Связанные небом

      Я слышал, что люди не помнят момент своего рождения. И воспоминаний из раннего детства они тоже не сохраняют. Лишь те, которые были в уже осознанном возрасте, и далеко не все: только избранные, самые примечательные моменты жизни кусочками заполняют память, однако не остаются там навечно. Год за годом одни картинки сменяют другие, как осень сменяет лето, а ту — зима. Каждый раз. Неизменно. И к преклонным годам самое раннее воспоминание, отпечатавшееся в памяти людей, зачастую уже из юности: оно еле уловимо, как будто нарисовано на рисовой бумаге уже выцветшими чернилами.       У меня всё иначе. Я отчётливо помню тот день. Тот миг, когда отец создал меня. Когда я пришёл в этот мир. И не было в этом ничего… фееричного. Радостного. О чём хотелось бы не забывать. Лишь страх — его я почувствовал первым, а после — некое отвращение. Мир казался мне чуждым, враждебным по отношению ко мне и даже жестоким.       Я был Богом. Отец сразу рассказал мне об этом — что землю населяет множество существ: от насекомых, которые беспорядочно снуют под ногами, до людей, возомнивших себя высшими созданиями. Однако он говорил об этом с усмешкой. — Они могут так думать, если им хочется.       Пожав плечами, он гладил меня по руке: маленького, неопытного и, как глина, пластичного в своём неведении. Он мог лепить из меня кого угодно, и он делал это! Вкладывая в мою голову те знания, что были необходимы, при этом защищая от иного… от слабостей, как он выражался. От понятий сострадания, доброты, щедрости. Он воспитывал меня воином — тем, что не знает пощады.       Таким я и рос. От лета до лета, совершенствуя не только навыки владения клинком, но и оттачивая свою злость. Она не была ослепляющей, застилающей глаза. Она вела меня, как мать ведёт за руку своё дитя. Направляла. Показывала, на что я способен.       Я впервые убил спустя несколько лет после рождения, когда в моей жизни появилась Хииро. Она тогда ликовала… Считала, я не сумею: не хватит сил и духу отнять жизнь. Но это оказалось… просто. Особенно если не задумываться что делаешь. Как, идя по своим делам, люди не считают нужным вдумываться, сколько травы они затоптали или попались ли на их пути мелкие букашки, угодившие под подошву сандалий — так и я не думал. Делал, лишь бы отец был доволен. Лишь бы похвалил. — Играйтесь, дети, — так он провожал нас в очередное селение, куда мы с Хииро, как две маленькие, но смертоносные тени, заходили посеять хаос.       И мне это не то чтобы нравилось. Это была жизнь, и иной я не знал. Не представлял, что можно иначе. И, может, стоило бы задуматься, но я жаждал любви отца. Мне её не хватало. И хоть Хииро старалась обожать меня за них обоих — этого было недостаточно. Я ждал его похвалы. Одобрительного кивка. И хоть маломальской ласки, коей, кажется, заслуживает любой ребёнок.       Жаль, зачастую он был холоден. Лишь твердил, как несправедлива жизнь и что лишь я могу это исправить. Однако если его несправедливость заключалась в правлении Аматерасу — с моей всё было иначе. Я смотрел на людских детей, греющихся у костров вместе с семьями, на их забавные игры, на то, как неумело они вырезают из дерева нэцкэ, а после хвастаются перед отцами ужасно корявыми и совсем на себя не похожими фигурками зверей. А те их хвалят, да так, будто нет на земле ничего красивее.       Я им завидовал. И от этой зависти в моём сердце чернота разрасталась ещё сильнее. Она поглощала то немногое светлое, что оставалось где-то в глубине, делая меня некоей копией отца. А злость Хииро лишь подпитывала эту тьму. Так я и жил. Пока однажды не повстречал… её.

***

      Сакура появилась в моей жизни случайно, я бы даже сказал, внезапно. — Не могли бы вы дать мне имя? — это были её первые слова, а я и поверить не мог, что вижу другую шинки.       Раньше я их не встречал. Только Хииро. И от этого её ценность для меня была, возможно, преувеличена. Я считал себя особенным, важным, может, даже исключительным. А тут вот. Ещё одно орудие почти само идёт ко мне в руки!       Она была изранена, побита, изъедена отравляющей её плоть скверной, но в глазах Сакуры были тепло и радость. Она искренне улыбалась, любила эту жизнь и не думала о том, что кому-то живётся лучше. «Зато у меня есть вы, Ято-сама», — она всегда была нежной ко мне, хотя хозяин из меня вышел не слишком хороший. Для неё уж точно…       Но как много она дала мне! Это имя, что я ношу и по сей день — именно его она произнесла в тот самый первый раз! Она спросила, как меня зовут, но отец велел никогда не говорить с незнакомцами. И своё имя я написал: начертил на земле палкой, неумело, еле заметно, но старательно выводя каждую черту иероглифов. Смешно, но, несмотря на мои усилия, вместо «Ябоку» она прочитала «Ято». Или это не была случайность?       Я не стал её исправлять. Мне нравилось, что в моей жизни появился секрет, о котором никто не знает. Особенно отец. Даже в столь юном возрасте мне уже хотелось свободы, хотелось не делить своё, не быть открытым. А он желал, чтобы всё моё было наше. И даже то, что творится у меня внутри. Он хотел знать всё. Чтобы в любой миг это «всё» забрать.       