за собой целую армию. Правда, в лагере их толком видно не было — они почти всегда оставались где-то в дальних землях, завоёвывая новые территории с самураями и остальными солдатами.       Ещё есть главнокомандующие — большинство из них тоже где-то в бою, но существовали и те, что находились в лагере, в тылу. На их плечах была разведка, тактика и подготовка новых бойцов. И почти у каждого своя роль, своё звание.       Дальше, ниже их по статусу, шли самураи или гокэнин. Это та самая непробиваемая стена из клинков, которая, вступая на новые земли, орошает их кровью, оставляя после себя смерть и разорение. Их мы встречаем часто: пострадав в бою, самураи возвращаются в поселение, дабы подлечиться, и именно мы с Кику делаем так, чтобы каждый из них как можно скорее оказался в строю. Эти мужчины крайне суровы, будто пусты внутри. Безжалостны, хотя, отдать должное, к живущим в селении они агрессию не проявляли. Просто сторонились остальных, держась особняком, по большей части ожидая выздоровления, дабы вновь отправиться на поле боя.       Но самураи — не единственная военная мощь сёгуната. Асигару — тоже довольно весомая часть в наступлении, однако они берут скорее числом, чем силой. Среди них и молодые, и старые, кто-то быстр, а кто-то хитёр, кого-то взяли за прыткость, а кого-то — за умение делать лук и стрелы. Но объединяет этих мужчин одно: они мрут, словно мухи, и при наличии серьёзных ран в лагерь их никто не отправляет. Или лечись сам, выживай, выползай из грязи, или подыхай… Жестоко — да, они сами приняли сторону сёгуната, предав императора. Мне не очень жаль этих людей, хотя, возможно, это потому, что я ни с кем из них не знакома.       В отличие от сохэев — воинов-манахов, которые участвуют в самых крупных битвах, не опускаясь до разорения мелких сёл и деревень. Они — вне иерархии, вне споров. Эти люди у всех в почёте: их уважают, кланяются, всегда отдают самую лучшую еду и одежду. Ценят и берегут. А они, к слову, совершенно не платят остальным той же монетой. Самодовольные, надменные, злые… Стоит мне увидеть неподалёку белые одеяния — я ухожу в сторону, избегая встречаться с этими людьми даже взглядами.       Но есть ещё дайме. Эти личности поприятнее, хотя я знакома лишь с двумя. Эти люди владеют отвоёванной землёй, и их задача — вновь заселить её теми, кто… проникся сёгунатом. В основном стариками, калеками, немногими мужчинами, поддерживающими жизнь в селениях, и молоденькими девочками, которым пока ещё не нашлось места в лагере. Дайме не участвуют в битвах, не лезут в политику, хотя у каждого из них есть в подчинении личное небольшое войско самураев, готовых защищать земли господ.       А после, в самом низу этой иерархии, стоим мы — женщины. Кому-то, как мне и Кику, повезло чуть больше. Нас не мучают, не насилуют, не отправляют в поля, где от жары ты будто бы плавишься, истекая потом, стёсывая в кровь пальцы, не чувствуя ног и не разгибая спины.       Да, мы заслужили некие привилегии. Ведь у сёгуната есть чёткое правило: новое поколение воинов приносят лишь те, кого не жаль пустить в расход. Ведь деторождение — опасно по своей природе, и теперь я как никогда в этом убедилась. И если при рождении умрёт та, что, скажем, готовит на всех еду, лечит, плетёт сети или мастерски ловит рыбу — для селения это станет огромной потерей. Отсюда появились избранные. Нас запрещено трогать и пальцем, а если кто-то из солдат или даже военачальников будет уличён в подобном… смерть.       Остальные же… Ох, как же же мне их жаль! И на мне это сказалось сейчас особенно сильно, ведь если ранее мы с сыном жили там, в лекарской, то после моего выздоровления Кику отправила нас в общие бараки, где я теперь веду быт наравне с другими женщинами. А это непросто.       