Глава 24: Ложная слабина (pov: Ято)
11 февраля 2026 г., 20:06
Начало июля, 1226 год
Стоило солнцу подняться над горизонтом, как первые же его лучи осветили то, что я мечтал увидеть многие дни. Стены императорского замка! Я жил там совсем недолго, однако сейчас, спустя полтора месяца одиночного задания, это место показалось мне родным. У меня даже промелькнула мысль, что, когда спасу Минами и Такамасу — мы вернёмся сюда. Я сумею найти нам дом, буду ближе к Юки, к которому тоже успел привязаться, а ещё смогу работать на армию императора, зарабатывать деньги честным путём, как того хотела любимая. Мы будем жить почти в полной безопасности, больше не станем бежать и скрываться, обгоняя несчастия. Но прежде, чем это исполнится, я должен сделать почти невозможное: доказать Такэтори, что я нужен, завоевать его доверие и уважение, заключить сделку, исполнить уговор, а после, вместе с новым шинки, спасти свою семью, преодолев поистине громадное расстояние. Но я верил в успех. Верил, что смогу. Однако это, кажется, единственная эмоция, которая во мне осталась. Полтора месяца в лагере сёгунов вытянули из меня все соки. Не в физическом смысле — с этим бы я справился, — а в плане постоянной, изматывающей бдительности. То кротовое поселение врага оказалось не просто скоплением воинов. Это был настоящий улей, вырытый прямо в земле, опутанный сетью тоннелей и подземных укреплений. Там пахло сыростью, дымом и человеческим потом. Не было и мгновения тишины: и день, и ночь прихвостни сёгунов работали не покладая рук, выкапывая всё новые ходы, подготавливая оружие для будущего боя, тренировались так, что обессиленные падали замертво, стоило главарю дать команду отбоя. Наблюдая за ними, я впервые осознал: у них на самом деле есть шанс победить. Пока под командованием Такэтори бойцы могли дать слабину, выпить вечером или понежиться до восхода под боком любимой женщины, здесь дисциплина была, казалось, даже важнее самой жизни. Из-за этого воровать провизию для меня оказалось проблемой. Каждая крошка там была на счету, каждая пропажа тут же становилась поводом для переполоха. И я голодал. Пил только, когда находил одинокие дождевые бочки по краям лагеря, да и то по ночам. Терпел. И хоть голод и жажда не могли мне навредить и тем более убить, выслеживать кого-то с громко урчащим животом — весьма проблематично. Конечно, была возможность отправиться за ближайший холм, поймать там дичь, разжечь еле заметный костёр и поесть досыта, но и это было риском. Могли увидеть, могли учуять дым, а ещё за время моего отсутствия могло произойти что-то, чего нельзя упускать. Вот и приходилось подвергать себя опасности, чтобы хоть чем-нибудь поживиться. Два раза меня почти взяли. Не потому, что увидели — люди не видят богов так просто. Скорее из-за неосторожности: сдвинутый камень, слишком громкий шаг по гравию, шуршание… Оба раза меня спасала только мгновенная реакция и слепая удача, позволившая юркнуть в боковую штольню или за груду ящиков. А ещё там был Бог. И это не слух, не домысел — я видел, как из пустоты в его руке материализовался клинок — призванный шинки. С того момента каждый мой шаг отдавался стуком в виски: одно неверное движение, один слишком громкий вздох — и моя жизнь будет окончена. Милости от него ждать не приходилось. Под конец своего задания я почти лишился сна. Вроде и дремал порой, зарывшись под какое-то тряпьё, чтобы солдаты не заметили, но всё время слушал, что происходит вокруг. Даже во сне боялся провалить данную мне миссию. И так полтора месяца. Поэтому я так радовался возвращению. Поэтому жаждал оказаться пусть на жесткой, но такой знакомой мне постели. А ещё не терпелось рассказать Такэтори о том, что я придумал. План, который я назвал «Ложная слабина».***
— Нет! — произнёс я негромко, но твёрдо. — Сначала договоримся о моём вознаграждении, а после — информация. — Ты ещё смеешь мне условия ставить, щенок? — вспыхнул Такэтори, но в его глазах не угасал еле заметный интерес: я намеренно обмолвился, что у меня есть важные сведения, но не стал вдаваться в подробности. — Говори! — Нет, — в который раз, но уже спокойнее повторил я. — Вы ничего не теряете, пообещав. Ведь, если мои сведения окажутся ненужными, вы просто не исполните обещание. Однако я хочу, чтобы меня воспринимали всерьёз. Вы ведь тоже требуете этого от своих подчинённых? — Я не твой подчинённый! Это ты в армии императора. И обязан выполнять приказы! — ударив кулаком по столу, отчего стоявшие на нём предметы разом подпрыгнули, Такэтори устремил на меня полный злобы взгляд. — Знаю. Однако от своего не отступлюсь, — было немного боязно, так как на поясе этого Бога висел тонкий, но невероятно острый клинок — его шинки. — Я не прошу у вас подарить мне орудие. Мне нужно лишь одолжить любого шинки на время, исполнить задуманное, а после — я его отпущу, верну домой. — А где гарантии? — нахмурив брови, этот Бог теперь напоминал упрямого ребёнка. — Что ты вернешь? У нас каждый шинки на счету, их теперь днём с огнём не сыщешь! Обойдя стол вокруг, словно хотел оказаться от меня как можно дальше, собеседник, однако, нет-нет да кидал на меня гневные взгляды. — У меня тоже нет никаких гарантий, что вы сдержите слово. Однако я готов всё вам рассказать и, мало того, предложить продуманный план победы над тем отрядом сёгунов. Так, может, нам просто начать доверять друг другу? Когда я шёл сюда с докладом, чётко решил: я более не позволю на себе ездить. Я достаточно сделал, чтобы доказать верность, я дал понять, что на меня можно положиться. Теперь очередь Такэтори. Иначе я буду служить ему так несколько десятков лет, толком ничего и не добившись. А Минами с Такамасой тем временем умрут в том ужасном месте, не дождавшись спасения. Ну уж нет! — А с чего ты взял, что победишь, когда отправишься спасать этих… своих женщину и ребёнка? — теперь собеседник смотрел на меня испытующе, с хитрым прищуром. — Хорошо, я дам тебе шинки, выдам сведения о лагере сёгунов, где держат основную часть рабов, найму провожатого… Но врагов там сотни! Закалённых в бою, умелых, сильных. И там есть Боги, и не один! Где гарантия, что ты сумеешь всё провернуть и вернешь мне данное тебе орудие? — Гарантий нет, — чуть погодя, признался я, сглотнув. — Но, поверьте, эти люди дороги мне… больше, чем… что бы то ни было. И я вытащу их оттуда, а после приведу сюда, отдам вам всё, что взял, и продолжу служить под флагом императора. Наверное, прозвучало неубедительно. По опыту знаю, для множества Богов привязанность к людям даже не то что блажь или глупость — они просто не признают её. Всё равно, что услышать, что какой-то человек влюбился в муравья. Да, это смешно поначалу, но поверить в такое сложно. И, похоже, Такэтори был из таких. Он готовил солдат для боя, понимал, что люди эффективны против сражения с такими же людьми, но не считал их равными себе. И это высокомерие в нём сквозило, особенно когда он разговаривал с обычными воинами. Наверное, есть несколько исключений из правил, например, император, которому Такэтори совершенно точно предан, но остальные смертные могут не рассчитывать на его признание и тем более сочувствие. — Хорошо, — время, понадобившееся этому Богу для принятия решения, казалось, длилось вечно. — Я принимаю твои условия, однако, Ято, заруби себе на носу: если захочешь обмануть меня, если я узнаю, что ты в чем-то нечестен — я убью тебя, не раздумывая. Я брошу все силы, но найду тебя, из-под земли откопаю! — изо рта Такэтори летели капли слюны, а в уголках глаз залегли морщины. — А если попытаешься продать сведения о нашей армии сёгунам — я позабочусь, чтобы люди, что тебе дороги, познали боль, которую ранее никогда не ощущали.***
