Связанные небом

      Весна, 1226 год

      Если бы не считала каждую луну и не пыталась осознать, сколько времени прошло с тех пор, как мы с Такамасой попали в лагерь, и поверить бы не смогла, что миновало примерно восемь месяцев. Восемь! И это одновременно и много, и мало.       Я перестала быть собой. Той Минами, которую помнил Ято, которую помнила я сама, — не стало. Сейчас на её месте была расчётливая, жесткая и ушедшая в свои мысли женщина. И меня это пугало. Я потеряла саму себя. Будто находилась не в своём теле, которым приходилось управлять ради выживания, но это была не я.       Страхов почти не осталось. Да и того, что могло меня развеселить или обрадовать, — тоже. Я застыла. Как некогда свежий хлеб черствеет на солнце, так и я стала… сухой, твёрдой, безучастной. Я перестала плакать. Чужие смерти более не вызывали во мне ту бурю эмоций, как вначале, а спасённые судьбы не давали радости и вкуса жизни. Работа. Просто работа.       Правда, оставалось кое-что, дававшее хоть какой-то глоток воздуха в этом пропитанном смрадом смертей и рабства лагере. Что держало меня на плаву и не давало сойти с ума. Такамаса и мои подруги: Садако и Мизуки. Мы жили вместе в комнате, куда переехали недавно. Огромный барак, разделенный на множество отсеков, стал нашим новым домом, куда я возвращалась с охотой. С пониманием, что тут меня ждут.       Было тесновато. Я с Такамасой, Мизуки с двумя сыновьями, да ещё и Садако вот-вот должна была родить, так что к её первому сыну, Нобу, скоро прибавится ещё малыш. Но я не жаловалась. Днём мы убирали футоны, складывая их в угол, чтобы освободить место в центре комнаты, а на ночь застилали всё возможное пространство, располагаясь так, чтобы не мешать остальным.       Мне нравилась наша комнатка. Мельком я частенько видела другие, когда шла к выходу, но в них не было тепла, красоты, какого-то домашнего уюта. А наше жилище мы с девочками постарались украсить: засушенными цветами, сшитыми из кусков ткани куклами и картинами… Да, я продолжала рисовать, хотя делала это крайне редко: не было времени, материалов, да и с желанием всё обстояло хуже некуда. Хотя нет-нет, да что-то во мне просыпалось. И в те мгновения я вспоминала, как рисовала картину для Ято… Теперь я изобразила бы его иначе. Не в виде ночи и реки, что бушующими волнами накатывает на берег, обтёсывая самые твёрдые камни. Нет. Он перестал быть для меня кем-то тёмным, пугающим, недоступным.       Если бы я взялась за кисть сейчас, моей палитрой стали бы не чернильная глубина и свинцовые тучи, а самые нежные, едва уловимые оттенки рассвета. Я нарисовала бы поле. Бескрайнее поле, залитое небесно-голубыми цветами. Они колыхались бы от дыхания незримого ветра, склоняя каждую травинку, каждый лепесток, заставляя всю представшую перед взором картину переливаться и приятно рябить.       Я вплела бы в этот пейзаж и тепло. Не палящий зной, который так докучает в этом лагере, а ласковое, живительное тепло, что исходит от прогретой солнцем земли. И запах… Я бы попыталась передать его линиями и цветом: свежесть после дождя, смешанная с горьковатой пыльцой и сладким нектаром, — чарующим, дурманящим, манящим затеряться в этих бескрайних просторах с головой.       И самое главное — в самом сердце этого поля я нарисовала бы дерево: могучее, древнее, но всё ещё невероятно сильное!       Таким я вижу Ято. Он — обещание прохлады в зной, укрытие в непогоду и бесконечный, уходящий за горизонт простор, в котором можно наконец-то выдохнуть. Возможно, когда-нибудь я это нарисую, но не сейчас. Не тем подобием красок, которое я смогла выжать из лепестков цветов. Не на мятой, уже десятки раз постиранной ткани, что отдаёт запахом человеческих тел, сырости и затхлости.       Я выберусь отсюда и нарисую эту картину так, как этого достоин Ято. И пусть я больше никогда его не встречу, не смогу показать свой рисунок, не увижу его реакцию. Пусть. Но я обещаю себе сделать это во что бы то ни стало.       Я обещаю.