Стоны. Крики. Кровь. Мольбы о здоровье. Мольбы о лучшей жизни. Мольбы о смерти… Эта какофония стала моим постоянным спутником. И даже ночами этот гул не смолкает. Женщины не спят. Они боятся. Что могут вот-вот родить, что их детей заберут, что придёт кто-то из солдат, чтобы зачать с теми, на кого старшие указали пальцем.       В первые дни я не представляла, как Кику спит в той малюсенькой, пропахшей лекарствами лачужке, где нет солнечного света, а в дождь становится так сыро, будто спишь в луже. Но теперь понимаю. Там лучше. Там ты можешь остаться наедине с собой.       Радует и вселяет надежду одно — неподалёку строят другое жилище: оно больше, светлее и уютнее. И там много-много комнат, где женщины смогут жить по 3-4 человека, рассчитывая хоть на какое-то личное пространство. Наверное, сёгунам донесли о том, что все мы вымотаны — от этого плохо работаем, чаще болеем и умираем. Всё же, каким бы жёстким ни был труд, каким бы изматывающим ни оказывался новый день — ночь должна давать силы, а не отбирать их. А живя с сотней других под одной крышей, этого невозможно достичь. — Не жалей её, она отмучилась, — Кику продолжила наш разговор, а я словно вернулась с другого мира. Последнее время я частенько словно проваливалась куда-то в мысли, уходя от реальности. — Главное, что ребёнок родился живым. — Но он остался без матери, — прошептала я, до сих пор видя перед глазами ту девушку, что погибла при родах. Её искривлённое болью лицо, прорези морщин на лбу, слёзы в уголках глаз и мечущиеся туда-сюда от боли зрачки. А потом в них пустота… Темнота. И она словно какая-то кукла, заброшенная и пустая. — Ничего, другая выкормит. Не переживай, — Кику продолжала заниматься своим делом, кажется, так и не поняв, что я чувствую.       Я, конечно, переживала за мальчика, что, ещё не успев попасть на этот свет, уже потерял самое дорогое, что у него было. Мать. Но в то же время я думала и о ней… Глаза той незнакомки закрылись до того, как лекарскую прорезал плачь её дитя, и она ведь… даже его не увидела! Не посмотрела в его глаза, не поцеловала, не приложила к груди. Она стала матерью, но так и не познала этого чувства. Ушла так рано, молодой и красивой.       От этого мне хотелось плакать. От несправедливости. — Садако тоже беременна, — невпопад произнесла я, совсем забыв, что взяла за правило не болтать лишнего в присутствии Кику. — Это подруга твоя? С выпученными глазёнками? — напарница пожала плечами. — Ну ничего. Выносит, родит. Боги будут милостивыми — останется здоровой и принесёт лагерю мальчика. — А если нет? — этот вопрос меня давно волновал, но я всё не осмеливалась его задать. — Если родит девочку?       Дело в том, что за два месяца мы с Кику приняли достаточно детей и, разумеется, среди них были малютки разного пола. И я заметила, что мальчики всегда оставались в селении. Мы знали это, потому как матери, обеспокоенные вскочившими на коже сыновей пятнышками, плохим аппетитом или кашлем, иногда приносили их к нам. А вот девочек… Их в поселении будто не оставалось вовсе. — Меньше будешь знать — крепче будешь спать, — коротко бросила женщина, завязав семена в тканевый мешок и подвешивая его под потолком. — Скажу так: если до этого у неё были сыновья — всё обойдётся.       И на этом закончила, однако у меня мурашки пробежали по телу. Это не к добру. Совершенно не к добру.       