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я, Такэтори и ещё несколько командующих почти не спали, обсуждая будущий план, которым я поделился. Он заключался в том, чтобы заманить отряд противника в заранее подготовленную ловушку. Но как заставить опытных воинов сёгуната двинуться в нужном нам направлении? Решение крылось в документе, который я выкрал, пока был шпионом. Я принёс Такэтори старое, уже исполненное распоряжение от командующего тем лагерем, где, как я предполагал, держат Минами. Оно оказалось адресовано главарю отряда, засевшего в земляных лабиринтах. Но важна была не суть письма. А форма документа! Все командиры сёгуната использовали единую, секретную систему оформления донесений. Главный же элемент защиты — личная печать, которую начальник оставляет на восковой кляксе письма. По этой метке подчинённые сразу узнают отправителя. И у нас в руках оказался подлинный бланк с нужной печатью. Это означало, что мы можем составить и отправить вражескому отряду новое, фальшивое распоряжение, которое ни у кого не вызовет подозрений. Однако что писать? План был довольно простым: в четырёх днях к северу от подземного лагеря, где засел нужный нам отряд, располагалось большое ущелье. Я узнал о нём, когда возвращался домой, решив отправиться не тем же путём, каким пришёл. Дав сильный крюк, через четыре дня пути я упёрся в гористую местность, причем скалы начались не постепенно, а в какой-то момент нависли надо мной, как великаны. Обойти их, наверное, можно, но это заняло бы много сил и времени, поэтому я очень обрадовался, отыскав чуть левее вход в узкое ущелье, насквозь пронзавшее скалы и дававшее возможность выйти по другую их сторону. Только вот было одно неудобство: иногда ход был широким и мог бы вместить в себя целую повозку, а порой так сужался, что и двум людям не разойтись. В этом и заключался мой план: заманить туда противника и разбить, воспользовавшись их положением. — Давайте ещё раз, — начал один из мужчин, которого звали Ёсихиро — он был командующим лучников. — Мы подбрасываем врагу письмо, где главнокомандующий сёгун якобы приказывает немедленно выдвигаться к ущелью. Мол, там обнаружены новобранцы императора, следующие в Зендайцу для подготовки и их почти некому защитить — лишь несколько провожатых. — Именно! — воскликнул парнишка — самый молодой из всех собравшихся. Он получил это право, будучи лучшим стрелком отряда Ёсихоро. — Таким образом, мы лишаем их времени на толковую разведку: четыре дня на марш плюс сборы. Они будут вынуждены действовать наспех, ведь новобранцы могут двинуться с места в любой момент. — Верно! — заключил я. — Но как только самураи сёгуната зайдут в ущелье, вместо беззащитных новичков их встретят наши ветераны, которые заблокируют оба выхода. И тогда на головы врагов обрушится настоящий ливень из стрел. Я видел, что план не идеален, однако верил, что командиры всё же решатся на риск. В конце концов вся война — рискованное дело. Любая мелочь может почти не так, любой может стать предателем или доносчиком. А моя «Ложная слабина» — отличный шанс разбить отряд врага, который в дальнейшем может отнять не одну невинную жизнь. — А нашли умельцев, которые смогут повторить печать на письме вплоть до самой мелкой детали? — спросил ещё один из командиров: в его бороде и волосах уже во всю пробивалась седина, однако выглядел он невероятно крепким. — Уже распорядился, — кивнул Такэтори, разглядывая схему ущелья, которую я нарисовал по памяти: где наиболее выгодное место для наших стрелков, где прятаться по приближении вражеского отряда и куда складывать провизию, пока мы застынем в ожидании. — Они уже начали, но времени до зимы достаточно. Мы успеем сделать… — Что? — спросил я громче положенного, перебив командира, однако не смог сдержать эмоций. В ушах застучало: «зима». Это же месяцы. Целые месяцы! Предлагая этот план, я был уверен, что войска императора выступят как можно скорее. Тогда как сам собирался отправиться за Минами и Такамасой не позднее осени, а тут… зима?! — Тебя что-то смущает, Ято? — по глазам Такэтори я был точно уверен: он знает, почему я удивился и чем недоволен, однако проверял, хватит ли мне дерзости завести эту тему при других командирах. — Я лишь хотел уточнить, уверены ли вы, что нужно ждать… до зимы? — сжав зубы, я старался говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Где гарантия, что сёгуны не меняют свои печати, дабы защититься от таких вот писем-подделок, что мы готовим? Или что они останутся в своём подземном лагере и не поменяют дислокацию? Или не решат выступить против нас раньше? — Такэтори прав, — Ёсихоро, конечно, не подозревал, что я действую сейчас в интересах своей семьи, считая, что у нас тут обычная дискуссия. — Сёгуны пришли с юга. Им холод и снег непривычны. Они больше устанут, дойдя до ущелья, а ещё их будет лучше видно с высоты. — А если они придут ночью, — поняв, что ему разрешено взять слово, вступил арбалетчик, — мы сможем лучше прицелиться. Нужно лишь сделать так, чтобы в назначенное для операции время луна была полной: отражаясь от белого снега, её лучи дадут достаточно света, чтобы разглядеть цель и попасть в неё. Парнишка говорил с придыханием, очень официозно и даже комично-серьёзно, кажется, до конца не веря, что командиры пригласили его на столь серьёзное обсуждение и видят в нём равного. — И то верно! — по лицу Такэтори поползла широкая, непривычно открытая улыбка. Я впервые видел его таким — почти человечным. Только вот ледяной блеск в его глазах выдавал истинную причину веселья: его радовало не только рождение слаженного плана, но и безмолвная агония, которую он сейчас читал в моих глазах, понимая, что отныне время — мой злейший враг. Может, у меня паранойя, но мне кажется, он изначально меня