Сакура стала моим орудием. Я открывал для себя много нового и не только, потому что чувствовал то же, что и она. Эта девушка говорила со мной, многое объясняла, делилась сокровенными мыслями и знаниями, утешала. А ещё постоянно твердила: «Вы хороший, Ято-сама, и должны нести людям добро». Правда, поначалу я не совсем понимал значение этого слова, да и те эмоции, что она испытывала, были мне непонятны, чужды. И я стремился переделать её, показать свой мир, наградить за покорность, посвятив в маленькие тайны и деяния, которые стали частью моей рутины.       Я даже однажды взял Сакуру с собой в деревню. Мне хотелось порезвиться, а иных весёлых игр я не знал. — Надо поиграть. Поможешь мне собрать ещё немного ушей? — с гулко стучавшим сердцем спросил я её, заходя в одно скромное, по моим меркам, поселение. — Ушей? — удивилась она, но я не дал этой шинки времени на раздумья. — Приди, Оуки! — призвав её и ухватившись пальцами за податливо-мягкий материал ножен, я немного вытащил из них клинок, вглядываясь в своё отражение в лезвии. — Сейчас всё поймёшь! Тебе понравится! — подмигнув, улыбнулся я, не понимая, отчего Сакура в моих руках задрожала.       Может, чуяла неладное? Возможно. Но я тогда не придал этому значения. Подумаешь, волнуется. Какая разница? Я был в своей стихии. Там, где никого и ничего нет важнее меня.        Убивать стало также легко, как дышать. Вдох-выдох, и вот уже сталь рассекает воздух, а за ней — плоть. Первый крик. Он разорвал тишину, точно гром, но остальные жители пока ещё не могли понять, что произошло. Озираясь по сторонам, старались нащупать меня пытливыми взглядами, но я для них был словно тень или призрак.       Мужчина упал, хватаясь за пустоту там, где раньше было его ухо. Кровь брызнула на траву, тёплая и липкая. Её запах смешался с запахом земли, а я, недолго думая, бросился дальше, не забыв сделать Сакурой ещё одно еле уловимое движение. Перерезая незнакомцу горло.       — Ято-сама, остановитесь! — голос моей шинки дрожал, но я не слушал. Она была частью меня, но сейчас её страх казался чем-то далёким, чужим, как будто это не она кричала, а кто-то другой.       А вот и вторая жертва — женщина, убегающая к дому. Её одежды развивались на ветру, привлекая моё внимание, разжигая во мне интерес: а что под ними? Красивое ли у неё тело?. Это было слишком просто. Я догнал её за мгновение. Незнакомка обернулась. Не знаю, о чём она думала или чего хотела. Может, попросить пощады? Молить о сочувствии? Однако она не проронила ни слова. Я смотрел в её полные ужаса глаза и видел в них своё отражение — улыбку, широкую и безудержную. Лезвие скользнуло, и ещё одно ухо упало в мою ладонь.       — Почему вы это делаете? — Сакура продолжала рыдать, с отчаянием в голосе умоляя меня остановиться. — Прекратите!       — Это же весело! — я всерьёз не представлял, зачем останавливать то, что приносит удовольствие. — А уши… Разве ты не видишь? Я собираю их как драгоценности. Они будут напоминанием о нас, о том, что мы здесь были. Да и папа меня похвалит. Я люблю, когда он это делает.       Третий. Мальчик не старше десяти лет. Он стоял, застыв на месте, глядя на меня с широко открытыми глазами. Я подошёл ближе, всеми силами удерживая дрожащее в руках лезвие. Сакура будто сопротивлялась, не хотела, чтобы я совершил задуманное, но разве Боги слушаются людей?       Лезвие коснулось его лица, но мальчонка не убежал, не заплакал. Просто смотрел на меня, как будто пытался понять. И в этот момент я почувствовал что-то странное.       Ужас. Скорбь. Жалость. Эти чувства разрастались, точно плесень, разъедая то, что во мне было цельного и нерушимого. Они отравляли меня, заставляя переосмыслить происходящее, но я отмахнулся от них. Запер где-то глубоко внутри, не давая менять внутренний уклад. Но получалось недолго.       По возвращении к пруду, где жила Сакура, я уже не мог стоять на ногах. Тело не слушалось, грудь сдавило, а в голове пульсировало так сильно, будто кто-то раз за разом бил меня по макушке, не давая сделать и вдох. — Ве… вернись… Сакура, — прошептал я, падая и ударяясь оземь. — Почему… так… больно? — Ято-сама… — она появилась словно нехотя, не сразу став человеком, и некоторое время висела надо мной, будто светлая дымка. Но когда её очертания стали ясными, и я смог разглядеть мокрое от слёз лицо, боль стала ещё сильнее. — Зачем вы… это сделали? Зачем было их убивать? — Ты не… не… понимаешь, — прошептал я, прижимая кулак к груди, да так сильно, словно хотел выдавить из рёбер сердце, что так бешено стучало, отзываясь на неутомимую печаль моей шинки. — Это просто… люди. — Просто? — хоть глаза и слезились, я мог видеть, как много боли в глазах девушки. А ещё разочарования. — Они живые! Так… нельзя! Ято-сама, вы не такой! Вы не должны причинять боль. Это неправильно! Это жестоко! Вы убили женщину, а ведь у неё, возможно, были дети. Вы оставили сирот без матери! А мальчик? Он ведь… он такой же ребёнок, как вы!       Мой разум продолжал выворачиваться наизнанку. Словно внутри меня была темнота, но теперь её засасывала ещё более мощная сила. И эта сила была иной. Я начал ощущать сострадание к тем людям, которых уже не вернуть. Тех, которые пали от меня и моего клинка. — Са… кура. Не уходи, — я увидел, как она отвернулась, смахнув за спину длинные русые пряди волос: от этого закрепленные на них розовые бусинки на миг отразили свет и приятно сверкнули. А после погасли. Так гасло и её ко мне уважение. — Простите, хозяин, — она впервые так меня назвала. — Мне нужно… побыть одной. Я хочу уйти. Простите.