***

— Минами, а там осталось ещё немного слив? — держась за округлившийся живот, Садако с интересом смотрела на мешочек, где лежали подаренные мне ягоды. Один самурай решил поблагодарить за лечение, и если раньше я от такого отказывалась — сейчас брала как миленькая. — Всего две, наутро, оставила, чтобы положить в чай, — проверив запасы, я пожала плечами. — Я знаю, что тебе хочется, но две ягоды голод не утолят. Тебе бы мяса… — Ох, молчи! А то я ж вся сейчас слюной изойдусь, — Садако поджала губы, а после глубоко вздохнула. — Хотят, чтобы мы родили им сильных солдат, а сами еды дают с три крошки. Куда это годится? — Ты же знаешь, почему так, — убирая пустые чаши, я понизила голос, чтобы никто не услышал, о чем мы говорили. — Зима была не такой уж суровой, особенно для тех, кто хоть раз жил севернее, но земля промёрзла. Ветер побил новые побеги риса, поэтому пока новый урожай не созреет — мы довольствуемся остатками. — Я понимаю, но… Как же есть хочется! — поправив тонкое одеяло, которым был укрыт её спящий сын, Садако выглядела грустной и потерянной. — А ещё он. Я так жду лета, но в то же время очень его боюсь. Ведь сразу после, осенью, моего мальчика заберут… А ты знаешь, без меня знаешь, что ему там не выжить.       Садако не плакала. Уже столько слёз было пролито, что теперь на месте её боли осталась лишь пустота, но я понимала, что она чувствует. Такамаса был немногим младше Нобу, а значит, спустя примерно год или, если очень повезёт, полтора моего мальчика тоже заберут для подготовки. А это испытание… не для слабонервных.       Я посмотрела на сына, который тоже спал, свернувшись калачиком у моих ног. Такамаса очень вырос. И с каждым днём становился всё крепче, смышлёнее, выше. И обгонял сверстников, что в обычной жизни я бы восприняла с чувством гордости и радости. Но не здесь. В этом месте я бы пожелала, чтобы мой малыш всегда оставался крохой.       Четыре года. Именно в таком возрасте сыновей здесь отнимают у матерей, чтобы сделать из них воинов. И этот путь… проходят далеко не все. Я уже застала один такой отбор. Он случается весной и осенью, поэтому я вполне имею представление о том кошмаре, который испытывают матери, навсегда расстающиеся со своими детьми. Очень надолго. И ни у кого из женщин нет возможности их увидеть.       Мальчики живут, питаются и тренируются отдельно, за стенами, ограждающими огромную площадь. А когда те немногие, кто выжил, выходят оттуда спустя годы… Они уже не те. Другие. Жесткие, холодные, не знающие страха и чувства сострадания. Не знающие пощады. И их матери для них не более чем женщины, которые дадут новый приплод в сильнейшую армию страны.       Я не хотела думать, что однажды и мой сын отправится туда, за стену. И хоть мы не знали, как именно мальчиков готовят стать воинами, не имели права смотреть за их тренировками и отбором — кое-какие слухи доходили. И это не укладывалось в голове.       Поговаривали, что в самый первый день всех новичков ставят друг напротив друга, по парам, дают оружие и заставляют убить напарника. То есть уже в первый день их остаётся только половина — так сёгуны отметают слабых, оставляя лишь тех, кто готов пойти на убийство ради воли командира. В четыре года! Скажи мне кто о таком недавно — я бы не поверила. Для меня дети четырёх лет не многим больше грудничков. Ну что они могут? О какой подготовке может идти речь? Но сёгуны так не считают.       Выполнив столь жестокий отбор, они начинают делать из мальчиков воинов. Вроде бы их обучают не только выносливости и военному делу, но и грамоте, плаванию, верховой езде. А увидеться с другими жителями общины, выйти из-за стены им позволяют не ранее, чем когда им исполниться восемь. Но даже тогда это происходит под чётким контролем и надзором. Так говорят… и подтверждение этому я видела не раз.       Мне было страшно. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас чувствовала наша соседка, Мизуки. Мы с Садако обсуждали отбор в сёгунат, только когда подруги не было рядом. Ведь… у неё участь ещё менее завидная. Её близнецов должны были забрать на днях, сразу двоих, отняв самое дорогое, что было в жизни Мизуки.       Весна должна была принести много боли. И самое ужасное, что никто не говорил, когда настанет тот самый миг. Завтра, через пять дней или через месяц? Мы знали лишь, что срок ему — весна, и каждую ночь матери, чьих детей должны были забрать почти на верную смерть, сильнее прижимали к себе малышей. Пытались навсегда сохранить в себе их тепло, их запах, их голос.       Вот и Мизуки брала сыновей на работу даже в ночь, чтобы они всегда были рядом. Она помогала готовить, чтобы утром всё было готово для целого поселения, а мальчишки её спали в углу, на старых мешках из-под муки.       Мы боялись, что во время первого испытания, если всё это, конечно, не слухи, братьев поставят друг напротив друга. Чтобы выжил лишь один. Но самураям невдомёк, насколько сильная связь у этих близняшек. Они не поднимут руку друг на друга, а значит… будут убиты оба. Безжалостно. Как будто они не люди, а докучливые мошки.       У Садако всё тоже было довольно печально. За то время, пока тружусь в этом лагере, Нобу я лечила больше других детишек. Он очень часто болел, был довольно слабым для своих лет, а ещё плохо видел. Я как могла старалась побороть этот недуг, даже обращалась за помощью к Кику, но без толку. Наверное, он стал чуть крепче, чем был, но без отменного зрения путь в сёгунат ему закрыт. Был бы крепким и удалым — могли бы смилостивиться, послать на завоёванные земли, но такого парнишку никто терпеть не станет. Только воду и еду переводить — так всегда думают командиры, а то, что в их руках человеческая жизнь… Кому какое дело? А ведь Нобу сообразительный! Мог бы стать лекарем, как я, или изучать науки. У него вся жизнь впереди! А её, скорее всего, так безжалостно прервут. — Не думай об этом, — я поняла, что Садако ждёт от меня ответа. — Не стоит сдаваться. Воины императора не спят, они наращивают мощь. Возможно, совсем скоро сюда ворвутся солдаты, которые спасут и нас, и наших детей. Нужно лишь верить! — Правда? — голос Садако прозвучал хрипло и устало. — Я уже не помню, каково это. Вера — это для тех, у кого остались силы ждать. У меня же остались только они, — положив одну руку на живот, второй она погладила Нобу.       