невзлюбил, а мои достижения и попытки сделать благо — его лишь злили. Вряд ли он боялся меня как соперника: сместить его с должности не получилось бы, даже будь у меня такой коварный план. Слишком его ценят. Слишком многого он уже добился. Да и уважением он пользовался огромным, в том числе и у императора, который, возможно, не помнил Такэтори в лицо, но уж слышал о нём и его победах — точно. И для меня оставалось вопросом, что я сделал не так? Чем провинился? Или этого Бога бесило, что мне есть кого любить, а ему не повезло? Ведь с таким характером, даже захоти он найти пару, его вряд ли какая женщина вытерпит. Хотя… Я тоже был тем ещё подонком, но изменился же! Наверное, он тоже бы смог, но для командующего армией — это блажь. Вот и замкнутый круг… если дело вообще в любви. — Тогда я буду ждать дальнейших указаний, — осознав, что спорить со всеми бесполезно и мало того чревато, я захотел уйти. Три дня просидев в этой душной, пропахшей свечами комнате, я совсем забыл о нуждах собственного тела. Ждал, что вот-вот всё решится и я сумею забрать обещанного мне шинки и отправиться в путь. А теперь… Сейчас середина лета, а значит, я не увижу семью ещё очень долго. Слишком долго. Конечно, можно на всё плюнуть и вернуться к рисковому плану, где я без поддержки, провожатых и оружия отправлюсь в самое логово врага, но стоит ли? Я уже так много сделал, так много ждал! — Прости меня, Минами, — прошептал я, опомнившись на улочках дворца, что были знакомы мне вдоль и поперёк. Я шёл по ним и даже не помнил, как покинул командиров, что ещё им сказал и сказал ли что-то вообще. Ноги сами несли меня куда-то, и я не противился. — Я очень скучаю, я очень хочу к тебе и сыну, но вам придётся подождать ещё… Но я обязательно приду. Я ведь обещал, помнишь? — бубнил я себе под нос, всё ещё толком не разбирая дороги. — Я приду, ты только дождись, хорошо? Улицы оставались такими же пустыми, как и всегда. День клонился к закату, но самого солнца видно не было: надвигалась гроза и небо заволокли тяжелые черно-синие тучи, вот-вот обещавшие разразиться ливнем. Странно, но мне нравилась такая погода. Именно сейчас. Она отражала меня, мою внутреннюю боль. И ощутив холод первых капель на коже, я даже испытал некое облегчение. Будто небо плакало и грустило вместо меня, забирая боль, что во мне накопилась. Я всё ещё шёл по улицам, уже давно минуя казарму, в которой жил. Промокая под теперь уже проливным дождём, повторял своё обещание Минами. Держался за него, как за единственную нить, связывающую меня с реальностью. Нужно лишь дождаться зимы. Дотерпеть. И я обязательно её увижу.***
Декабрь, 1226 год
Ожидание стало моей второй натурой. Лето сменилось дождливой осенью, а та — странной, душной зимой. Я тренировался с солдатами, выполнял мелкие поручения Такэтори и мысленно отсчитывал дни до первого снега, который должен был стать сигналом к действию. Моё обещание Минами превратилось в каждодневную молитву, в единственную точку опоры в этой бесконечной рутине. Я терпел. Ведь каждый день был шагом к зиме, а значит — и к моей семье. Но зима так и не наступила. Вместо снега шли холодные ливни, сковывая землю грязью, но не льдом. Леса не оделись в белый покров, а ущелье, хоть я более туда не возвращался, наверняка так и оставалось тёмным: без травы, но и без снега. — Операция откладывается, — заявил Такэтори на очередном совете, даже не глядя в мою сторону. — Нам нужно решить, есть ли смысл ждать до следующей зимы или же вообще отказаться от этой идеи. Но пока есть дела поважнее. Его задачей было бросить все резервы на восточный фланг, где шли бои за рисовые поля, кормившие столицу. В этом была логика, и я бы, наверное, поступил так же на его месте: если не отбить поля сейчас, весной не будет посевов, а к следующей зиме в городе начнётся голод. Будущее империи, разумеется, важнее моего будущего. Я это понимал и не противился. Снова ждал. Однако отчаяние опять начало поднимать голову, шепча о безумном походе в одиночку. И я уж было решился, как Такэтори, будто понимая, о чем я думаю, как бы вскользь упомянул, что Богов в армии сёгунов слишком много. — Отбить наши поля — полбеды. Ты знаешь, что творится южнее? Ладно люди, с ними бороться можно. Но там и Богов десятки, уже, может, сотни. Это они забрали себе всех шинки. Кого приманили деньгами, кого положением, а кого запугали. Но они с ними! Говорят, есть специальный отряд, у армии сёгунов. Некие избранные, задача которых приходить на поля сражений, когда там не осталось живых: лишь ссохшаяся с грязью кровь да горы человеческих тел, сердца которых бились совсем недавно. И находить шинки — всех тех, кто не пошёл дальше, на тот берег, решив остаться в нашем мире в поисках новой жизни. Они забирают такие души, а после распределяют между Богами. Так сёгуны получали преимущество, которого не было в армии императора. Насколько я понял, под командованием Такэтори не более двух десятков Богов и примерно столько же шинки. И пусть некоторые из них очень сильны и выносливы — перевес силы чувствовался. Именно поэтому я столько месяцев искал орудие, но не нашёл. Думаю, хоть этому и нет подтверждения, у командующих Богов сёгуната есть способ находить души людей, ведь иначе невозможно выследить каждую! Столько смертных умирает не только в боях: они находят гибель от воров, насильников, поджогов, в боях за власть. Но нереально постоянно просматривать каждый закоулок. Конечно, всё это лишь мои домыслы, но более точные сведения получить было неоткуда. Такэтори по-прежнему мне не доверял. С головой погрузившись в стратегию, будто и вовсе обо мне забыл. Оно и понятно! У нас на глазах буквально писалась история. Я бы и сам не прочь был отправиться в бой, защищать поля, выпустить пар и помочь нашим воинам, но меня не пускали. Под предлогом, что, если выпадет снег, я буду нужен незамедлительно, однако почему-то казалось, Такэтори знал, что я ощущаю себя в стенах дворца загнанным в ловушку зайчонком. Что меня душат эти стены и убивает время, которое тянется так медленно, словно и вовсе застыло. Это было его наказание. Или проверка на покорность. А может, и то, и другое? Не знаю, однако, пока все, включая самых зелёных новобранцев, шли отбивать будущее пропитание империи, мне приказали остаться. Тянуть лямку бессмысленных караулов и тренироваться в пустых залах, будто мальчишка, не доросший до настоящего дела. А снег так и не выпал. И в марте, когда набухающие на деревьях почки дали сигнал к началу весны, а поля ценой огромных жертв были всё же отбиты и начали удобряться к предстоящему посеву, мне впервые за многие месяцы дали свободу действий. Командиры вернулись к моему плану. И не только потому, что жалко пустить столь прекрасную идею на ветер. У