***

      Сакура вернулась на следующий день. Я собирал для неё цветы у дома, после того как очнулся. Даже не помню, как вообще попал домой, но отец сказал — меня нашла Хииро, а после позвала и его. Я ничего не рассказал им о случившемся, хотя остановить себя было тяжело. У меня будто мир рухнул. Всё, о чём я знал, в чём не сомневался — оказалось не больше чем гладью воды на пруду: она кажется чёткой и ясной, но стоит самому маленькому листику коснуться поверхности — и вот, вся чистота отражения уже идёт рябью. Показывая, как быстро могут рушиться иллюзии.       Сакура обняла меня в тот день. И извинилась, хотя я не видел в произошедшем её вины. А после взяла за руку и отправилась со мной так далеко, где я ещё никогда не бывал. Мы шли вдоль леса, а после по лугу, и моя шинки каждый раз восхищалась буйством летних красок, ароматом цветов, шумом листвы на ветру и бабочками, что сновали туда-сюда в поисках сладкого нектара. А я раньше ничего этого не замечал. Хоть и видел, разумеется, но не смотрел на столь простые вещи… так! Не вдумывался, как прекрасно то, что меня окружает. А теперь мир стал ярче, сочнее, дружелюбнее. Хотелось рассматривать его и… жить.       Так мы дошли до небольшого городка. Строения здесь были не такими, как в деревнях: больше, красивее, массивнее — они возвышались над головами прохожих, удивляя и покоряя меня своей величественностью. Но на этом мои приятные впечатления не закончились. Люди! Сакура заставила меня посмотреть на них по-иному.       Вот рыбак ловит рыбу у озера и радуется, когда нить, натягиваясь под тяжестью добычи, достаёт из воды крупного окуня.       Женщина спит в тени молодого дерева гинко, а на её груди мальчик, которому не больше года: уютно пристроившись, он тоже видит сны, но даже так — он не отпускает ворот её одежд, держа мягкую ткань в маленьких пальчиках.       А чуть дальше несколько мужчин переговариваются. Они не выглядят злыми. Наоборот: в их взгляде радость, теплота и… что-то ещё. Что-то, о чём я не знал и никогда не слышал. — Это их сыновья и дочери, — я остановился, всматриваясь в представшую передо мной картину, и Сакура догадалась, о чём сейчас мои мысли. — Хоть дети ещё совсем маленькие — для своих родителей они — уже целый мир, понимаешь? И нет для них никого роднее и дороже. Они их любят. — Любят? — переспросил я, нахмурив брови. — А как это? — А ты не знаешь? — Сакура не злилась и не смеялась надо мной. Лишь удивилась. — Я даже не знаю, как тебе объяснить. Это надо почувствовать. Но…       Взяв меня за руку, она отвела меня к раскидистым кустам, откуда были видны и дети, и другие жители городка, а после, сев прямо напротив меня, улыбнулась. — Эти мужчины любят своих детей, Ято-сама, и это значит, они на всё готовы ради них. Отдать самое ценное, даже последнее, и сделать это совершенно бескорыстно, лишь бы только знать, что у их деток всё хорошо, — она сделала паузу, давая осмыслить услышанное. — Любовь же детей к родителям — это чувствовать себя в безопасности рядом с ними, улыбаться от одного лишь их вида, спешить к ним навстречу, не разбирая дороги, и вдыхать родной запах, который не спутаешь ни с каким другим. Понимаете? — И это только между родителями и детьми бывает? — мне стало грустно, но я не подал виду.       То, о чём говорила Сакура, не было похоже на то, что я испытывал к отцу. Если только очень отдалённо… Тогда как он ко мне, похоже, не чувствовал такого вовсе. — Нет, конечно, нет, Ято-сама. Любить можно друзей, других родных и… кого-то совсем чужого, — повернув голову вбок, она так странно на меня посмотрела… — Иногда любовь вспыхивает между незнакомыми ранее мужчиной и женщиной, но это чувство столь сильное, что связывает их между собой крепко-крепко, и эту связь не разорвать. — А зачем она существует? — услышанное не было для меня совсем удивительным, так как отец говорил мне о чем-то похожем ранее. Просто называл это слабостью и болезнью рода людского. — Разве хорошо, когда ты готов отдать всё ради кого-то? Когда переживаешь о других, скучаешь, ждёшь одобрения? — Это прекрасно, дорогой мой Ято, — прижав меня к себе, Сакура улыбалась, а я слышал, как быстро стучит в груди её сердце. — Когда-нибудь и вы полюбите, обязательно! А она полюбит в ответ вас. Тогда вы поймёте, насколько это приятно — быть незаменимой частью чьего-то мира. — А ты меня любишь? — это вырвалось само собой, и я даже разозлился на себя за столь дурную слабость. Зачем спрашивать подобное? — Конечно люблю, Ято-сама! И сделаю всё, чтобы показать вам, каким прекрасным может быть мир без боли, жестокости! — немного отодвинувшись, она посмотрела мне в глаза, и я, кажется, ощутил то самое…       Оно исходило от неё, это чувство, и было обращено ко мне. Я был ей важен. Я был ей нужен! Я был любим. И это окончательно всё поменяло.