Её слова повисли в воздухе. Я не стала спорить. Ведь и мои собственные запасы веры истощились, превратившись в холодную выдержку, в умение считать шаги до пропасти.       Когда же это закончится? Когда я смогу проснуться утром и осознать, что все страхи позади? Что я свободна, что я счастлива. — Давай не будем о грустном, — шепнула я, встав и потянувшись за футонами. — Нам нужно хорошенько поспать. Особенно тебе.       Я и правда ужасно устала. И лишь моя голова опустилась на матрас, сразу уснула.       Поле. Бесконечное поле небесно-голубых цветов. Во сне я шла по нему босиком, и стебли цеплялись за мои лодыжки, словно пытаясь удержать. Воздух был чистым, без смрада пота и смерти. А на горизонте, как я и представляла, стояло то самое дерево — могучее, с корой, испещрённой морщинами времени, с кроной, уходящей в самое небо.       Я подошла и прикоснулась к стволу, ощутив под ладонью шершавую, живую кору. Стало тепло. Словно я прикоснулась к Ято, где бы он ни был.       Любимый безмолвно говорил со мной. Что нужно держаться! И даже если настигнет ураган — я могу лишь гнуться из стороны в сторону, как это дерево, но не могу сломаться. Потому что мне есть ради чего жить. И за что бороться.

***

      Он пришёл на рассвете. Не со свистом клинков или трубным гласом, а с глухим стуком деревянных сандалий по земляному полу и приглушёнными командами главаря. День, когда забрали детей.       Общая дверь в наш барак распахнулась с такой силой, что деревянная защёлка треснула. Мы сразу поняли, что это значит, но не спешили выходить в коридор.       Мизуки заплакала. И, прижимая к груди сыновей, мотала головой из стороны в сторону, не представляя, как можно просто взять… и отпустить.       Из других комнатушек доносились первые имена. И каждое из них — как гвоздь, вбитый в гроб материнского сердца. А затем первый крик. Короткий, вырванный из самой глотки. Потом ещё. И ещё.       Я не видела, что происходит, но представляла: как женщины бросались к сыновьям, прижимали их к себе, закрывая телами. Но что значили их хрупкие руки против стальных клинков и мускулов? Их отшвыривали. Не со злостью, а с холодной решимостью. Как пушинок. Или наказывали за неподчинение. — Мизуки… — прошептала я, ощущая, как дрожат губы.       Не представляю, что хотела сказать, да и зачем? Никакие мои слова ничего не значили в тот момент, ничего бы не исправили. Но просто сидеть и смотреть на всё, бездействовать… было равносильно тому, будто я сама причастна к этому кошмару.       Я хотела подняться, но Такамаса прижался ко мне так сильно, что сдавливал рёбра. Я знала, что сегодня ему ничего не грозит, он ещё слишком мал, однако страх сына тёк и по моим венам.       Сёдзи, закрывавшая нашу комнату, с силой распахнулась. В проёме стояли четверо: командир, которого я не раз видела за последние месяцы, двое солдат и… Керо. Не знаю, всегда ли он отправлялся на такие задания или пришёл сегодня лишь для того, чтобы увидеть мою боль? Или… он всё же явился за Такамасой? — Кэнта и Рику. На выход, — грозно прорычал главарь, обращаясь к близнецам, но они не спешили сдаться. Прижимались к матери…             А когда у пришедших лопнуло терпенье, двое солдат, подчиняясь мимолётному приказу командира, приступили к работе.       Один молча, без усилия, разомкнул пальцы Мизуки. Второй схватил мальчиков, что смотрели на мать испуганными, непонимающими глазами.       Их просто унесли. Дверь закрылась.       И тишина, что воцарилась после, была хуже любых криков: тяжёлая, давящая. Полная ни в чём не повинных сломанных жизней.       Кто-то стонал в отдалении. А кто-то молил Богов о милосердии. Кто-то бился в немой истерике.       Садако сидела, обхватив живот. Её лицо было мокрым от слёз.       Я посмотрела на Такамасу. Он прижался ко мне, дрожа всем телом, а его маленькие пальчики со всей возможной для него силой сжимали мою руку. И в глазах читался животный ужас. Он всё понял. Понял, что это и его будущее.       И в этот момент во мне что-то окончательно перемололось. Всё, что оставалось мягкого, что ещё теплилось где-то в глубине, превратилось в пепел. Я почувствовала, как спину прошибло холодным потом.       За что нам всё это? Чем мы провинились?       Захотелось плакать, но я знала, что нужна своей подруге. Мизуки сидела неподвижно: пустая, безжизненная. В ней будто тоже что-то погасло, но, в отличие от меня, это был тот свет, который помогал жить. — Родная… — прошептала я, чувствуя солёный вкус на губах.       Горько было это понимать, но руки подруги остались в том же положении, будто сжимали пустоту. Словно она ещё ощущала тепло своих детей и не могла его отпустить. — Мне очень жаль, — лишь смогла вымолить я, глотая слёзы. — Я могу что-то… для тебя сделать? — Садако тоже подала голос, приблизившись к нам, но не решаясь дотронуться до соседки. — Хочешь… воды? — Нет, — качнув головой, не произнесла, а… просипела да.       И это «нет» прозвучало не как отказ, а как констатация конца всего. Конца мира, конца чувств, конца самой жизни. И мне бы в тот миг спохватиться, понять, к чему всё идёт, но я верила в силу подруги. В её стойкость. Верила, что она найдёт в себе силы, как и другие… Как сотни иных матерей.       Сплоховала.       Ведь через несколько дней, вернувшись с работы, мы с Садако нашли её мёртвой. Перевязав горло шнуром, Мизуки навсегда уснула на той постели, где ещё недавно лежали её сыновья. На её лице была тень улыбки, а в объятиях — скомканное в несколько раз одеяло. Кажется, она представляла, что они снова рядом. Больше не могла мириться… и я её понимала. Только вот боль от новой потери, от чувства вины — не становилась меньше.       Я её подвела. Я лекарь — я могла помочь, дать дурманящих трав, предостеречь, но не стала.       Я была виновата. И этот груз теперь будет со мной до конца.