них просто не появилось иных предложений, а действовать следовало быстро. По сведениям нашей разведки, те немногие служащие сёгуната, что выжили в последних боях, присоединились к своему отряду, прячущемуся под землёй, — тому самому, который мы планировали разбить в ущелье. И теперь там затаился не отряд, а целая небольшая армия. Я даже диву давался, как они там все помещаются. Неужели за те месяцы, прошедшие с моей одиночной вылазки, сёгуны так расширили свой кротовый город? К середине весны я вновь выдвинулся в путь, но на этот раз с напарником, Богом по имени Рёта. Сначала даже удивился, что Такэтори дал мне кого-то в подмогу, однако по отправлении я чётко слышал, как он приказал Рёте не рисковать. Этот Бог был отправлен в путь лишь с одной целью: его шинки, Цуки, могла отличить людей от Богов и дать мне возможность подложить поддельное письмо без риска оказаться замеченным. Однако исполнение плана всё равно ложилось на мои плечи. Но я не унывал. Особенно в первый день пути, когда втайне надеялся разговорить нового напарника и, быть может, заручиться его поддержкой. Однако Такэтори, видимо, точно знал, кого ко мне приставить: Рёта был молчалив, не улыбался и, даже когда я заговаривал, его лицо оставалось бесстрастным. Порой мне начинало казаться, что я ему попросту надоел своими вопросами, однако идти в звенящей, гнетущей тишине было невыносимо. Единственной отдушиной становились те короткие моменты, когда Рёта давал своей шинки возможность идти самой. Цуки тоже была немногословна и скромна, но в ней чувствовалось больше участия, даже сочувствия к моей беде. Однажды, сидя у костра в трёх днях пути от цели, она сама попросила побольше рассказать о Минами и её спасении с арены. Кстати, о том, что Такамаса — мой сын, я не говорил никому. Порой язык чесался, но я держал себя в руках. Вокруг детей Богов ходило множество легенд, многие считали, что те могут даже больше своих бессмертных родителей, и я не желал, чтобы на Такамасу смотрели как на средство получить перевес в войне. С империей я и так рассчитаюсь сполна. Но мой сын пусть будет в безопасности. Однако я не скрывал, что привязан не только к девушке, но и к ребёнку. И, вспоминая о них, чувствовал невероятное тепло, согревающее меня пока ещё холодными вечерами. Представлял, как впервые увижу Мину после разлуки, как обниму её. Немного боялся, что сын меня не узнает, ведь мы расстались, когда он был совсем крохой! Но утешался, что всё ему объясню: что бросил их не по своей воле, что как мог старался прийти на выручку. Цуки, кстати, тоже поделилась со мной историей. Рассказала, что когда-то у неё была подруга, Мизуки — она тоже была шинки Рёты, которой он очень дорожил. Однако в сражении четыре года назад Бог сёгунов сильно ранил хозяина девушек. Мизуки тогда не выжила, потому что приняла на себя вражеский удар, спасая жизнь своему Богу. Говоря это, Цуки почти плакала: я видел, как блеск огня отражается в её глазах, тогда как сам Рёта во время рассказала даже с места не сдвинулся. Был тих, как, впрочем, и всегда. Наверное, внутри у него могли бушевать горе или злость, но он этого не показывал. Возможно, так ему было проще? Поэтому более я не старался завести с ним беседу. Настойчиво шёл вперед, предвкушая, что совсем скоро получу обещанного шинки и смогу отправиться на выручку своей семье. Однако вместе с приятным ожиданием и надеждой в сердце клокотала тревога. Что, если у нас не получится и сёгуны не клюнут на новость об ущелье? Или если тот главарь, чью печать мы подделывали, более не занимает этот пост? Или вообще… погиб. Вот это будет потеха! Прямо письмо с того света. Тогда армия, которую мы желаем разбить, сразу же раскусит наш план о засаде и сумеет устроить свою. Было очень много «если». Очень много риска и просветов. Но отступать тоже глупо. Поэтому, окольными путями добравшись до подземного поселения врага, приступили к осуществлению задуманного. Поддельное распоряжение, которое следовало подложить в лагерь, было изготовлено ювелирно. Печать, бумага, даже манера складывания листа — всё совпадало с тем оригиналом, что я когда-то украл. В нём кратко и сухо приказывалось командиру подземного гарнизона выслать мобильный отряд для перехвата каравана новобранцев императора, следующего через северное ущелье. Указывались примерная численность новобранцев, сроки и главное — требование срочности, дабы не упустить лёгкую добычу и не дать новобранцам императора соединиться с основными силами у Зендайцу. Оставалось лишь положить письмо в правильное место, но с помощью Цуки всё оказалось проще, чем я представлял. Она чувствовала приближение Богов или шинки, давала команды, когда лучше действовать, и с учётом подготовки, выжидания и проверки обстановки операция заняла у нас всего три дня. Да и после всё пошло как по маслу. Будто какая-то неведомая сила благоволила нам. Как Такэтори и предсказывал, враги не так глупы, чтобы оставить свой лагерь, бросив все силы на неведомое им ущелье. Поэтому уже к вечеру мы увидели небольшой отряд сёгуната, двинувшийся в северном направлении: шесть человек, лёгких на подъём и без тяжёлого снаряжения. Сердце ёкнуло: рыба клюнула на живца. Мы следили за ними до самой цели: ущелья, где Такэтори на самом деле оставил три сотни молодых, необстрелянных рекрутов с самым заурядным оружием. Конечно, их туда отправили не воевать, а быть наживкой. Увидев их, разведчики сёгунов тут же отправились в обратный путь, доложить об увиденном военачальникам, а мы кинулись в назначенное Такэтори место, дабы подать сигнал к началу операции и поменять новобранцев на сильных воинов. План «Ложная слабина» переставал быть чертежом. Он становился реальностью, и от этого волнение осязаемой липкой влагой выступало на ладонях. А после наступил тот самый день. Когда довольно внушительные военные силы сёгуната, заранее уверенные в своей победе, зашли в ущелье. Когда первые стрелы посыпались с высоты. Когда началась не битва, а бойня. Как и предсказывал Такэтори, сёгуны не паниковали, не кидались врассыпную в надежде выбраться из западни поодиночке. Сгрудившись и прикрывшись щитами, они разделились: часть армии старалась прорваться ко входу в ущелье, а часть — протиснуться дальше, чтобы выйти с другой стороны. Ущелье сужалось, давка становилась всё страшнее, и в этой свалке не оставалось чётких рядов врага — лишь клубящаяся масса тел, клинков и криков, приглушённых каменными стенами. Наши стрелки продолжали атаковать сверху, но стрелы не могли пробить металл, а это значило, что в бой должна вступить пехота. По приказу Такэтори, который вёл нас сегодня, я пустился в сражение вместе с остальными, полный уверенности перебить столько врагов, сколько сумею, не дав при этом в