***

      День, когда Сакура ушла, было горько вспоминать даже спустя сотню лет. Хотя «ушла» ведь не то слово… Она погибла. Я сам убил её, и на моих руках будто до сих пор держится та дрожь неописуемого удовольствия, исходящего от Хики.       Это всё из-за неё. Я больше не хотел играть в любимые игры Хииро, не желал причинять боль другим. И даже ценой разочарования отца, ценой его насмешек и нравоучений — подвести Сакуру у меня не получалось. Даже когда представлялась возможность и у меня был шанс вновь взяться за клинок и убивать — я отказывался, ссылаясь на отсутствие настроения.       За это отец наказывал Хииро. Был уверен — это она виновата, что я вышел из-под его влияния и начал заниматься глупыми вещами типа помощи людям. Но отцу было невдомёк, что за всем этим стоит другая… орудие, которое вело меня своей светлой рукой, показывая всю прелесть жизни, все её краски.       И так было бы и дальше… Я очень хотел, чтобы так было и дальше! Ведь тоже полюбил Сакуру: как наставницу, как друга, как мать, которой у меня никогда не было. Но Хииро узнала о ней.       Это произошло случайно. Я, конечно, хотел их познакомить, но позже, когда подвернётся случай, а тут… Мы с Хииро пришли к пруду, и Сакура увидела нас вместе. Вышла. Поздоровалась и была очень мила. Я боялся, она заревнует, обидится, что я гуляю с другой, но Сакура была выше этого, да и в сердце её не было места разочарованию. Она приняла Хииро как младшую сестру и была готова помогать, учить и, может, даже любить.       Однако в ответ на доброту незнакомого орудия моя первая шинки сделала всё, чтобы остаться моей единственной. Тогда я впервые понял, зачем нужен секрет Бога и чем может обернуться его раскрытие. — Значит, тебе совсем не интересно, кем ты была при жизни? Где родилась, чем занималась? Почему умерла? — Хииро будто невзначай проронила это, обращаясь к Сакуре. И мне бы остановить её, не дать сделать непоправимое, но…       Опоздал. — Ответы на эти вопросы знает твой хозяин, представляешь? Или Ято-сама не говорил об этом? — несмотря на мои протесты, Хииро не останавливалась, одними словами сколачивая гроб, в который собиралась загнать мою новую шинки.       Это стало точкой отсчёта в никуда. В бездну. И хоть я старался поменять тему, но Сакуру было не остановить. Она сначала просила, а после, точно безумная, требовала назвать её прежнее имя.       Я противился. Нельзя. Нельзя. Нельзя! Я повторял это себе раз за разом, но сдался.       Таманонэ — так звали Сакуру при жизни. И стоило этому имени сорваться с моих губ, некогда весёлая и добрая шинки превратилась в чудовище. В аякаши, в облике которого с каждым мигом было всё меньше черт той прекрасной юной девушки, научившей меня добру.       Я убил её. Пришлось. Но в сердце навсегда осталась её улыбка. И быть прежним больше не получалось, хоть Хииро просила, а отец — настаивал. Я ждал.       Одно лето сменялось другим, я рос, становился самостоятельным и однажды утром, проснувшись с зарёй, осознал, что нынешний дом мне вовсе не родной. Меня ничего здесь не держало, не манило. А отец и моя шинки… лишь жизненные эпизоды, что давно должны были кануть в Лету.       И я ушёл. Просто поднялся, оделся, сделал глоток воды и отправился в путь. Не имея ничего за спиной. Бросил всё. Мне было шестнадцать. И если поначалу я ощущал эту радость бунтарства, представлял, в какую ярость впадёт папаня, когда узнает о моей выходке — после стало сложнее. Мир оказался больше, чем я думал, ведь отец запрещал уходить далеко от дома и постоянно… неустанно меня контролировал. Теперь же я был предоставлен лишь себе. И шёл вперёд, ведомый напутствиями Сакуры, преисполненный надежды, что у меня всё получится. Даже не надежды. Веры!       Эх, как же она была хрупка. Разбилась спустя месяц. Ведь доброта, милосердие и сострадание, которыми так грезила моя погибшая шинки, вовсе не оказались тремя столпами счастливой и беззаботной жизни. Я-то думал, выйду из отчего дома, начну помогать всем людям, а в ответ получу благодарность, признание и подношения. А они меня забывали! Я делал! А люди забывали! Совсем!       Сколько бы я ни трудился, сколько бы ни старался — бесполезно. Я втирался к ним в доверие, я старался говорить с ними, слушал, утешал, движимый наивным желанием стать нужным кому-то. А в ответ лишь чёрная неблагодарность. Пустота…       Тогда я вновь начал сворачивать на другой путь. Тот, который изначально уготовил для меня отец, но с одним лишь исключением: клинок мой не орошался кровью лишь потому, что становилось скучно. Я этим зарабатывал. Но не уважение и признание, а деньги, которые оказались предельно важны в этом мире.       Всё сколько-то стоило. Еда. Одежда. Дома. Жизни. Если у тебя есть монеты — ты можешь делать всё, что душе угодно, а если нищий — терпи, пока богачи вытирают о тебя ноги.       Так я познакомился с Керо. Он приметил меня в одной таверне и угостил выпивкой. Тогда я не сразу проникся его жизненной философией, но после первого же заказа осознал: либо я беру клинок в руки, либо наблюдаю, как жизнь со всеми её благами проходит мимо. Другие скажут: «Ты же Бог, у тебя впереди вечность!» — но я сызмальства был осведомлён, как устроены дела в этом мире. Вечно живут лишь те Боги, которым поклоняются, в которых верят. А меня люди забывали. Это замкнутый круг. И пусть с тяжёлым сердцем, но я принял жестокую реальность.       Толком не помню, как пронеслись восемь десятилетий. Кацу, с которым я познакомился благодаря Керо, был в восторге от моих навыков и предлагал всё более сложные задания, за которые, отдать ему должное, неплохо платил. Я погряз в крови, выпивке и любви продажных женщин. Я словно тонул, но выплывать совсем не хотелось. День за днём. Лето за летом. Задание за заданием.       