***

             Наступило лето. Мне казалось, я уже привыкла к ужасающей жаре, непрекращающейся духоте и ужасной влажности, что уже ассоциировались с этим местом, однако, оказывается, я не представляла, что такое разгар лета в лагере.       Лекарская была переполнена. И не роженицами и ранеными самураями, а теми, кому стало плохо на работе, кто, не щадя себя, трудится под палящим зноем, принося пользу сёгунату.       Особенно много было тех, чей возраст уже можно было назвать преклонным. Совсем стариков среди нас почти не было, однако даже те мужчины и женщины, кому ещё не было и тридцати пяти, выглядели столь измождённо, будто годы тягот в лагере по капле вытянули из них жизнь.       А жара добивала. Я перемещалась между циновками, на которых лежали сжигаемые лихорадкой тела, и ощущала, как пот ручьями стекает под моё грязное кимоно. И хоть воздух на нашем с Кику рабочем месте был не таким горячим, как на улице, но и он ощущался столь густым и тяжёлым, что кружилась голова. Но я не сдавалась. Я нужна была людям!       Одному из мужчин, тому, что работал на обжиге глины, стало плохо прямо у печи. Его принесли с обожжёнными ладонями и прерывистым, свистящим дыханием. А одна молодая девушка, которой, кажется, нет ещё и пятнадцати, упала замертво, пока переносила тяжелые бурдюки с водой.       Иногда мне хотелось сесть и поплакать пока никто не видит, но я разучилась. Не могла выдавить из себя и слезинки, поэтому работала ещё усерднее, загоняя себя так, чтобы даже мыслей плохих не оставалось: слушала дыхание больных, готовила настои, меняла повязки, накладывала мази. Мои движения стали четкими, отлаженными. Я почти не отдавала отчёта тому, что делаю, и иногда, уносясь куда-то в другой мир, где мы с Ято и Такамасой продолжали жить счастливо, не замечала, как продолжала работать, будто моё тело жило отдельно от сознания. — Минами… Минами! — я слышала, как меня кто-то зовёт, но не сразу поняла, что происходит. — Ты где витаешь? — Прости, — я перевела взгляд на чашу, в которой перетирала корень ангелика. — Не знаю, что со мной в последнее время. — Зато я знаю! — Кику была рассержена. — Устала, да? Надоело? С помирающими-то возиться. Так я могу облегчить твою ношу. Прямо сейчас сообщу, что видеть тебя не желаю и помощи от тебя ноль — так тебе сразу-то работку найдут. Ноги раздвигать устанешь.       Напарница была ужасно злая в последнее время. И какое-то время я так рассуждала: девушка вымоталась, как, впрочем, и все мы, на ней большая ответственность, да и вообще в последнее время на нас обрушился какой-то шквал неудач. Однако Садако развеяла мои домыслы. — Да влюблена она кое в кого, — этот разговор состоялся вчера: убаюкивая младшенького, подруга выглядела веселее обычного. — К ней ведь похаживал этот, как ить его… Харука, сын нашей Катаканы. Знаешь его?       Я промолчала. Этого парнишку я видела чаще, чем хотелось бы. Впервые попав к нам с ранением, он сразу же прицепился ко мне клещом. Что-то спрашивал, выманивал, узнавал, захаживал в гости, приносил ягоды. И не сказать, чтобы он был мне не симпатичен или противен. Нет. Но я точно ощущала: ему не дружба моя нужна, не поддержка. Поэтому, как могла, сторонилась. — А я тут причем? — зардевшись, я продолжала тогда плести циновку, которую изготавливала для лекарской: там совсем не хватало подстилок для больных. — Ой-ой, посмотрите-ка какая скромница, — Садако приподняла веки. — Да втюхался этот Харука в тебя, вот Кику и бесится! Она не мышь совсем, девка яркая, однако парень на тебя глаз положил, не отходит, если не на задании. — Так говоришь, будто я неказистая какая, — буркнула я, вспоминая, как много лестного говорил Ято: о моих глазах, волосах, о фигуре. — Ну нет, знаешь же — ты красавица. Но я как по жизни знаю: мужчины понаглее любят, поборзее. И Кику будто бы для этого идеальна. Не для любви, а… для утех.       Однако это меня не утешило. Если Кику на самом деле влюблена — я понимаю её негодование. Сама помню, как ревновала Ято к Каори. Но, если быть откровенной, мы-то с любимым были парой, а тут… да и я к Харуке даже каплю нежности не проявила. С чего напарнице так на меня злиться?       Только вот решимости заговорить об этом или попытаться оправдаться так и не нашла. Терпела её нападки, улыбалась и спускала на самотёк. Ну и Харуку прогоняла, стоило ему показаться на пороге с букетом полевых цветов. — Минами, а можно у тебя кое-что спросить? — спросила Садако теперь уже сегодняшним вечером.       После ужасно тяжелого дня я отдыхала, облокотившись спиной о стену, поглаживая Такамасу по спине и наблюдая, как крохотный огонёк почти догоревшей свечи колышется от едва заметных движений воздуха. — Конечно, — пожала плечами я, надеясь, что вопрос не будет неприятным. В последнее время я часто злилась и могла вспылить. — Почему ты отвергаешь ухаживания Харуки? Ведь… он не может тебя заставить… возлечь с ним. Его покарают. А значит, вы можете, ну… под ручку походить да целоваться. Что такого? — было видно, что подруга спрашивает это не в укор, а с настоящим живым интересом. — Он ведь может тебя защитить. Он такой сильный! — Я люблю своего мужа, — кивнув, я будто со стороны услышала, как глупо это прозвучало для Садако. — Знаю, он… его убили, но я всё равно буду его любить. Не перестану. — Ладно, ладно, — прошептала она, потому что я, наоборот, начала говорить громче. — Я ведь не говорю чувства наизнанку вывернуть. Но разве тебе не хочется поддержки и опоры рядом, мужчины, который… — Не хочется, — как отрезала я, качнув головой. — Я понимаю, это, возможно, глупо и недальновидно, но я… ощущаю себя предательницей, даже когда просто мило беседую с другими. У меня есть муж, а у Такамасы — отец. И неважно… Ничего неважно из случившегося. И я больше не хочу об этом. — Прости, — тут же выпалила Садако, прикладывая малыша к груди, а на второго бросая обеспокоенные взгляды. — Я лишь боюсь за тебя, слышишь? Ты… головастая. Но вокруг нас очень жестокие люди, они завистливы и скупы на доброту. А ещё не желают быть глупыми, но вместо того, чтобы свои головы на место поставить — им проще затоптать тех, кто выделяется. Дабы на их фоне умнее казаться. И я боюсь… — Я тоже… — закончила я шепотом, глядя на трепетный огонёк. — Иногда мне кажется, что это не так, что я справилась. Но страх никуда не делся. Он просто застыл. Я словно его заморозила.       Стало холодно и я поёжилась. Будто тот холод, о котором я говорила, дал о себе знать, пробирая до самых костей. — У каждого из нас тут свой способ выжить, — Садако посмотрела куда-то в сторону, будто видела там не часть нашей комнаты, а нечто иное. — Мне просто казалось, будь у тебя хоть какая-то защита, то, может, и дышать стало бы легче.       А после замолчала.       Так мы и сидели в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием детей. Мысль о том, чтобы использовать внимание Харуки как щит, казалась такой же грязной и чужой, как и всё в этом месте. Это была бы ещё одна форма предательства самой себя. Предательства Ято и всего, во что я верила. — Мне не нужна такая защита, — спустя время проговорила я твёрдо. — Я… я выживу сама. Как-нибудь. И до этого выживала. Даже без родителей. Справлюсь. — Не сомневаюсь, — прошептала подруга, сладко зевнув.       Наши дети уже уснули, а я вдруг снова вспомнила о пожаре, из которого чудом спаслась, будучи младенцем. Конечно, сам ужасный день, когда я потеряла всю семью, давно угас в памяти, однако кое-какие доприютские воспоминания сохранились.       Канако. Она — первый человек, которого я помню. Которого я полюбила. Я думала — она моя мама. Называла её так, но в ответ не ощущала необходимой мне любви, не чувствовала материнской заботы, какого-то нежного трепета. Она была не строгой, не грубой, не злой. Но то, как она относилась к другим, находящимся в доме детям, разительно отличалось от её ко мне отношения. И другие могут возразить: «Как ты могла понимать это в два года?» Могла… И меня это ужасно ранило.       Казалось, я не такая и всё делаю неправильно. И в попытке завоевать материнскую любовь я меньше всех плакала и старалась быть аккуратной, насколько это возможно в столь крохотном возрасте. И даже первое, произнесённое мною слово, было «мама»: оно сорвалось с губ именно по отношению к Канако… Я любила её. А она, как оказалось, была мне совершенно чужой.       Я не помню тот миг, когда попала в приют. Странно, но он будто стёрся у меня из памяти, однако смотрительница после рассказала, как это было. — Обычно дети плачут, когда их приводят к нам. Даже младенцы вроде не понимают, что происходит, и то — вой стоит такой, хоть уши зажимай, — поделилась она за несколько дней до моего переезда в новую семью, к господину Хару. — Но когда принесли тебя…       Шмыгнув носом, женщина, что до этого казалась мне несгибаемой и порой даже злой, выглядела теперь совершенно растерянной и печальной.       — Канако назвала твоё имя, рассказала твою историю и добавила, что ещё одного ребенка, тем более чужого, ей не прокормить. И попыталась уйти, но ты не отпускала, Минами. Ты не плакала, не кричала. Просто уцепилась в её подол своими крошечными пальчиками. Может, ждала чуда? Не знаю, — смотрительница приюта тогда пожала плечами, предпочитая смотреть не на меня, а на свои руки. — Вот только Канако всё равно ушла. И даже когда шаги её затихли, ты не издала ни звука.       Наверное, это было первое в моей жизни предательство. Не могу сказать, что я виню женщину, выкормившую меня после пожара, однако, будь у меня возможность выбирать, я бы хотела попасть в приют сразу, в тот же день. Проще сразу привыкнуть быть одной, понять, что нет для тебя никого близкого и родного, чем ощущать ту пустоту…       Наверное, поэтому я так боюсь обмануть Ято. Ведь согласись я, даже временно, быть с Харукой, не это ли предательство? Канако сделала так, как было проще для неё, для её детей, но подумала ли она о моих чувствах? Конечно, может, этот выбор был для неё сложным и даже мучительным… А может, и нет. Это неважно. Она дала мне шанс понять, что такое настоящая семья, а после… избавилась.       И разве Ято достоин испытать то же самое?       Окончательно закрыв глаза, я вновь вспомнила его лицо. Черные волосы, острый подбородок, выразительные скулы и голубые, как океан, глаза. Интересно, смогу ли я ещё хоть раз увидеть Ято не в своих снах и мечтаниях? Сумею ли насладиться его видом хоть на мгновение? Или мне так и останется, что вспоминать о нём, осознавая, как с каждой новой луной образ любимого тает в памяти?       Я перевернулась на другой бок. И уже засыпая, представила, что мой Бог где-то рядом. Он ищет меня и по-прежнему любит. Ждёт встречи, пробирается ко мне, преодолевая тяжёлый путь. Шаг за шагом. Торопясь навстречу.       Я представила, что скоро мы обязательно будем вместе. И окончательно проваливаясь в сон, теперь видела его как наяву. Красивого. Искренне улыбающегося. Моего.       Как жаль, что это лишь сон… Сон, который вряд ли сбудется.