обиду себя. Но в этой каше из пыли, пота и крови уследить за всем оказалось невозможно. Удар пришёлся откуда-то сбоку, по касательной. Такое ощущение, что целились вовсе не в меня, однако я стал невольным щитом для воина императора: худого, но высокого парнишки, который, кажется, плохо ориентировался в пространстве из-за давки и шума. Обернувшись, я тут же нацелился на врага, от которого теперь кровоточило ниже рёбер, и уже занёс над ним меч, но был остановлен другим мужчиной. Этот самурай тоже был молод, однако силы в нём оказалось поболее соратника. Я заметил его с самого начала боя: он дрался, точно зверь, был безжалостным, в какой-то мере диким, однако на его лице не было злобы. Лишь странная покорность и отстранённость. Словно тело действовало отдельно от него и слушалось не хозяина, а командира, который прятался где-то далеко, в своём шатре. Вокруг нас кипел бой, но здесь, в этом крошечном пространстве, время будто замедлилось. Наши взгляды встретились, а клинки замерли. На мгновение в голову пришла шальная мысль: он просто марионетка. Он служит неправильным людям, но ведь и этот самурай чей-то сын, тоже был когда-то невинным ребёнком. Он пошёл против императора, против собственной страны, но ведь им что-то двигало? Были свои мотивы? Может, он тоже кого-то защищает, за что-то сражается? Как я, только по другую сторону баррикад? Однако я всё равно вновь поднял опущенный ранее клинок. Более нельзя было ждать, нужно драться! Передо мной был враг. Враг, который уже ранил меня совсем недавно. Враг, который сейчас стоял между мной и жизнью, что ждала меня за пределами этого ада — с Минами и Такамасой. И я пошёл в атаку. С полной уверенностью, что убью его, но в последний момент что-то щёлкнуло. И, уведя лезвие в сторону, я лишь ранил бойца: упав, он закричал от боли, пытаясь зажать кровоточащую на груди рану, однако не опускал клинка, всё ещё надеясь нанести ранение сопернику. Мне. — Харука! — крикнул кто-то из толпы сёгунов: пробираясь сквозь наших солдат, к раненому самураю подбежал напарник. Он не видел меня и от этого не пытался защититься. Если бы захотел, я мог бы добить и неизвестного мне Харуку, и его друга, но не стал. Отвернувшись, двинулся в другую сторону, продолжая воевать, но в какой-то миг почувствовал на себе грозный взгляд Такэтори. Он видел. Видел мою слабость и теперь был недоволен. Это привезло меня в чувство. Хватит пытаться быть милостивым! Я должен сражаться, только… Прижав ладонь к ране, я отступил на шаг, прислонившись спиной к шершавой скале. Боль от пореза на боку всё ещё была острой, но терпимой. Гораздо страшнее другое — эта вспышка сомнения. Эта опасная, предательская мысль о том, что по ту сторону клинка тоже могут быть люди. Наверное, Минами бы меня похвалила. И была рада этой светлой стороне, что из меня рвётся, но слишком много стоит на кону. И, подняв клинок, невзирая на боль, я вновь принялся убивать. Стараясь не смотреть в глаза врагов: как они меркнут, стоит жизни покинуть тело. Не думать о том, что делаю. Не слушать крики. Я воображал лишь одно: узкую тропу, что вела на юг сквозь этот кошмар. К моей семье. И я готов был проложить её через всех, кто встанет у меня на пути, как бы ни было мерзко от собственных поступков. Я был готов на всё, чтобы вновь увидеть тех, кого любил.***
Середина мая, 1227 год
Казалось, победный пир никогда не кончится. Мы отмечали и победу на полях, и удачную операцию в ущелье, и новый приток солдат с северо-востока — среди них было много сильных и умелых ребят, которые в будущем смогут стать доблестными воинами. Однако на десятый после возвращения день я решил, что моё терпение закончилось. Я дал Такэтори достаточно времени — пора ему исполнить обещание. И, без предупреждения и приглашения нагрянув в его расположение, постучал в приоткрытую дверь. — Зайдите, — услышал я непривычно добродушный голос Такэтори, однако стоило ему меня увидеть, как маломальская доброта в его взгляде сменилась недовольством. — Чего тебе, солдат? — Я хотел бы переговорить по одному очень важному вопросу, — начал я, делая шаг вперёд и закрывая за собой дверь: гомон улицы тут же сменился на удушающую тишину, словно я пришёл не за наградой, а на казнь. — Какому? — командир будто не понимал, о чём пойдёт разговор, хотя я точно знал: он не глуп и осознаёт, раз я исполнил уговор — приду за обещанным. — Я собираюсь отправиться в путь, — начал я издалека, где-то в глубине надеясь, что мне не нужно будет продолжать и выпрашивать то, что, получается, и так должно достаться мне по праву, — в южном направлении. В сторону главного лагеря сёгунов. — И что, я должен похвалить тебя? — Такэтори приподнял бровь. — Я к самоубийцам отношусь резко негативно, если что. Да уж, видеть, как этот Бог косит под дурачка, было тем ещё зрелищем. Обычно он, наоборот, все силы прикладывал, чтобы к нему относились серьёзно и уважали. А здесь вздумал поиграть? — А я умирать не собираюсь. У меня на жизнь ещё огромные планы, — стоило больших усилий не выдавать свою злость, не нервничать и не думать о худшем. — Но, чтобы эту самую жизнь начать, мне нужны люди, которых необходимо вытащить из поселения сёгунов на юге. Поэтому я и пришёл. Я выполнил то, о чём мы договаривались. Теперь ваша очередь. По спине пробежали мурашки, а после липкий пот тут же заставил ткань кимоно прилипнуть к коже. Я осознавал, что в моей просьбе нет наглости, нет неуважения. Однако всё равно побаивался этого Бога. Про него разные слухи ходили, и, хоть я не верил каждому из них, мысль о том, что он может убить лишь потому, что ты попался под горячую руку — мало радовала. В комнате повисла всё та же звенящая тишина, которую я частенько слышал в обществе Такэтори. Порой казалось, он заставлял замирать не только подданных, но и порывы ветра, звуки, что могли доноситься с улицы, пламя свечей, что при ином раскладе бы весело потрескивало, медленно пожирая фитиль. — Очередь? — после одного этого слова и странной ухмылки на лице командира я уже понял: этот разговор простым не будет. Но всё же надеялся на его честность и разумность. — Именно, — сглотнув, я убрал руки за спину, при этом выпрямившись и оставшись стоять в какой-то неестественной для себя позе, будто меня кто-то тянул назад за плечи. — Я бы… хотел, чтобы вы дали мне обещанного шинки, способного помочь исполнить задуманное, сведения о том лагере и провожатого. — Вот как ты думаешь? И снова эта тягостная тишина. Такэтори бы после войны, да и театр! Так держать драматические паузы нужно уметь. — Ты наивный, Ято, — после всё же произнёс он, медленно поднявшись из-за стола. — Думаешь, исполнение одного задания делает тебя героем, достойным даров? Ты выполнил долг. Не более. Он будто куда-то