Слова Сакуры, некогда поменявшие мой мир, уже не были так важны и значимы. Я чувствовал себя преданным ею и утратил любовь к людям. Перестал их уважать, хоть более не опускался до того, чтобы мучить кого-то ради удовольствия. Просто жил и наблюдал. Никогда никого не спасал, считая, раз суждено одному человеку пасть от руки другого — он сам виноват. Он слаб. А слабакам здесь не место.       Однако убивать невинных за деньги я не спешил. Меня коробило от этого. Вершить судьбы, конечно, приятно, но я получал большее удовольствие, схлёстываясь в бою с другим Богом или наказывая подлеца, торгующего чужими детьми. Керо от этого очень злился. — Ты клинком орудуешь лучше, чем я руками. Друг, к чему эти капризы? — спросил он как-то, засидевшись у меня дома. — У каждого есть призвание. У тебя — убивать. Разве это плохо? — Это никак, — я давно ощущал отречённость от мира и тех, с кем общался. Будто застыл, как покрытый воском цветок: всё ещё яркий, но давно неживой. — Я сам решаю, что хорошо, а что плохо. И моё слово — закон. — Не скажи, — протянул он, прикладываясь к саке. — Да и если тебя так заботит моральная составляющая, то разве не Кацу ответственен за эти убийства? Ты — лишь оружие в его руках. — То есть я типа вещи? — поднявшись, я тем самым хотел дать понять, что желаю закончить вечер. — Ты пьян, друг. И вот-вот наговоришь лишнего. — А ты слишком трезв, — ударив ладонями по полу, Керо наморщил лоб. — Ты мне просто объясни, что с тобой не так? Орудия постоянного у тебя нет, только и делаешь, что даешь имена однодневкам, дабы расправиться с кем-нибудь по заказу. Людей тебе жалко. Прозябаешь в какой-то лачуге, хотя средства-то есть, не спорь. Ты будто не свою жизнь живешь, друг! Расслабься уже. Мы всё делаем правильно.       Его слова были не совсем связными, да и смысла в них было с рисовое зёрнышко, однако в чём-то он был прав. Я тоже это чувствовал — что живу не своей жизнью. И даже всерьёз раздумывал отыскать отца и вернуться. Может, из-за отдалённости от него моё сердце не на месте? Однако что-то останавливало. Я не хотел снова быть непослушным ребенком в его руках. Я вырос. — Думаю, тебе пора, — бросил я, оканчивая эту ненужную беседу. — Кацу просил меня завтра появиться по какому-то делу, можем встретиться там. А пока отоспись хорошенько, — буркнул я, помогая Керо подняться.       Мы вышли на улицу. Ночь давно опустилась на городок, где я жил, накрыв его мягким чёрным одеялом сна. Луна, холодная и равнодушная, всюду разливала свой серебряный свет, и разбегающиеся в разные стороны притоки реки, видневшиеся у подножья горы, стали похожи на светящиеся желтые ленты. Воздух казался слишком приторным, неприятным: запах влажной земли, цветущих жасминов и дыма костра, что кто-то разжёг неподалёку, не давали той свежести, которую мне бы хотелось почувствовать. А вроде бы привычная копошащаяся жизнь ночных обитателей ужасно раздражала. — Тогда до встречи, — подняв руку, еле выговорил Керо, двинувшись по дороге, а я остался смотреть ему вслед.       И даже когда тень друга исчезла с горизонта, не сходил с места. Думал о том, что он сказал. Ждал чего-то, но в целом уже ни на что не надеялся.       Не подозревал, каким судьбоносным будет завтрашний день.

***

1207 г. За 16 лет до встречи Ято и Минами

      Кацу был довольно состоятельным Богом — посредником между заказчиками и исполнителями: его находили люди и Боги, желавшие решить проблему, а Кацу мастерски подбирал тех, кто на такое способен. И это не всегда было убийство. Ещё воровство, запугивание, поиск пропавших… да даже строительство дома — к нему обращались за чем угодно.       И, разумеется, за свои услуги он брал немало, хотя на конечную работёнку искал тех, кто в этой жизни с жиру не бесится и готов выполнять задания за мелкие крохи. Сам же Кацу и его прихвостни забирали большую часть оставленных заказчиком монет, при том что почти палец о палец не ударяли.       Я, пожалуй, был некоторым исключением. Он готов был платить мне больше остальных, ведь я всегда работал чисто, слаженно, не оставляя следов и улик. Это было полезно, если вспомнить о том, что иногда я убивал и людей. Ведь в нашем пантеоне есть закон, что смертных трогать нельзя: они дают нам жизнь и поддерживают Богов, поклоняясь нам. Однако такую услугу люди оказывают лишь некоторым. Аматерасу, Сусаноо, Инари и другие — они в любви купаются и не знают, каково балансировать на грани жизни и смерти. Мы же — те, кому вход в Такамагахару закрыт, не так уж чтим этот закон. Ведь оказалось, что забывают люди не только меня. — Ну так что, ты согласен? — спросил Кацу, перебирая в руках мешочек с монетами: гладкая ткань буквально перетекала через его пальцы, отчего содержимое мешочка приятно звенело.       Как и договаривались, я пришёл к нему утром. — Нет, — произнёс я, хотя деньги мне нужны. Но не такой ценой. — Я не против замарать руки, но не в этот раз. Глупо всё как-то, бесцельно. — А ты с каких пор в праведники заделался? — спросил собеседник. — Я даю работу — ты выполняешь. Разве нет?       В его глазах читалась злость от того, что я не брался за любое задание, а мог перебирать ими, считаясь не только с оплатой, но и со своими принципами. — Нет, — я нарочно говорил монотонно-скучающим голосом, словно Кацу и остальные его прихвостни были меня недостойны. — Убивать целую семью просто потому, что она кому-то там мешает? — То есть кланы Богов ты просто так вырезать можешь? — он ответил вопросом на вопрос. — Скажешь, люди достойнее нас? — Их жизнь короче. И сложнее, — добавил я. Этот разговор начинал раздражать. — И хватит, за этот заказ я не возьмусь. Что ещё есть? — Да ладно, — Кацу не мог принять поражение. — Месяц назад ты убил пятерых мужчин! Пятерых, Ято! Причём, знаешь, с большей жестокостью, чем я загадывал. — И что? — я пожал плечами. — Горстка насильников не заслуживают большего. Они получили то, чего были достойны. По заслугам!       