***

Весна, 1227 год

      Особенностью этой местности были не только ужасное пекло, ветра и нескончаемое количество работы из-за непрекращающегося урожая. Иногда в этот край приходили дожди, и уж если это случалось, можно было с уверенностью сказать: впереди будет сложно.       Вода не прекращала лить с небес ни на миг. Постепенно всё затапливало: поля, продовольственные погреба, бараки и даже улицы становились похожи на реку, по которой люди сновали туда-сюда по колено в воде, стараясь как можно скорее оказаться в сухости и тепле.       Вот только это удовольствие было почти невозможным. Даже те дома, что находились на возвышении, становились влажными, пропахшими плесенью и сыростью. А что уж говорить о нашем! Его строили не на совесть, не для того, чтобы простояло подольше. Сёгуны уверены, что императорская власть падёт не сегодня так завтра, поэтому незачем было стараться.       Вода просачивалась повсюду, превращая наш земляной пол в липкую, холодную жижу, а стены — в мокрые полотна. Воздух густел от запаха влажной глины, прелых соломенных циновок и тяжёлого, сладковатого духа гниения. Да и все вещи, то немногое, что мы имели — всё стало прелым, противным и холодным.       От этого многие начали хворать, но вот беда — комнатку, где я и Кику изо дня в день боролись с болезнями и смертью, затопило одной из первых. Холодная, мутная вода хлынула внутрь, смывая запасы лекарств, заливая очаг и обращая наше убежище в грязную лужу, на дне которой угадывались очертания того, что ещё вчера спасало жизни.       Конечно, что-то спасти удалось, особенно лекарства, хранящиеся в склянках, но многое оказалось утеряно: сушеные ветки, цветы, корни и травы, истертые в пыль раковины, часть бинтов, иглы…       Из-за этого больных, тех, кто мог хоть как-то двигаться, перевели в другие бараки. А оказавшихся при смерти бедолаг, кого убивал вырывающийся наружу кашель, — несли ко мне.       Наша с Садако комната более не была для меня оплотом безопасности, местом, где я могла хоть отчасти быть собой. Перемещаясь между телами, занимающими наши футоны, я будто погрузилась в пучину безвременья. Более не было дня, когда я была Минами-лекарем, и ночи, когда эта же Минами становилась матерью, подругой и просто девушкой, со своими желаниями и слабостями. Всё смешалось и стало одним целым.       Я хотела бы от этого отказаться. Но главари приказали нам с Кику не отходить от болеющих и делать всё, чтобы остановить смертность. А она была очень высокой! Настолько, что другие бараки начали пустеть, и там, где ранее ютились вшестером или даже вдесятером — осталось не больше половины.       А ещё, хоть казалось, хуже и быть не может, страдали дети. Всё, что касалось ушибов, порезов, сыпи — с этим молодые справлялись намного лучше взрослых. Но вот лихорадка и кашель буквально истребляли юных жителей лагеря.       Так погиб младший сын Садако, которому не было и года. Я делала всё что могла: поджигала рядом с ним лекарственные соцветия, меняла компрессы на груди, давала подруге последние остатки отхаркивающих трав, надеясь, что через молоко они помогут и малышу. Но чувствовала — это битва проиграна. Его и без того хрупкое тело сгорало в огне лихорадки с пугающей скоростью.       Садако не отходила от него ни на шаг. Она сидела, сгорбившись, в той же позе, в которой когда-то сидела Мизуки, и беззвучно шептала молитвы, в которые уже, казалось, и сама не верила.       А потом наступила тишина. Тот самый миг, которого боится каждый лекарь. Резкий, пронзительный вдох — и ничего. Никакого выдоха. Лишь безнадёжная пугающая тишина, которую не мог заглушить даже стук дождя.       Мне казалось, мы все умерли и попали в какой-то другой мир: злой, бесконечно мучающий наши души. Ведь не могло всё это быть реальным! Так не бывает!       А дождь всё лил. Словно небеса не могли выплакать всю скорбь, что накопилась на этой земле. И в его непрерывающемся шуме я слышала отголосок того самого обещания — обещания бескрайнего поля под ласковым солнцем. Но теперь оно казалось таким далёким, почти недостижимым, как сон, который навсегда останется сном. И дерево в его сердце — то самое, что я когда-то нарисовала бы для Ято, — теперь стояло не в сиянии рассвета, а в холодном, пронизывающем тумане. Одинокое и бесконечно недосягаемое.