засобирался, словно разговор окончен, но я не намеревался сдаваться. — Долг? — сдерживаясь от крика негодования и сжав кулаки за спиной, я ощутил, как ногти впились в ладони. — Я был шпионом, рискуя жизнью. Я разработал план, который принёс вам победу. Я сражался в ущелье, хотя мог остаться в стороне! Это не просто долг. Это больше, чем от меня требовалось. — Требовалось? — Такэтори фыркнул, обходя стол, отчего его тень стала удлиняться, странно подрагивая в свете немногочисленных свечей. — Ты сделал ровно столько, сколько должен был сделать солдат. И даже меньше. Остановившись в двух шагах от меня, он так странно улыбался… — Думаешь, я не видел? Там, в ущелье. Ты пощадил врага… Ты пощадил сёгуна! — Но… я… Я его ранил, — выдохнул я, понимая, насколько слабо это звучит. Всё же моя оплошность, этот странный порыв доброты мне аукнулся. И почему я вдруг решил пощадить того самурая? Что на меня нашло?! — Правда? — Такэтори рассмеялся, но смех его был сухим и злым. — А если он выживет? Что тогда? Отвернувшись, командир посмотрел на огромную пергаментную карту, висевшую над его столом: на ней тёмной краской были выведены все земли Японии с пометками о самых крупных городах, портах, рынках и торговых путях. При взгляде на этот рисунок, казалось — наша страна крохотная и ничего не стоит пройти её вдоль и поперёк, но я знал, как обманчиво это чувство. — Каждый миг, который он проживёт благодаря твоей милости — это миг, украденный у кого-то из наших, Ято. Ты знаешь, что происходит, когда вражеский солдат выживает? — судя по всему, Такэтори скривил губы, хоть я и не видел со спины. — Он лечится. Он возвращается в строй. И убивает! Убивает наших мальчишек, которые только взяли в руки меч. Убивает крестьян, которые кормят империю. Пощадив одного, ты подписал смертный приговор десяткам. А может, и сотням. Или это так? Пустяк? У меня зазвенело в ушах. Не то чтобы я не знал этого или не понимал. Скорее просто не задумывался. Я считал, что сделал доброе дело, что-то, что заставит Минами мною гордиться. А в итоге… всё разрушил. Все мои поступки на протяжении года, все подвиги, которые я воспевал у себя же в голове — всё это стало никчёмным и ненужным. — Я… я не думал… — Вот именно! Не думал! — повернувшись, Такэтори вскинул руку, резким жестом прервав меня. — На войне нет места сантиментам. Каждая твоя слабость оплачивается кровью твоих же людей. И ты ещё приходишь ко мне, требуя награды? Требуя орудие, которое может попасть в руки врага, если твоя… человечность снова тебя подведёт? Какое-то время он опять разглядывал карту на стене, будто она могла дать ему ответы на какие-то вопросы. — Ты полезен, Ято. В тебе есть хитрость, упорство. Но ты непредсказуем, — если ранее этот Бог говорил медленно, растягивая слова, то теперь вновь вернул себе командирский тон. — Поэтому вот мой вердикт: я не нарушу обещание и помогу. Просто награда будет иной. Более соответствующей твоим… заслугам и просчётам. — Иной? — я стоял, не в силах пошевелиться. Гнев кипел где-то глубоко внутри, смешиваясь с леденящим стыдом. Я всё испортил! — Шинки ты не получишь, — Такэтори сказал то, чего я так боялся. — Но в твоём распоряжении две лошади: выносливые, уже объезженные. Одну под седло, другую под вьюк. Ещё провизия на месяц. И провожатый. Я замер, не веря своим ушам. Провожатый? Лошади? Это шутка? — Вы… вам кажется, это смешно? — переспросил я. — Один человек? Против лагеря, где, по вашим же словам, десятки Богов? — Я могу не дать и этого, Ято! Забыл, с кем говоришь? — повысив голос, командир показал зубы в похожем на звериный оскале. — Тебе покажут, где находится стан врага, а дальше ты сможешь увести своих женщину и ребёнка на лошадях. Если будешь умён — приедешь сюда, где они будут под защитой, однако нам придётся пересмотреть условия твоей службы. И многое обсудить. Я хотел крикнуть, что это неправильно. И дело даже не в том, кто что заслужил. Я потерял впустую столько месяцев! Я ждал, терпел лишь потому, что был уверен: идти на лагерь сёгунов без шинки — самоубийство, а теперь возвращаюсь к тому, с чего начал. Получается, я мог бы найти лошадей ещё позапрошлой осенью, как только проводил Юки до дворца. Я бы отправился в путь ещё тогда, по сути, находясь ровно в таком же положении, что и сейчас. Но с чудовищным опозданием. Минами и Такамаса были в том ужасном месте столько… Ждали напрасно! Что я имею сейчас, чего не имел тогда? Провожатого? Серьёзно? Что такого он может мне сказать, чего я не мог узнать самостоятельно за столь огромный срок? Два года! Я не видел семью почти два года! — Когда я могу выступать? — в моём голосе не было угрозы, не было обиды или мстительного оскала. Спорить бессмысленно. Я бы мог, конечно, попробовать загладить вину, подождать следующего крупного боя и проявить себя, но больше не желал откладывать спасение любимых. Хватит! Если мне суждено там погибнуть — так тому и быть. — Послезавтра, — приподняв бровь, Такэтори будто бы даже расстроился, что я не перечу, не кричу и не доказываю свою правоту. — А пока сообщи остальным командирам, что отправляешься по моему личному заданию, чтобы не возникло вопросов и тебя не записали в дезертиры. И ещё… Я уже собирался уйти и даже отвернулся, потянувшись к двери, но Такэтори меня остановил. — Если однажды я увижу тебя в рядах сёгунов, Ято, то твоя смерть не будет быстрой. Просто помни об этом, — ухмыльнувшись, он отвернулся, дав понять, что теперь разговор точно окончен. Мне же оставалось лишь отправиться в казарму к остальным солдатам и ждать, когда, наконец, я смогу отправиться в путь.***
Июнь, 1227 год
Месяц пути пролетел довольно быстро. Он был изматывающим, сложным морально и физически, но быстрым — это не могло не радовать. А ещё погода нам благоволила, хотя по приближении к южной части страны я заметил, что, похоже, совсем недавно в этой местности шли проливные дожди: реки вышли из берегов, толстые корки уже начавшей высыхать грязи покрывали дороги, а растения были такими буйно зелеными, что даже трава доходила мне до пояса. Это, кстати, стало нашим преимуществом. Мой провожатый, Асано, был смышлёным малым и отличным следопытом, но очень нервным. Его постоянно тянуло спрятаться при приближении повозок или подозрительных конвоев, и высокая густая растительность служила нам эдаким естественным прикрытием, позволяя не сидеть на месте, а двигаться дальше, не теряя драгоценное время. Конечно, лезть по зарослям, где то и дело натыкаешься на ветки, шипы и цепляющуюся за одежду лозу — не очень приятно, но это лучше, чем по полдня сидеть на месте, в ожидании благоприятного для продолжения пути момента. Асано, кстати, был более сговорчив, чем мой предыдущий напарник, Рёта. Это тоже немало скрашивало