Я даже улыбнулся, вспоминая, насколько приятно было убивать тех ублюдков. Ведь, прежде чем отнять жизнь, я лишил этих уродов тех частей тела, которыми они так нагло орудовали без спроса жертв. — А как же это твоё правило? «Выживает сильнейший» — ты частенько его повторяешь! — заметил мой давний знакомый. — Так если отец семейства не может постоять за себя и остальных… Что не так? — Ты перебираешь понятиями, путая их, — я продолжал стоять на своём. — Я не буду спасать утопающего — он сам виноват, что не научился плавать. Но просто так толкать его в воду лишь потому, что меня попросят, я не стану. Это грань, которую я вижу. — А мне кажется, ты ерундой страдаешь, — Керо тоже взял слово. — Не сделаешь ты — сделает кто-то другой. И деньги он же получит. В чём смысл, Ято? Эта семья — всё равно покойники. — Мне плевать, — я и впрямь был почти равнодушен к людям, коих не знал. — Но я своё слово сказал. И ухожу.       Странно, но я ощутил, как меня что-то кольнуло в груди. Те смертные, о ком мы вели беседу, и впрямь были мне незнакомы, однако я переживал. Это как наваждение… Странное предчувствие беды, которую я мог бы предотвратить, но не стану. Глупо. Я стольких убил, а теперь вдруг пекусь о ком-то?       «Ты Бог, Ято. А они — люди и никогда не будут тебя достойны. Живи своей жизнью. Защищать убогих — не твоя цель. Просто смирись. Если они погибнут — так тому и быть», — так я себя успокаивал, все следующие дни вспоминая про этот заказ Кацу.       Однако мимо чьего-то горя пройти не сумел.       Это случилось вечером, почти ночью — в то время, когда сумерки тают в бархатистой тьме, а звезды робко мигают сквозь вуаль облаков. Я прогуливался по городку, на отшибе которого жил, чувствуя под ногами хруст гравия, вдыхая запах пыли и старых деревянных заборов. Был погружен в свои мысли и толком не замечал ничего вокруг, пока среди тьмы уже давно вступившей в свои права ночи мне в глаза не ударил яркий свет.       Моргнув раз или два, я уставился на огненный шар, пылающий в трёх домах от меня: странно, но только сейчас я услышал и шум, разрезавший тишину некогда спокойных улочек. Крики боли, отчаяния, страха — они доносились откуда-то из источника света, который, стоило мне приглядеться, оказался охваченным огнём строением.       Внутри погибали люди, однако никто из соседей не спешил прийти на помощь. Наверное, будь я человеком, тоже не кинулся бы в пекло, рискуя или погибнуть, или остаться калекой до конца жизни: с покрытым буграми и шрамами телом, негнущимися пальцами и постоянной болью от стянутой и словно неровно сшитой кожи.       До меня долетел ещё один крик, тут же потонувший в какофонии треска дерева, гула взмывающего в небо пламени и глухо скрежещущих и падающих частей крыши горящего дома.       Я продолжал идти. Судьба этих смертных меня не заботит. Не заботит. Не заботит! Я повторял это про себя, чеканя шаг, и, даже когда поравнялся с пылающим строением, не поднял головы.       У меня есть дом. Он стоит себе в полной безопасности, далеко отсюда. Там есть еда, выпивка, мягкая постель и ирори, у которого можно согреться. Остальное — не моя проблема. Не я поджигал этот дом, и не мне его тушить.       Однако что-то тянуло вернуться. В огне пока ещё был не весь дом: передняя часть — та, где некогда наверняка красивые парадные двери открывали перед гостями и хозяевами убранство гэнкана, — была в чёрном дыму, однако это было вопросом короткого времени. Огонь уже лизал стены и крышу, раз за разом перекидываясь на всё новые части жилища, поглощая его, как волк поедает добычу. Не жалея. Не щадя. Не останавливаясь. — Помогите! — и снова крик.       Это был голос женщины. Она не могла звать на помощь так громко, как раньше — очевидно, мешал дым, который даже здесь, на улице, уже заволок дорогу и деревья противной серо-белой дымкой. От этого першило в горле и щипало в глазах, и мне бы уйти ещё дальше, где воздух чист и свеж, а тишину прерывают разве что трели сверчков, но… — Кто-нибудь! В доме ребёнок! Спасите мою девочку! Умоляю, хотя бы её! — продолжала надрываться незнакомка, кажется, находясь на грани. Я прямо чувствовал, как силы покидают её, как пламя подбирается всё ближе и, возможно, уже пожирает её плоть так же, как древесину. Мне даже показалось, хотя такое вряд ли возможно, что я чувствую этот характерный запах… И от этого стало тошно.       Снова крик. На этот раз не той женщины. Другой. Он был тихим, приятным, почти мелодичным. Этот крик ещё сильнее тянул меня к горящему дому, хотя я до сих пор не понимал почему и пытался себя переубедить. — Уходи, Ято! — приказал я себе, но ноги не двигались. Я стоял, и смотрел на пламя, которое странно завораживало, и не мог сдвинуться.       Громкий треск. Одна часть крыши, с задней части дома, обрушилась, с грохотом рухнув вниз и подняв в чёрное небо столб золотисто-красных искр. Тот другой голос стал кричать громче. Я бы даже сказал, надрываться, заходясь плачем.       Ребёнок! Девочка, о которой умоляла женщина. Она… жива?       Ещё несколько мгновений я боролся с собой, где-то на краю сознания ещё надеясь переубедить собственное желание ринуться на помощь, но в конце концов оно победило. Сорвавшись с места, я, более не думая, кинулся к дому, вокруг которого собралось уже несколько десятков зевак: их силуэты мелькали в отблесках огня, отбрасывая тени на пожелтевшую от жара траву. Забежал внутрь.       