***

Начало лета, 1227 год

      Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Проснувшись как-то утром, мы увидели яркое голубое небо и солнце, которое было всё таким же беспощадно-горячим, но теперь воспринималось как благо, а не как наказание.       Постепенно лужи, до этого покрывавшие дороги и улицы, высохли, оставив после себя глубокие трещины и принесённый водой мусор, а потрескавшаяся глина домов стала светлеть, сначала становясь бледно-розовой, а после и вовсе почти белой.       Мы с Кику приступили к восстановлению лекарской и совсем скоро вернули этому месту первоначальный вид: лишь остававшийся ещё запах влаги да чуть бугристый пол напоминали об ужасных днях, что мы пережили. А ещё — отсутствие лекарств. Конечно, стоило солнцу появиться, многие растения начали расти с такой силой, что только успевай собирать да сушить, но кое-что из потерянного нельзя было достать самим, да ещё и в нашей местности. Из-за этого Кику собралась поехать в далёкие земли с ближайшей повозкой, что отправлялась за провизией: моя напарница уже договорилась обо всем и лишь поставила меня перед фактом, мол, она уедет, а я останусь за главную.       Меня это не очень пугало. Я знала достаточно, чтобы помочь беременным, раненым или больным. Было бы только чем лечить…       Из-за этого я начала плохо спать. А когда всё же проваливалась в сновидения, передо мной рядами выстраивались хромые, кашляющие и истекающие кровью жители лагеря, с упрёком смотревшие на меня, будто я и лишь я была виновна в их беде.       Я просыпалась в холодном поту. И уже с нетерпением ждала, когда Кику уедет, а после вернётся с заветными мешками. Но время шло, а повозка не отправлялась. Зато другие… всё прибывали и прибывали.       Где-то там, далеко за холмами, армия императора разгромила отряд сёгунов, зашедших на земли Го-Хорикава. Многие погибли. Кого-то забрали в плен и истязали за крохи важных о сёгунате сведений. Кто-то умер от гниения, потери конечностей или заражения крови. И лишь третья часть отряда смогла вернуться: исхудавшие, изнеможённые, некоторые и вовсе были между жизнью и смертью, однако нашли в себе силы держаться в пути и добраться до лагеря.       Я помню себя на их месте. Как тряслась в повозке, чувствуя каждую кочку, каждый камешек, а ожог нещадно горел… Хотелось пить, есть, но больше всего — уснуть, чтобы этого не чувствовать. Я поймала себя на мысли о том, что сочувствую солдатам. Не всем, наверное, так как есть среди них совершенные фанатики, готовые убить тебя за недобрый взгляд в адрес главаря. Но те, кто выбрал свой путь недобровольно… Кто пусть верен, однако же честен сам с собой и знает, какой прекрасной жизнь может быть за стенами бараков — мне действительно было жаль их. И хоть я могла лечить в полсилы, лишь бы умышленно сократить и без того получившую потери армию самураев — я трудилась как могла, не спала ночами, работала.       И в одну из ночей у меня в лекарской оказался Харука. Его занесли другие солдаты, и эта толпа, мельтешившая перед глазами, сначала не дала мне увидеть ещё одного человека, смотревшегося здесь инородно. Но когда мужчины покинули помещение, у раненого солдата осталась стоять она… Катакана.       Я не знала эту женщину, хотя, пусть это и странно, была довольно осведомлена о её истории. Она попала сюда одной из первых, имея на руках семилетнего сына, Харуку. И как только это случилось, его тут же отняли, отправив на обучение. Почти что на смерть. Ведь другие мальчишки, пусть и бывшие меньше его по росту и возрасту, сызмальства учились пользоваться оружием, ездить верхом, мастерить ловушки и убивать даже голыми руками. Харука же оказался среди них отщепенцем. Изгоем. И ему, говорят, очень несладко пришлось. Многие шрамы, что сейчас есть на его теле, достались Харуке не от воинов и во время осад городов, а от таких же, как он, мальчиков, что были отняты у матерей на благо сёгунов.       Но он выжил. Стал сильным воином и уже в двенадцать отправился на первый бой. Тогда он впервые после долгой разлуки увиделся с матерью… Говорят, он только кивнул ей, но прошёл мимо, будто она лишь житель лагеря, не более. А Катакана всё не могла в это поверить и принять.       Вот и сейчас она стояла рядом с сыном, держала его руку и, беззвучно роняя слёзы на его окровавленную грудь, явно видела в нём ребёнка, которого любила. Пусть сейчас Харука был достаточно взрослым, пусть от его клинка пали мужчины, а может, даже женщины или дети — это было неважно. Он оставался сыном для своей матери и этого нельзя было исправить. Да и разве нужно было?       Я невольно уносилась куда-то в грядущее, то время, которое ещё не пришло, но уже наступало на пятки. В те времена, когда Такамасу также безжалостно уведут на бойню, называемую обучением, выйти из которой живым крайне сложно. Но даже если это случится… Вдруг однажды он тоже лишь кивнёт в мою сторону? Или не удостоит даже этого? — Он будет жить? — спросила женщина с отчаянной пустотой в голосе.       Я перевела взгляд на Харуку. Мои пальцы, привыкшие к подобной работе, продолжали менять сдобренные специальном отваром повязки, прикладывать мази, перетирать сухоцветы, чтобы в дальнейшем приготовить из них отвар. Но перед глазами всё ещё было лицо подросшего Такамасы: отстранённого, чужого и злого. — Я сделаю всё, что в моих силах, — наконец выдохнула я, но эти слова прозвучали пусто и фальшиво.       Но что я ещё могла сказать? Пообещать? Зачем? Сейчас всё зависит от самого Харуки, от его выдержки, внутренней силы. Я буду помогать выкарабкиваться, но в случае чего… воскрешать, увы, не в моих силах. — Они забрали его у меня, когда ему было семь, — вдруг прошептала женщина, точно мы давно об этом говорили. — Он не плакал. Только смотрел на меня, как запутавшийся в силках зверёк. Не понимал, за что. А я… я не могла ничего объяснить.       Она ненадолго замолчала, прислушиваясь к дыханию сына. — Они сломали его. Не клинками… — продолжила Катакана, покачивая головой. — Они сломали его тишиной. Одиночеством. Жестокостью. И чтобы быть нужным — ему пришлось стать одним из них. Но его душа… она была не для этого, я знаю! И я верила, что по прошествии времени мой сын снова будет со мной. Пусть в нашей жизни многое изменится, но он будет рядом! Однако вернулась лишь его тень. Моего сына больше нет на этом свете, понимаешь? Нет…       Наклонившись и прижавшись рукой к щеке Харуки, женщина сейчас выглядела намного старше своих лет. — Я молилась, чтобы он умер, — её шёпот был едва слышен. — Лишь бы он не стал одним из них. Лишь бы не превратился в это чудовище с глазами моего ребёнка! А теперь виню себя за это. И всё готова отдать, только бы ещё раз увидеть его улыбку. — Я постараюсь, чтобы так и было, — кивнув, я повернулась к Катакане спиной, ощущая себя лишней. Но оставить Харуку сейчас — значило отнять у него последний шанс на жизнь.       Я продолжила.       И к восходу солнца его дыхание стало ровнее. Однако даже тогда, когда его жизни ничего не угрожало, когда рана начала подсыхать, а кожа лица приобретала здоровый цвет — мать не отходила от сына. Смотрела, гладила его по руке и что-то тихо шептала.       Она тоже была верной. И кто-то может утверждать, мол, Катакана поступает глупо. Прошлого не вернешь! Но я-то знала ответ. Верность не в том, чтобы держаться за прошлое, как утопающий за соломинку. Она в том, чтобы не дать любимым умирать в тебе самом.             