Но лишь спустя ещё восемь или десять дней я осознала, что скрывалось за нежеланием Кику говорить мне правду. И, если честно, я бы предпочла и далее оставаться в неведении. _______ ВНИМАНИЕ! Дорогие читатели, далее вас ждёт довольно жестокий по смыслу отрывок, поэтому, если вы сильно ранимы и не желаете углубляться в суть жестокости тех времён — не читайте дальше. В целом, оставшийся вплоть до конца главы кусок не сильно влияет на сюжет — там нет ключевых событий. Однако, разумеется, дабы вникнуть в самую суть жизни Минами в поселении — прочитать нужно. Тут уже на ваше усмотрение. _______       К нам принесли женщину. Оказывается, роды у неё начались давно, но бедолага упала на прудах, где её задачей было очищать берег от зелени и мути, а поблизости никого не оказалось. Сколько времени она провела в воде, я не знаю, но когда увидела её — женщина была измучена болью и холодом. Кажется, не могла выбраться из трясины. Руки и ноги её были испачканы в иле, волосы спутались, а одежды были насквозь мокрыми: когда несчастную положили на возвышение, где мы принимали роды, с него мелкими ручьями на пол потекла мутная, пропахшая тиной вода.       Женщина была на грани. Пусть я сравнительно не долго помогала Кику и занималась лекарством — этих двух месяцев мне хватило, чтобы начать определять возможных исход наперёд. И сейчас я прекрасно понимала: шансов родить без последствий у незнакомки мало. Если бы её нашли раньше, если бы привели сюда вовремя — было бы иначе. Но не сейчас. В ней почти не осталось сил, а это очень и очень плохо. Это приговор.       Комната, пропитанная запахом крови и трав, сейчас казалась мне ловушкой. Свет от тусклых свечей дрожал на стенах, будто боясь осветить происходящее, однако я всё видела. Как незнакомка лежала на столе, как её тело изгибалось в муках, а глаза, казалось, уже смирились с неизбежным.       Мы с Кику пытались, старались сделать всё возможное, однако в этот раз нам было сложно как никогда. Роженица почти не управляла телом, а когда стало окончательно ясно, что родить она не сможет — просто заплакала, закрыв ладонью глаза. Лежала, будто ждала чего-то.       Я стояла рядом, чувствуя, как страх и отчаяние сжимают мою грудь. Но всё ещё пыталась, не опускала руки. Мне казалось, я была в похожей ситуации. При рождении Такамасы у меня тоже совсем не было сил, я почти сдалась, и если бы не Ято… даже и подумать страшно. Но он смог найти правильные слова, утешил, поддержал! И я всё делала для женщины, которую даже не видела никогда. Говорила, какое это счастье — быть мамой, старалась воззвать к её казалось бы исчерпанным силам, просила не сдаваться, как могла облегчала боль, пока…       Тот мужчина зашёл к нам бесшумно, словно тень. Наверное, за ним послали те, которые принесли к нам роженицу, однако я не понимала зачем. Воины в этой комнате были лишь в качестве раненых или больных. С чего вдруг командующему смотреть на рождение ребёнка? — Хватит, — прервал он нас резким, зычным голосом, в котором слышалась сталь и нетерпение. — Кику, подойди.       Меня на разговор не позвали, однако, не в силах остаться в стороне, я тоже пошла вслед за напарницей — в дальний угол, где мы хранили множество склянок с лекарствами. Надеясь, что не буду наказана за эту вольность. — Снова она? — спросил он, и моя напарница кивнула. Кажется, нынешняя роженица была здесь не впервые. — Родить сможет? — Не так, как хотелось бы, — сжав губы, ответила Кику, бросив взгляд на стол, где лежала женщина. Лежала и даже не знала, что, возможно, сейчас решают её судьбу. — Сколько? — продолжил командир грозно, но тихо, и я даже хотела было по глупости переспросить, о чём он, но меня опередили. — Шестеро, из них один мальчик, мертворождённый. Одного она не смогла выносить, ещё одна девочка родилась живой, но после угасла от болезни. Ещё три девочки живы, насколько мне известно, — Кику говорила так спокойно и чётко, словно они беседовали о… погоде. И сейчас подсчитывали, как много за месяц выпало дождей. — Значит, верно доложили, — прошептал мужчина.       