путь, потому что хоть о себе говорить Асано не любил, он многое поведал про сёгунов, их порядки и устои, про то, с чего началась война и каких успехов достигли за эти годы оба фланга. Я с ужасом узнал, что женщин, которых привозят в главный лагерь, делят на некие группы и каждая из них выполняет свои обязанности: работа в полях, готовка, строительство, уход за ранеными, уход за детьми, уборка и прочее. И большинство из них, помимо каждодневного труда, выполняли ещё одну роль… Принося в армию сёгунов всё новых и новых воинов, сызмальства воспитывающихся в ненависти к императору и всему, что с ним связано. Помню, после этой новости я будто потерял два дня. Не осознавал толком, как мы шли и где, о чем говорили, что ели. Старался не поддаваться самокопанию, хотя это оказалось сложной задачей. Я столько месяцев исполнял волю Такэтори, причём, как вышло, делал это почти напрасно, а Минами там, возможно… насиловали? Что, если сейчас у неё не один ребёнок? И это младенец, с которым не получится просто сорваться с места и отправиться в путь по лесам и болотам? Ведь, зная Мину, даже если малыш нежеланный и зачат не по любви — она его не оставит. Будет до последнего защищать. А если она беременна? Что, если я заберу Минами из лагеря, где ей могли бы оказать хоть какую-то помощь, и роды начнутся где-нибудь в пустоши, где нет чистой ткани, лекарств и воды? Ведь при рождении Такамасы Мина чуть не умерла. Произошло чудо! Но стоит ли надеяться на него ещё раз? Неведение почти убивало меня. И вера в то, что всё получится, с каждым рассказом Асано всё больше рассыпалась, опадая прахом. Я не испытывал к Минами неприязни и даже мысль, что её тело принимало другого мужчину, не остужала мою любовь. Однако я очень боялся. За её здоровье и жизнь в целом. За то, в кого её могли превратить в том лагере, как могли изменить. Растоптать. И сможет ли Мина через годы хотя бы попробовать забыть, через какой ужас ей пришлось пройти. Асано поведал также, что всех мальчиков в возрасте четырёх лет забирают у матерей и начинают выращивать как скот. Не особо заботясь о выживаемости, о травмах, об эмоциональном развитии. Просто воины, которые умеют лишь то, что им разрешили уметь. Которые делают лишь то, что велят командиры, игнорируя любые родственные связи. — Они не знают любви и пощады. Им плевать на матерей, братьев и сестёр, — так говорил Асано, хотя я не представлял, как это возможно. Одно дело, если бы детей забирали младенцами, но… В четыре года мальчик уже должен понимать, кто его семья! И от этого кровь стыла в жилах. Их не просто воспитывали и обучали. Детей там ломали, заставляя становиться кем-то другим. Успокаивало то, что Такамасе лишь три года. Он ещё мал… его не должны были забрать. Я продолжал идти. Думал. То накручивал себя, то успокаивал. Шагал вперёд, держа повод лошади, что везла провизию. Пока не увидел, наконец, на горизонте то, о чём предупреждал мой проводник: странную скалу, похожую на корону. По его словам, она располагалась как раз рядом с поселением сёгунов, а это значило, мы почти пришли. Однако Асано не повёл меня прямо, устремившись куда-то правее, в сторону лесов. Я было подумал, это такая тактика, чтобы нас не заметили, но позже выяснилось, этот провожатый намного полезнее, чем я рассчитывал. — Смотри, — указал он куда-то между деревьев. Смеркалось. И если на равнине ещё можно было разглядеть окрестности, в лесу заранее наступила почти непроглядная ночь: пушистые кроны не пропускали лучи заходящего солнца, и я не сразу сообразил, на что парнишка показывает. Однако, стоило приблизиться, я оказался на краю высокого обрыва, прямо перед потрёпанным временем, качающимся на ветру верёвочным мостом. Наверное, ранее им часто пользовались, ещё до укрепления фланга с восточной части лагеря. Но после он стал не нужен сёгунам, да так и остался, как запасной соединительный маршрут между двумя высокими скалами. Верёвки у моста были толстые, перевитые, но потертые от времени. Доски висели неровно, некоторые подгнили. А внизу ревела белая от пены горная река, шумно стекающая с далёких западных земель. — Лошадям здесь не пройти, — констатировал я, стараясь понять, не безопасно ли передвигаться пешком. За себя не переживал, но Асано был человеком и мог разбиться, если мост не выдержит. — Знаю, поэтому и привёл сюда, — проговорил паренёк, и я в какой-то момент понял всю гениальность его плана. — Вернуться назад по этому маршруту и перерезать верёвки? — уточнил я, замечая в полутьме удовлетворённый кивок напарника. — Если перебраться и обрушить мост — погоне придётся делать крюк в полдня, а то и больше, — поглаживая одну из порядком потрёпанных, с запутанной гривой лошадей, Асано говорил громче обычного: река была такой буйной, что поглощала в себе даже крики. — Я надеюсь, у тебя получится, Ято. Но дальше придётся идти без меня. Я ждал этого. Хоть и надеялся, что мой проводник сможет пусть не драться за мою семью, но подстраховать, помочь пробраться в лагерь незамеченным, вовремя подать знак при опасности. Но просить его помочь я не смел. Сам боялся, так как осознавал: этот мост ведёт меня чуть ли не на верную гибель. Так я Бог! А Асано — смертный, и у него тоже есть жена, которая ждёт любимого дома. Поэтому я просто кивнул. А после наблюдал, как парнишка сначала отвязал от своего седла мешок с припасами, а после протянул его мне. — Бери. У меня своего хватит до дома, — он улыбался и был счастливее обычного, отдавая повод вьючной лошади. Наверное, радовался, что скоро будет дома. — Кобылу оставь по эту сторону. Если… когда выберетесь — сможете на ней добраться до дворца, она вас выдержит. Только ты напои её сначала, неизвестно, сколько тебя не будет. — А ты, точно доберешься? — я кивнул, давая понять, что сделаю, как он сказал. — Конечно. Я в этих землях не впервой. Так что ты думай лучше о своей женщине, Ято, — взяв вторую лошадь за повод, он ещё недолго топтался рядом. — Уверен, ты сдюжишь! Не отступай от своего. — Не буду, — невесело улыбнувшись, я замолчал, не зная, что ещё сказать. А после наблюдал, как Асано скрылся в тени ближайших кустов, оставив меня наедине с лесом, хлюпким мостом и оглушающим рокотом воды, что теперь бил по ушам. Впервые с начала пути меня обуял страх будущего. — Ну вот ты и у цели, Ято, — проговорил я вслух, но почти не услышал собственного голоса — он потонул где-то между скалами. — Соберись и всё получится. Они тебя ждут! А после последовал совету Асано: привязал лошадь в гуще молодого сосняка, в центре небольшой полянки с сочной, напитанной влагой травой. На всякий случай напоил животное, спрятал под корнями еду и некоторые вещи, а на себе оставил только меч, нож, огниво, бурдюк с остатками воды и полмешка вяленого