***

      Когда Кику узнала, что Харука лежит в лекарской, её интерес к работе резко взлетел до небес, а мысли о поездке уже не были на первом месте, хотя, как казалось мне, поиск и закупка лекарств сейчас должны были быть в приоритете. Однако она больше не поторапливала мужчину, отвечающего за ввоз провизии, и всё своё время проводила у кровати больного.       Я же старалась не мешать. Если появлялись другие раненые или больные — занималась ими сама, а если у кого-то из беременных начинались схватки, по возможности не приглашала их в лекарскую, а принимала роды в нашей с Садако комнате. К счастью, сложных младенцев последние дни не было: все рождались живыми, здоровыми, да и матери их чувствовали себя хорошо. Я списывала это на удачу, однако, несмотря на это, каждый раз просила Вселенную и Небеса, чтобы очередная роженица, о которой мне доложили, смогла с лёгкостью пройти уготованный ей путь. Ведь в моей спальне не было трав, мазей и снадобий. И случись чего, пришлось бы сначала бежать в лекарскую, а потраченное впустую время могло стоить кому-то жизни.       Хорошо, что Харука оказался парнем крепким и спустя три ночи он с помощью товарищей смог добрести до своей постели, где продолжал выздоравливать. Не без помощи Кику, конечно. Как она с ним возилась! И еду носила и ягоды. А мне это было так странно. Эта девушка казалась для меня… камнем. Вспомнить только, как она с вызовом говорила с командиром в первый день нашего знакомства. А тут будто подменили: она пританцовывала, напевала что-то себе под нос и чаще улыбалась.       Жаль, её хорошее настроение на меня не распространялось. Стоило ей меня завидеть — Кику сразу менялась в лице. Я даже как-то заговорила в её присутствии о Ято, что, хоть моего мужа и убили, я всегда буду ему верной и любить буду лишь его. Но это не помогло. Кику видела во мне соперницу и мне бы плюнуть на это. Ну и что? Ревнует — пусть. Но нет, ведь я помнила, как Кику пригрозила когда-то: если буду плохо работать, она пожалуется командирам и меня переведут из лекарской на другую работу. На какую? Тут и гадать нечего… и пусть трудилась я не покладая рук — слово Кику против моего весило намного больше.       Мне жизненно необходимо было как-то наладить с ней контакт. Для собственной безопасности, и именно поэтому, когда откладывать поездку за лекарствами было уже нельзя, я начала как могла помогать ей, даже в сборах. Постоянно спрашивала, что принести, как помочь, нужно ли заготовить в путь еду. — Воды принеси, — буркнула она сегодня, стоило мне задать вопрос. — Только набери со второго колодца — она там свежее.       А я и той просьбе была рада. Только вот, будто назло, стоило мне выйти на раскалённое солнце, меня окликнул мужской голос. — Минами, погоди, — можно было подумать, что Харука караулил меня, не иначе. — Я хотел бы с тобой поговорить.       Мужчина выглядел вполне бодрым, если учесть, что он покинул лекарскую всего пять дней назад, и это не могло не радовать. — Что-то случилось? Снова нужна моя помощь? — оценивая его критичным взглядом, я старалась уловить в движениях Харуки скованность или скособоченность. — Выглядишь… здоровым. — Да, я как раз об этом, — резко остановившись возле меня и находясь при этом в большей близости, чем мне хотелось, он робко улыбнулся. — Хотел сказать спасибо, что не дала истечь кровью.       Подняв руку к волосам, он неуклюже провёл по ним, взъерошивая черные блестящие локоны.       Я замерла и, оглянувшись на лекарскую, готова была молиться всем Богам, только бы Кику сейчас не решила выйти на улицу. — Это… моя обязанность, — я чувствовала себя неуютно и хотела как можно скорее закончить разговор.       Но Харука не отступал и, когда я отвернулась от него, рассчитывая, как и собиралась, отправиться за водой, вновь остановил меня. — Знаю, но… ты же понимаешь, ле́карство — дело такое. Можно просто сказать, мол, не получилось, сделала всё что могла. И никто бы не заподозрил неладного, — он продолжал улыбаться, но я понимала, к чему всё идёт, отчего переступала с ноги на ноги, нервничая. — Это непохоже на меня, — сглотнув, я старалась заставить себя смотреть ему в глаза. — Если я могу кого-то спасти, то буду делать это. Я же — не вы.       Наверное, не стоило говорить такое действующему слуге сёгуната, но что сделано, то сделано. — Поэтому и отблагодарил, — его улыбка начала сползать с лица и теперь выглядела вымученной. — Ты спасла меня, хоть и ненавидишь. — Кто тебе сказал? — сделав вид, что оступилась, я сделала шаг назад, пытаясь оказаться как можно дальше от собеседника. — Я тебя не ненавижу. — Да ладно, — качнув головой, он на некоторое время сжал губы, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Ты ведь ненавидишь самураев за то, что они сделали с… тобой и твоей семьёй. Разве нет? — А тебя послали, чтобы это выяснить? — мне не было страшно, по крайней мере за себя. И я бы сказала правду прямо в лицо Харуки, но волновалась за сына. — Как бы то ни было, ты совершенно невиновен в том, что в один из дней моя жизнь пошла под откос. Так что… — Странное мышление. Какая разница, кто поднял клинок, если все мы — братья, — он посмотрел на меня, приподняв бровь. — Ты же испугаешься волка, которого встретила, хотя именно он тебя не кусал?       Я не понимала, к чему он ведёт. Хочет, чтобы я его боялась? Или Харуку бесит, что я не испытываю к нему ненависти? — Послушай, я очень рада, что ты… поправился, но давай закончим… — продолжила было я, но мужчина перебил меня. — Ладно, я не для этого пришёл, — нахмурившись, он уставился куда-то вниз. — А чтобы поблагодарить, я помню, — я снова сделала шаг назад, — и принимаю это. Была рада помочь, и… не подставляйся больше. — И не за этим. Вернее, не только. Мина…       Всего одно слово, а по мне будто больно ударили. Это имя, а точнее то, как называл меня Ято, причинило боль. Я тосковала. Мне не хватало его. Было страшно быть в этом мире без его защиты, поэтому я тут же крикнула, останавливая Харуку. — Нет! — подняв дрожащую руку, я возвращала себе самообладание. — Я догадываюсь, о чем ты хочешь сказать, и, поверь, мечтаю ошибаться, но… Я в последнее время дико невезучая.       Сделав глубокий вдох, я отчасти даже надеялась, что сын Катаканы рассмеётся и скажет что-то типа: «Кого ты из себя возомнила? Я собирался попросить у тебя сонного чая!» Но он молчал. И когда эта тишина стала почти болезненно резать по ушам, пришлось первой взять слово. — Я не хочу тебя обижать. Ты… неплохой, я думаю. Но мой ответ: «Нет». Твёрдое нет, — сглотнув, я огляделась: вдруг я кому-то нужна и будет повод уйти. — И не называй меня так, пожалуйста. Моё имя — Минами. Для всех и каждого, кроме моего мужа. — Твоего мёртвого мужа, — повторил он с нажимом на второе слово. — Тебе не кажется это глупым?       На лице Харуки появился оскал. — Не кажется, — тут же выпалила я, встречаясь взглядами с мужчиной, который становился мне ненавистен.       Быстро же он поменял тему разговора! — Правда?       В его голосе и действиях было ложное сочувствие. Как будто охотник глядит на попавшего в силки зверя, говоря о том, что скоро отпустит его. Но лишь для того, чтобы свернуть шею. — Ладно… Минами, — он ухмыльнулся, приближаясь и тем самым убивая мои попытки быть дальше. — Я могу поверить в то, что ты была верной женой. Ты и мать замечательная, я не устану это повторять. Но. Твой муж. Мёртв, — за тенью доброжелательности всё больше проглядывала тьма, коей в каждом самурае было нескончаемо много. — Я же предлагаю тебе защиту. В будущем, Минами! Потому что только оно важно.       Харука стоял слишком близко, его дыхание касалось моей кожи, горячее и навязчивое, точно летний ветер, что не приносил и капли облегчения. — Это неважно, — я хотела развернуться и убежать, но ноги словно вросли в землю. — И этот разговор совершенно бесполезен. — Уверена? — его губы растянулись в ухмылке, и он медленно провел пальцем по моей щеке, как будто стирая невидимую слезу. — Ты считаешь себя защищённой, под опекой закона, но уверена ли ты, что правила не изменятся? Или что тебя продолжат ценить через год, пять или десять лет? Как тогда ты запоёшь, если тебя поставят наравне с женщинами, которых мы называем мусором? — Тебя это не касается! — не выдержав, я оттолкнула парня. — Если такова моя судьба — значит, я подчинюсь. Но никогда и ни за что не предам тех, кого люблю! — А как же сын! — вслед за мной Харука тоже начал говорить громче. — Если после отбора Такамаса выдержит первое испытание — я смогу ему помочь. Я буду его защищать! Все годы, пока он будет учиться — я буду рядом. Я буду ему отцом!       А вот это задело меня ещё сильнее. — Он у него есть! — я хотела бы крикнуть это так громко, насколько позволило бы горло, но привлекать к себе излишнее внимание — дурость. Тем более в такой близости от Кику. Поэтому, стиснув зубы, я то ли прошипела, то ли прорычала это. — Ты никогда не станешь для моего сына кем-то родным. Слышишь? Он любит своего папу. И никто другой ему не нужен. — Опять ошибаешься…       На этот раз Харука смеялся, причем так нагло и открыто, что хотелось треснуть ему в грудину — как раз туда, где, я точно знала, у него сшитая мною заживающая рана. — Когда Такамасе исполнится четыре и он попадёт в общину будущих бойцов — его семьёй станет сёгунат. И про тебя, а уж тем более про отца, которого он видел в младенчестве… Такамаса и думать забудет, — пожав плечами, Харука словно и вправду говорил о чем-то совершенно точном. Будто рассказывал, что после ночи наступает утро. — Но если станешь моей. Если я заберу тебя — постараюсь сделать всё, чтобы ты видела сына хоть иногда. Это… щедрое предложение.       Он смотрел на меня как на вещь, которая уже летит к нему в руки, но, трепыхаясь на ветру, верит в то, что потоки могут унести её куда-то далеко-далеко, в неведомые края, где всё иначе. Лучше. Чище. Светлее. — Убирайся, — опустив глаза, я ощутила, как жарко стало лицу. А в груди сердце колотилось так сильно, что стало подташнивать. — Я не позволю тебе командовать мной.