Жар стоял невыносимый. Мне пришлось прислонить рукав кимоно к носу, чтобы сделать хотя бы один вздох. А ещё глаза не хотели открываться до конца и теперь уже не на шутку слезились от едкой гари, но даже это не помешало понять: спасать здесь некого. Дом был почти полностью охвачен огнём, который шипел, бурлил, как водная пучина, взмывался вверх красными вихрями, иногда стелился по полу, стоило очередной невыдержавшей конструкции упасть на тлеющий пол. Больше никто не кричал. Но это не приносило спокойствия. Давило. Я жалел, что не смог заставить себя прийти сюда чуть раньше, когда в этом ещё был какой-то смысл.       Собирался уйти. Пот уже катился по лицу и спине, кожу саднило, а лёгкие першило от духоты. Больше всего хотелось выйти на свежий воздух и откашляться, но слева от себя я вдруг заметил какое-то копошение. Сначала я подумал, это накрытый каким-то тряпьём сундук, в котором многие хранили обувь и одежду, но из-под ткани вдруг показался бугорок, потом ещё один, и эти бугорки хаотично двигались, то поднимаясь, то опускаясь, и словно прячась в ворохах складок.       Там был ребёнок! И, кинувшись на помощь, я сейчас хотел лишь одного: вытащить его живым. Не знаю почему, но это чувство, я бы даже сказал, инстинкт — в этот миг словно жил отдельно от меня. Я не думал, не анализировал. Это стало чем-то само собой разумеющимся. Я обязан спасти это дитя. Обязан!       Подняв ткань, я, к своему удивлению, обнаружил не то, чего ожидал. Точнее, нет, там и правда был младенец, но ранее, когда я видел таких крох, они вызывали во мне смесь отвращения и жалости: ничего не умеющие, беззащитные — они всё время плакали, гадили, тянули всюду свои странные короткие пальчики, корчили гримасы и смотрели на окружающий мир бессмысленным взглядом. Но этот ребёнок был другим. Прежде чем схватить его и прижать к себе, я успел заметить, насколько эта девочка красива.       Хоть она и помещалась у меня в ладонях и явно родилась совсем недавно, не вызывала того привычного для меня отторжения — напротив, что-то в ней завораживало. Личико малышки было круглым и милым, с пухлыми щечками, которые так и манили прикоснуться, и крошечным, вздёрнутым вверх носиком. Тонкие и шелковистые волосики вились мягкими, отливающими золотом в отблесках огня прядками.       Но самыми поразительными были глаза: светло-фиалковые и очень большие — они будто видели меня насквозь. В этом взгляде была невинность, красота и какая-то взрослая осознанность, несвойственная такой крохе.       Пришлось поторопить себя, ведь пламя подобралось уже очень близко, однако если бы не обстоятельства, я бы, наверное, очень долго смотрел на девочку. Просто потому, что мне это нравилось. Я чувствовал себя цельным, видя своё отражение в фиалковых красках её глаз. Очень странное чувство. Но не пугающее.       Нос запершило, а к горлу подступила тошнота. Кажется, я надышался запахом огня, поэтому начал поторапливаться. Даже ощутил угрызения совести: ребёнок находится здесь очень давно, ей наверняка ещё хуже пришлось, а я стою тут, как дурак, и разглядываю её. Чурбан недалёкий!       Когда я аккуратно и бережно прижал девочку к груди, стараясь защитить от едкого дыма, она не начала плакать, не корчилась в гримасах, не старалась вывернуться из обёрнутой вокруг неё пелёнки. Как будто без слов доверилась мне, незнакомцу, отдавая в мои руки свою только начавшуюся жизнь.       Я сразу же вынес её на воздух. И как только это случилось, почувствовал, что должен попытаться спасти и других людей. Ведь это её родители! Хотя слышал я лишь мать, но, возможно, в этом доме и отец малютки. Она не может жить без родителей! Дома она уже лишилась, но обязана расти в любви и заботе.       Оставив её на траве, в безопасном отдалении от огня, я опять ринулся в дом. Но почти сразу понял: бесполезно. Уже давно никто не кричал, не звал на помощь. Гэнкан, где находилась девочка, тоже охватился огнём, а уж про остальную часть строения и говорить нечего… Пламя съело всё: стены, пол, потолок, вещи и немногочисленную мебель, которая ещё недавно, я уверен, радовала хозяев дома. Наверняка они купили её на рынке или заказали у мастера. А может, сделали сами? С любовью вытачивая каждый деревянный завиток, каждую выемку. Я даже представил, как отец семейства показывает новый стол дочке, а та смеётся в его руках, трогая гладкую, отполированную поверхность.       Я почувствовал боль: надо мной что-то плавилось, едкими горящими каплями падая на одежду. Сделав несколько шагов спиной вперёд, я ещё старался разглядеть в едком дыму хоть какое-то движение, но осознавал — это бесполезно.       Я опоздал.       Можно было пойти на поводу у упрямства и пробраться внутрь: ценой ожогов, которые, конечно, заживут, но я не желал лицезреть обгорелые трупы и видеть перед глазами эту картину на протяжении своей бесконечно долгой жизни.       Это странно. Это очень странно! Я даже не знал, кто здесь живёт, что за люди. Плохими они были или хорошими? Чем занимались? Сколько здесь погибло человек сегодня? Были ли другие дети? Но что-то подсасывало в районе живота, такое противное чувство, напоминающее голод, но ничего общего с ним не имеющее.       Я чувствовал вину. Хотя с чего это вдруг? Не я устроил пожар!       Но вновь выбегая на улицу и слыша, как остатки крыши с противным хрустом и треском падают на землю, очень хотел вновь взять спасённую девочку на руки. Только малышки не оказалось там, где я её оставил — ребёнок оказался неподалёку, в руках какой-то женщины. Кажется, она не хотела зла младенцу и выглядела приветливо. А подойдя ближе, я расслышал, как она тихонько говорит: «Не волнуйся, я о тебе позабочусь. У меня сын малой, молока хватит! Выкормлю! С голоду не умрёшь. А там видно будет… Себе оставить навсегда не смогу — сами не доедаем. Но сделаю, что сумею. Ты не бойся, не бойся. Канако о тебе позаботится! Не бойся и не плачь. Ты чудом спаслась. А значит, так должно было быть. Я тебя не брошу. Не брошу… Минами».

***

18 лет спустя.

Октябрь, 1225 г.