Медленно повернув голову, он ещё раз посмотрел на беднягу, которая сейчас отчего-то вновь начала тужиться, будто пыталась показать нам, что сможет, что мы её недооцениваем.       Однако… — В расход её, — после несколько мгновений тишины жёстко произнёс он, скривив губы. Будто говорил о мусоре, о чем-то противном, гадком! — Если родится девка — туда же её, а если мальчик — делай свою работу.       Я почувствовала, как моё дыхание остановилось.       Комната, казалось, наполнилась холодом. Даже свет свечей перестал колебаться, как будто само время остановилось. Я стояла, не в силах двинуться. Не понимая… Она ведь боролась, она пыталась! — Будет сделано, — пожав плечами, Кику двинулась к женщине, встав возле неё и теперь смотря на её живот по-иному.       Нет, этого не может быть. Так не бывает! — Есть возражения? — лишь сейчас я осознала, что осталась наедине с командующим. И ему не понравилось, что я не ринулась тут же выполнять приказ.       И застыла, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь. Губы дрогнули, но слова не шли — только ком в горле, горячий и колючий. — Ты что-то хочешь сказать, девочка? — голос его был тише, но от этого только опаснее.       Я видела, как Кику взяла в руки короткий нож: не дрогнув, не колеблясь. А роженица застонала, её живот содрогнулся — схватка. — Она… она ещё борется, — вырвалось у меня шёпотом.       Командир медленно наклонился, и его дыхание коснулось моего уха, влажное и тяжёлое. — Борется? — он лишь усмехнулся. — Это не борьба. Это агония.       За спиной раздался резкий крик — женщина выгнулась, хватая Кику за руку. Но та даже не вздрогнула, просто выдернула запястье, смотря на женщину сверху вниз. Без капли сожаления. Без сочувствия. — Посмотри, — командующий схватил меня за подбородок, заставив повернуть голову. — Видишь? Она уже мёртвая. Просто ещё не поняла этого.       Кику поднесла нож к белой, точно бумага, коже. А женщина забилась, почуяв подступающую смерть. — А ты… — его пальцы впивались всё крепче, наверняка оставляя за собой голубоватые синяки. — Ты будешь послушной и поможешь. Потому, что здесь и сейчас — лишь моё слово имеет вес, поняла? Или тебе тоже место в отходах?       А после крик. Первая кровь на остром лезвии. — Помогай, — прошипел он, толкая меня вперёд.       Но я толком и не слышала его слова. Ноги подгинались. Хотелось плакать. Даже нет… выть. Это всё было выше моих сил.       Я посмотрела на напарницу, по-прежнему холодную. Женщина на столе выгибалась, её живот напрягался, а ноги судорожно дёргались, будто пытаясь убежать от неизбежного. Но куда? — Кику, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Она ещё… она ещё дышит… Так ведь нельзя!       Девушка повернула голову. — Это не имеет значения, — медленно и вкрадчиво процедила она, удостоив меня лишь короткого взгляда. — Решение принято.

***

      Я держала в руках новорождённую девочку и не могла поверить, что всё это происходит со мной. Как мир может быть таким жестоким? Почему по земле ходят столь ужасные и чёрствые душой люди? Зачем зло есть в этом мире и зачем оно побеждает?       Девочка заплакала. Не громко, не с надрывом, как обычно плачут такие малютки: захныкала, ворочаясь у меня на руках, хватаясь пальчиками за кусок ткани, в которую она была завёрнута, и всё пыталась повернуть головку в бок — туда, где на столе лежало окровавленное тело её матери. — Тихо, тихо, кроха, — прошептала я, проводя рукавом по её щекам. — Ты такая красивая, — невольно улыбнувшись, я вместе с тем плакала, понимая, что судьба этой девочки была предрешена. Одним человеком. Одним его словом. Будто этот ребенок не имел таких же прав, как и мы: жить, любить, радоваться. — Не советую привыкать, — Кику лишь мельком глянула в мою сторону, вытирая покрытые алым руки. — За ней скоро придут.       