— Глупая, — мужчина будто бы не злился и обращался ко мне, как к ребёнку, но с его губ при каждом слове точно стекал яд. — Когда-нибудь ты приползёшь ко мне с просьбой о помощи, но я не стану прогибаться. В лагере полно женщин, мечтающих больше не ходить по рукам и жить лишь с одним мужчиной. А ты продолжай… Плачь по своему дохлому мужу, который уже разложился настолько, что даже червям есть нечего. И помни, что будет через год, Мина…ми. Помни и почаще обнимай Такамасу. А то ведь… всё хорошее когда-нибудь заканчивается.

      А после ушёл, оставив меня одну.       Я чувствовала, как земля под ногами становится зыбкой. Харука ушёл, но его тень словно осталась рядом и наблюдала. Я не могла дышать.       Пальцы сжались в кулаки и ногти впились в ладони, но я почти не чувствовала боли. Хотелось кричать, но голос застрял где-то в горле.       «Ты должна держаться», — повторяла я самой себе, мечтая быть сильной, но слёзы душили.       Как я смогу защитить сына? Харука прав. Сёгунат заберёт Такамасу, и я ничего не смогу сделать. Буду стоять и смотреть, как его уводят, как из него делают холодного, бездушного солдата, который забудет о матери, о доме, о любви.       Я закрыла глаза. И, опустившись на колени, ощутила, как-то немногое, что я держала под контролем… рушится. Осыпается, как песчаный домик под натиском массивных волн. Или я лишь думала, что властна над чем-то? Возомнила, что всё не так плохо, забыв, как скоротечно время? Ещё год, и Такамасу заберут у меня. Оставят одну. — Ято, мне так тебя не хватает, — просипела я, опустив голову к коленям и мечтая проснуться в его объятиях. Понять, что всё было лишь дурным сном. Покинуть это место. — Я не справляюсь одна, ты мне нужен. Очень-очень нужен! Я больше не могу…       Было горько. Я так хотела, чтобы любимый слушал это. Даже представила, как он… сочувствует мне, как поглаживает по спине, как успокаивает и обещает, что всё наладится.       Странно, но мне даже показалось, что я чувствую его запах. Тот самый, сладкий, приятный, но ни с чем не сравнимый. — Я так тебя люблю, Ято, — выдохнула я, ощущая, как защипало в носу и уголках глаз.       Мне снова стало страшно. И все преграды, которые я строила, рухнули — я вновь ощутила, насколько ранима, насколько беззащитна. — Ты чего расселась? Упала, что ли? — на лестнице, ведущей в лекарсткую, показалась голова Кику. — Нет, я… Я сейчас, извини, — кивнув, я вернулась в реальность, где мне нужно было не только заботиться о себе и сыне, но и хорошо работать, не нарушать правила, наладить отношение с Кику, поддерживать общение с некоторыми важными в нашем лагере людьми и при всём при том не думать, что случится через год.       В который раз меня накрыло ощущение нереальности. Как страшный сон… Очень-очень страшный. Сон, который никак не хотел заканчиваться.

***

      Кику уехала в этот же день, к закату, и, если честно, я испытала облегчение. Пусть временно, но одной головной болью для меня стало меньше, хотя груз ответственности за всех больных я всё же почувствовала. Даже тело своё стала ощущать как-то иначе. Прислушиваться к нему… Вдруг я сейчас заболею? Что тогда? С лихорадкой да болью в теле много не поработаешь. А кроме меня самой, мне даже помочь будет некому…       Оставалось надеяться, что такого не произойдёт. Однако, спустившись в приятную прохладу лекарской, где теперь никого не было, я решила выпить укрепляющий отвар. Он не был приготовлен заранее, потому как вся сила сосредотачивается в напитке сразу после изготовления, поэтому потянувшись к веткам, что сушились почти под самым потолком, не заметила, как кто-то прошёл в помещение, остановившись прямо за моей спиной.       Однако почувствовала. Не звук, не движение. Знакомое присутствие, от которого по спине пробежали мурашки. А в воздухе вновь появился тот самый знакомый аромат…       Сердце в груди замерло, а после будто содрогнулось. Нет. Этого не может быть. Это сон. И последствия усталости.       Я медленно, с трудом повернулась. И застыла.       В проёме входной арки, залитый последними лучами заходящего солнца, стоял он. Высокий, в незнакомой, потрёпанной от долгой дороги одежде, с загоревшим и будто даже немного исхудавшим лицом. И такими знакомыми мне пронзительно-голубыми глазами.       Весь мир сузился до этой точки. До него. Звуки лагеря более мне не досаждали. Осталось лишь оглушительное биение собственного сердца в ушах и тишина, которую нарушал только наш прерывистый вздох.       Это был он.       Во рту пересохло. Я попыталась что-то сказать, но смогла лишь беззвучно пошевелить губами. Ноги подкосились, но я успела ухватиться за стол. Голова закружилась.       «Призрак… Мираж… Сон…» — пронеслось в голове вихрем. Я боялась моргнуть, боялась, что он исчезнет.       Но любимый, наоборот, сделал шаг вперёд. А потом ещё. И ещё один. Он двигался тихо, неуверенно, будто тоже не верил, что видит меня. Однако несмотря на это, поднял руку, явно желая коснуться.       Я вновь посмотрела в его глаза. Живые. Наполненные тем самым светом. Любящие меня. Настоящие!       И опять чуть не упала. Не понимала, что происходит, всё равно не верила. Однако стоило ему коснуться…       Словно разряд молнии пробежал по телу. И голова как в огне, а сердце забилось в груди так сильно, словно хотело выпорхнуть навстречу тому, кого так искренне любило.       И весь воздух вырвался из лёгких одним сдавленным стоном… — Ято? _______________________________ От автора.       Ну что? Ощутили эти пупырчатые мурашки?)))) Конец бомба, согласитесь) И хоть глава писалась долго и тяжело, мне очень понравился результат.       Мы всё ближе подходим к очень интересному повороту сюжета, и мне безумно интересно ваше мнение. Что вы думаете о Харуке после этой главы? Доверяете ли вы ему? А что по поводу Садако? Смогли ли проникнуться её историей? Какие предсказания насчет последующего развития событий строятся у вас в голове?       Ваши мысли и теории — это как топливо для моего авторского вдохновения. Каждый комментарий — это кирпичик в фундаменте следующей главы. Поэтому заранее спасибо за каждую оставленную мысль!       Следующая глава будет полностью от имени Ято, и там мы узнаем, что он делал после встречи с Юки, как добирался до Минами и что вообще с ним происходило в течение этих двух лет. Поверьте, там тоже не всё так просто. Для меня глава будет сложная уже не из-за моральной составляющей, а из-за чёткого продумывания сюжета с исторической точностью. Поэтому не думаю, что напишу её быстро, однако всеми силами буду пытаться завершить её к Новому Году.       До встречи под 23-ей :) Обнимаю!