      Открыв глаза, я не сразу понял, где очутился. Рядом скалы, песок и ночное море, волны которого с ритмичным шумом мягко накатывают на берег. Странно. Тут я и заснул: у огня, рядом с Юки, который сейчас спал, свернувшись калачиком. Но этот сон… Я словно заново прожил собственную жизнь и теперь не мог поверить в увиденное.       Звёзды ярко сияли в небе, подмигивая мне и даже будто бы посмеиваясь. Ветер трепыхал ворот одежд, залезая за шиворот и охлаждая вспотевшую ото сна кожу. Я точно был здесь всё это время? Или случилось невероятное и я перенёсся в прошлое? Ведь я… будто до сих пор чувствовал жар от бушующего пламени, гарь во рту, першение в лёгких и даже запах дыма в носу — они будто настоящие.       Я никак не мог поверить, что прошлое явилось ко мне в столь ярком сне. Столько подробностей. Оказывается, я сохранил в памяти тот день? И выходит, неспроста. Я спас не просто младенца. Это была Минами! Я так старался забыть тот ужасный пожар, что, когда спустя шестнадцать лет Мина рассказала историю своей семьи и их гибели, мне даже мысль в голову не пришла соотнести эти два события. Получается, я спас любовь всей жизни, но не спас её родителей. Из-за меня она осталась сиротой, два года прожила с незнакомой женщиной, ещё одиннадцать лет в приюте, вынуждена была работать, пережить арену… И всё это из-за меня?! Почему я не нашёл силы урезонить своё эго и сразу броситься на помощь той женщине? Ведь она звала. Она кричала! Умоляла! И сгорела заживо. И если верить давнишнему рассказу Мины, который ей поведала смотрительница приюта, в том пожаре умерла не только её мама. Вся семья.       «Говорят, пожар был ужасный и по року судьбы там собрались все, включая моих родителей и дальних родственников. Вроде как у старшего брата была свадьба… но утверждать ничего не могу — здесь приходится полагаться на слухи».       Меня снова как громом поразило. Нет! Не может быть! Эти слова донеслись до меня эхом, однако под конец фразы они переплелись с другими… С тем, что сказал как-то Кацу. — А ведь ту семью убили. О-очень жестоко. Будь это ты — они бы, может, не так страдали, — он тогда выглядел очень довольным. — Их сожгли. Всех до одного. Привязали в стенах дома, чтобы не могли вырваться. И спалили дотла. Прямо во время праздника. Там… у кого-то из них была свадьба, все собрались и разом погибли: взрослые и дети. Удобно вышло. Не пришлось ни за кем гоняться.       Значит, та семья, про которую мне рассказывали и убийство которой хотели поручить, и была семья Мины?! И когда я отказался, другой наёмник привязал их всех в стенах дома и устроил поджог? Наверное, почуяв опасность, люди пытались выбежать: родители сразу накрыли дочь тканью, чтобы она не замёрзла, пока они будут в пути, но убийца застал их у выхода из дома. Думаю, он воспользовался оружием не по назначению и просто оглушил собравшихся в комнате людей — для того, чтобы они не вырывались, пока он будет привязывать их к стенам. А затем — поднёс факел, но забыл, что младенец остался у входа. Или… решил, что так даже интереснее…       Меня затошнило, а руки дрожали, когда я вспомнил тот день. И звёзды казались теперь холодными и обвиняющими. Юки пошевелился во сне, и хоть начало светать, я не стал будить мальчика — мне нужно было время, чтобы осмыслить это открытие, которое перевернуло всё внутри меня.       Я мог всё исправить. В моих силах было взять тот заказ и потянуть время, рассказав отцу Мины об опасности, что нависла над их семьёй. Я бы мог спрятать их всех! Помочь! Уберечь! Но не стал вмешиваться, считая, что это не моё дело.       А оно вон как вышло.       Я поступил как последняя сволочь. И как теперь смотреть Минами в глаза?! Я фактически наблюдал, как убивают её семью. И ничем не помог! Я обрёк девушку, которая подарила мне сына, жить в ужасных условиях, расти в мире, полном лишений. Без любви, без родного плеча рядом.       И снова воспоминание, которое уже не удивило, а будто довершило картину. Рассказывая, как убили ту семью, Кацу бросил между делом: «Кстати, интересный способ убийства. Возьму на вооружение. А то всё клинками да стрелами. А огонь умеет убивать не хуже», — а после точно так же привязал Минами в моём доме. Она… чуть не сгорела так же, как и её семья. Я тогда чудом спас её, однако спустя год огонь всё же добрался до её тела. Она сейчас где-то там, далеко, и если жива — на ноге моей любимой остался след от ожога. Керо постарался… А ведь когда-то он был моим другом, товарищем, наставником! Из уважения к нему я отправился тогда на арену, где впервые увидел Мину.       Чёртова Вселенная. Каждый наш шаг, каждое слово, каждый взгляд — всё это — нити, которые она безжалостно вплетает в узор чужих судеб, сталкивая старых и новых знакомых, заставляя нас безжалостно менять жизни друг друга.       Когда-то я считал себя хозяином своей судьбы. Теперь же вижу, что был лишь марионеткой, дергающейся на нитях, что ведут к тем, кого я любил, ненавидел, предавал. Каждое решение, казавшееся пустяком, оборачивалось камнем, брошенным в воду. И эти круги расходились, пересекаясь с другими, до тех пор, пока вся поверхность не превратилась в бурлящий водоворот.       Я чувствовал вину. Она жгла, разъедая меня изнутри. И всё, о чём я думал, как жалею о содеянном. Как же я жалел! Но даже это сожаление наверняка было частью судьбоносной игры. И теперь, стоя на краю, я понимал: каждый мой шаг важен. Каждый. Но повернуть назад, исправить — уже нельзя. Остаётся лишь смотреть, как узор затягивается, и гадать, что ещё судьба могла задумать. Надеяться, что нить жизни моих любимых будет очень-очень длинной. ___________________________ От автора.       Здравствуйте, дорогие читатели! Вот такая получилась необычная глава. Изначально её не было в планах, а некоторые детали, раскрывшиеся здесь, должны были лишь мельком проскользнуть в будущих частях. Но спасибо Норагами БУМу - он подстегнул написать приквел, и я им очень довольна! Здесь Ято по-особому раскрывается, да и теперь история главных и второстепенных героев завязалась намного теснее. Это интересно.       Надеюсь, я не утомила тех, кто читал мангу, историей о Сакуре. Без этой вставки история (и глава) получились бы неполной. Ведь именно благодаря этой шинки Ято стал... Ято) Тем, которого мы так любим.       Кстати, в следующей главе написано уже 5 страниц, поэтому я надеюсь, она не заставит себя долго ждать. Она будет очень интересная, и, возможно, в ней будет та самая встреча, которую вы все так ждёте :)       Очень жду ваших комментариев и отзывов. К прошлым главам их почти не было - это немного меня огорчает. Надеюсь на ваше понимание :)       До встречи под 22 главой! Всех обнимаю)