Ком встал в горле. За что?! Она ведь не сделала ничего плохого! — А если я не отдам, — зубы свело от страха, но руки продолжали сжимать тёплое тельце новорождённой, а где-то в сердце зарождались странные чувства: я впервые видела эту девочку, не знала её мать, но мне хотелось защитить… спрятать… не отпускать.       Кику хмыкнула, её губы искривились в усмешке, будто она только что услышала глупую шутку. — Не отдашь? — голос напарницы был спокоен, почти ласков, но в нём сквозила ледяная угроза. — Думаешь, можешь что-то решать? Пойми уже, что ты — никто. Мы все! И делать, что скажут — наша обязанность.       Девочка в моих руках продолжала хныкать, явно почувствовав, что мир вокруг неё рушится. А я не могла отвести взгляд от её лица — такого невинного, такого чистого. Как бы я хотела, чтобы она никогда не узнала, какую грязь несёт в себе этот мир. — А если я буду делать больше? — мой голос дрожал. — Если я возьму на себя заботу о ней и воспитаю… а взамен стану работать ещё больше, могу даже ночами! Я буду стараться, вот увидишь! — Это не нам решать, — глаза Кику блеснули в тусклом свете комнаты. — Её рождение было ошибкой. Оставить её — значит потратить множество еды и воды, а сёгуны готовы делиться лишь с теми, кто принесёт им выгоду. Ты сама знаешь, как это работает. И сантименты здесь только мешают. — Но я могу с ней делиться! Молока у меня хватит на двоих, а после… я буду отдавать половину еды и воды, я не пропаду… — Да хватит! — Кику крикнула, да так, что я невольно сжалась.       Руки сжали девочку крепче, словно я могла спрятать её внутри себя, уберечь от этого безумия. Сердце колотилось, и хотелось бы найти выход, осмыслить, подумать над тем, что делать, но не получалось. Остался только страх. Только гнев. И горечь, которая разъедала меня изнутри. — Я не отдам её, — прошептала я, но это было больше для себя самой, чем для Кику. — Я не позволю.       Слёзы продолжали бежать по щекам, и одна из них упала на губы девочки. Высунув маленький язычок, она слизала солёную каплю, поморщилась, а после посмотрела на меня: осознанно, участливо, точно взрослая. Словно она смирилась и теперь не понимала, зачем я плачу над тем, что не изменить. — Хочешь присоединиться к её матери? Я не против, — напарница брезгливо смерила меня взглядом, а после сделала шаг назад. — Но меня в это не впутывай. Подставлять горло под клинок ради тебя или кого бы то ни было я не собираюсь. Но знаешь… У меня-то никого нет, а вот у тебя сын. Или незнакомая девчонка стала для тебя важнее?       А после — ушла, оставив меня наедине с ребенком и мёртвой женщиной, продолжавшей истекать кровью, но уже ничего не чувствующей.       Тишина накрыла комнату. Только шёпот ветра снаружи и прерывистое дыхание девочки нарушали её. Я опустилась на колени, чувствуя, как кожа неприятно трётся о шершавый пол, но не отпускала её. — Ты не одна, — прошептала я, гладя малютку по голове. — Я не позволю им забрать тебя, — шепнула я, наклонившись к ней так низко, что мои губы задели крошечный тёплый нос. — Не отдам, — повторяла я, но где-то в глубине души знала, что это ложь.       Они придут. Они всегда приходят. Солдаты, выполняющие всю грязную работу. И когда они появятся… я не смогу их остановить. Не смогу. И не стану. У меня есть сын, и я нужна ему. Мне придётся выбирать. Но…       Пока что я была здесь. Пока что новорождённая девочка, у которой даже нет имени, была в моих руках. И я грела её. Говорила. Убаюкивала. Понимая — это единственное, что я могу для неё сделать.       Единственное хорошее, чем я могу наполнить её короткую жизнь.       

***

             Прошло почти полгода, а я всё никак не могла забыть о ней. О той девочке… как её буквально вырвали из моих рук. Как унесли куда-то в лес. Как её плач был сначала громким, а после стих, навсегда оставшись лишь в моих снах.       Я постоянно плакала, хотя, кажется, начала черстветь. Жалобы на боль не вызывали нынче той трепетной тревоги и желания облегчить судьбу больного. Я делала то, что было велено, уже не обращая внимания на крики и стоны, на просьбы быть осторожнее, на мольбы дать сонного чая. Иногда совершенно отсоединялась от реальности: руки сами делали то, что следует, а в мыслях было лишь одно. Я ждала вечера, чтобы увидеть сына.       Он единственное, что у меня осталось. Хотя, несомненно, меня грела мысль, что Ято где-то там, далеко: пусть маленький, пусть не помнящий обо мне, но он есть. Он жив, и он в порядке. Но всё же это было слабым утешением. Наверное, многие женщины, находящиеся в этом же поселении — те, у которых мужей убивали прямо на глазах, всё бы сделали, чтобы оказаться на моём месте. Ведь они никогда не смогут обнять любимых, увидеть их, или почувствовать тот самый родной аромат.       Но переродился ли Ято? Он обещал, что вспомнит обо мне, что найдёт, но он ли это будет? Или сейчас на свет появился другой Бог: с лицом моего любимого, но совершенно иной? Наверное, я пойму это, когда увижу его. Но ждать так долго! Смогу ли я выжить, принять действительность, что нависла надо мной чёрной тучей, и просто жить, словно всё так и должно быть?       «Сможешь», — прошептал внутренний голос. — «Ради сына». И это было правдой. Ради Такамасы я готова была на всё и, отдавая ту девочку в лапы смерти, как никогда это осознала.       Как жаль, что нам так часто приходится выбирать. Мучиться, решать, пытаясь угадать, как будет лучше и правильнее. Мне почему-то кажется, что в этот момент судьба смотрит на нас и смеётся. Над тем, как мы мечемся из стороны в сторону, считая, что наши действия могут что-то исправить или навлечь беду. А на деле всё или давно решено, или не имеет смысла.       Я повзрослела. До рождения сына, до встречи с Ято и той арены подобные мысли меня не посещали. Всё казалось… проще. Как выведенные на листе бумаги линии. Но сейчас, засыпая в доме, который на самом деле домом мне никогда не станет, прижимая к груди любимого ребенка, я осознавала, как сложно быть взрослой. И как тяжело во всём этом жизненном безумии… оставаться человеком. __________________ От автора:       Здравствуйте, дорогие читатели. Да уж, хотелось бы мне что-то написать по этой главе, но будто бы и не могу. Скажу только, что писать её было сложно. Но я обязана была показать тот мир, который, кстати, я не выдумала. Там и правда так было. Сёгуны, рабство, убийства детей. Найти об этом что-то в интернете крайне сложно, всё же 13 век, однако если верить тем крупицам, которые я отыскала — в своём рассказе я очень близка к истине. Поэтому давайте все порадуемся, что мы живём в 21 веке.       Заранее спасибо, что прочитали главу. Кажется, в этот раз мне как никогда нужны будут ваши отзывы, поэтому уж простите, что напоминаю об этом. Мне всегда страшно переборщить в моём стремлении к правде и реализму. И дабы более правильно выбирать направление будущих глав и подбирать верные слова, мне нужно знать ваше мнение. Поэтому всем и каждому, кто оставит хотя бы пару слов в комментариях — спасибо!       А теперь по поводу следующей главы. Совсем скоро стартует Норагами БУМ: это когда фикрайтеры пишут фанфики, а художники — обложку к ним. В прошлом году я, участвуя, написала мини фф «Люди и Боги», но в этом году правила поменялись и можно в рамках БУМа написать не новое произведение, а главу к уже имеющемуся.       Конечно, мне проще продолжить писать «Связанные небом», однако просто выпустить очередную главу для читателя, который, скорее всего, ранее в глаза мой фанфик не видел — странно. Ведь в рамках БУМа в группе фандома будет выложена эта ОДНА единственная глава с артами к ней. Представьте, если вы начнёте читать что-то с середины?       Поэтому 21 глава станет неким приквелом к фанфику. Я расскажу небольшую историю Ято до встречи с Минами, хотя и она там будет фигурировать. Надеюсь, вам будет интересно прочитать такое, потому как пока, планируя будущую главу, я вдохновилась. В ней будут ответы на некоторые вопросы, которые, возможно, вы задавали сами себе ранее.       Вот, вроде, и всё. В следующий раз увидимся уже осенью, поэтому заранее желаю всем удачного начала нового учебного года.       Обнимаю всех и каждого)