мяса. Мне хватит, а Минами и Такамасу я накормлю, как выберемся. Мне лучше быть налегке. Напоследок потрепав лошадь по гриве, я снова вернулся к мосту и остановился, трогая канаты. Кожаная оплётка местами протёрлась до волокон, но вроде бы держала крепко, хотя проверить это я мог лишь опытным путём. Конечно, иди речь лишь о том, чтобы перебраться на противоположную сторону, я бы смог преодолеть мост в несколько прыжков и оказаться на том берегу, но мне было важно прощупать его полностью, убедиться, что какая-то из досок не треснет под весом Мины, когда мы будем возвращаться. Поэтому пошёл вперёд. Медленно, держась за канаты по обе стороны от себя, иногда замирая от того, как мост качался в такт ветру и моим движениям. Наверное, Минами будет здесь очень страшно! Особенно на середине, где доски под ногами вибрировали от гула воды, а ветер бил вбок, словно желал скинуть с моста в реку. Но ничего, я ей помогу, а сына буду держать на руках. У нас получится! И вера в это стала сильнее, когда я перешёл на тот берег, убедившись в правильности идеи. Оставалось найти сам лагерь, но это оказалось не сильно-то сложно. В ночной тиши пусть отдалённо, но чётко слышалась его жизнь: голоса, какой-то скрежет и грохот, обрывистый смех. Даже не верилось, что я так близко! И где-то там моя Мина и сын. Скоро я их увижу. Только вот особо торопиться не следовало. Ночь была одновременно и врагом, и союзником. Мне ничего не стоило затаиться во тьме, но ведь и прихвостни сёгунов могли делать то же самое. Наверное, основная часть караульных стояла там, где на поселение может напасть армия или хотя бы отряд, однако и эту часть тоже наверняка охраняют. И верно! Стоило подкрасться поближе, как я разглядел среди деревьев движущиеся факелы дозорных. Честно сказать, они несильно старались остаться незамеченными и даже говорили в полный голос. Наверное, сюда давно не проникали чужаки, и солдаты окончательно расслабились, наслаждаясь прохладой после жгуче душного летнего дня. Однако я всё равно был осторожен: прятался за ветвями, кустами и в небольших оврагах, постоянно прислушивался, затаивался, если что-то казалось подозрительным, поэтому до самого лагеря добрался, когда уже начинало светать. Несмотря на раннее время, жизнь здесь уже проснулась и, я бы даже сказал, кипела. В основном пока что на улицах были женщины: и взрослые, и совсем юные, они все что-то делали и одеты были в одинаковые серые кимоно. Многие из них, и от этой картины всё внутри задрожало, были в положении, а две женщины, кажется, и вовсе готовы были разродиться со дня на день: придерживая большой живот, каждая из них медленно переставляла ноги по пыльной дороге, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться. Я почти сразу отвёл от них взгляд. Не мог… Мысль, что Минами могла оказаться на их месте, сжимала горло. Поэтому постарался думать о другом. Начал исполнять план в действие. А именно мне необходимо было узнать как можно больше, находясь в тени. Лагерь оказался обнесён частоколом, однако через него я прекрасно видел караульные башни, дома, воинов сёгуната и поселенцев. Я обязан был изучить как можно больше, прежде чем искать Мину, однако волей-неволей, но я искал её взглядом. Просто чтобы убедиться: она жива и здорова. Только пока не удавалось. Поселение сёгунов оказалось очень большим. Наверное, поначалу они ограничивались десятком хлипких домов на берегу озера, но с течением времени постройки заполонили местность. Здесь проглядывались и длинные бараки, в которых, наверное, жили мирные. И конюшни, откуда доносилось ржанье и запах навоза. Дальше, в центре, виднелось несколько более крепких, даже добротных построек — там, наверное, жили командиры и находилась кузница, хотя точнее разглядеть мне не удавалось. А у самого забора, вдоль северной стороны, располагались тренировочные арены для бойцов: висели мишени, стояли мешки с песком, были рассыпаны какие-то мелкие камешки и ошмётки древесины, а ещё валялось несколько поломанных тренировочных клинков из облегченной стали. Всё это я узнал до следующего заката. Однако Минами так и не увидел. Даже начал думать о плохом и не спал ночью, однако наутро постарался убедить сам себя: лагерь слишком большой и все его улочки издалека не разглядеть. А ещё есть множество строений, где женщины работают. Или мы… мы с Миной могли просто разминуться! Пока я бродил на западе, она могла пройти где-то восточнее. Это помогло, и, как только солнце взошло, я отправился на дозор с новыми силами и уверенностью, что всё получится. Запоминал распорядок относительно расположения солнца на небосводе: когда меняется охрана у ворот, когда женщин выводят с полей после рабочего дня, когда все расходятся по домам. А ещё запоминал, через сколько примерно свет костров за бумажными окнами тает, а вдоль забора, наоборот, разгорается. Наверное, с высоты, во тьме, лагерь смотрелся причудливо красиво: обнесённый ровной цепью огня, он напоминал яркое светящееся ожерелье, брошенное вокруг потухших на ночь строений. Разве что факелы патруля нарушали эту гармонию, и их тут было достаточно. Если днём по улицам в основном ходили женщины: что-то носили, чистили, мыли… То ночью везде были воины сёгуната. Причем не один, не два — десятки! Возможно, среди них бродили и Боги, а это значило, ночь не так безопасна, как я рассчитывал. Продумывая план побега, я верил, что тьма станет нашим союзником. Что у меня получится вывести Минами и Такамасу незамеченными далеко до восхода солнца, а когда их кинутся, мы окажемся уже очень далеко. Теперь же видел огромный изъян в своей стратегии. Пройти незамеченными мимо всех патрульных будет сложной задачей. Но прежде, чем всерьёз размышлять об этом, нужно найти Минами. Это была моя третья ночь у края лагеря, а я всё ещё её не встретил. Необходимо было действовать решительнее, и я дал себе установку, что если и завтра днём я не увижу её или Такамасу, то ночью постараюсь проникнуть за частокол и пройтись по баракам. Это грозило ужасной опасностью, но не мог же я торчать в этом лесу месяцы? Нужно было решиться, но для начала — выспаться. Мне нужны силы! И, доев остатки мяса и запив их водой, залез под какую-то пахнущую мхом и сыростью корягу, почти тут же провалившись в сон. Пока меня не разбудил гонг. Я даже удивился, что солнце уже так высоко. Кажется, если бы не этот резкий громкий звук — я пролежал бы тут до самого вечера, и теперь корил себя за слабость. Хорошо ещё, что меня не заметили: оказалось, что днём моё укрытие выглядит довольно жалко и, проходи кто-то мимо, увидеть меня не составило бы труда. Размяв руки, ноги и шею, я вновь медленно приблизился к частоколу. Вроде бы всё осталось по-прежнему: женщины, спешащие по каким-то делам, самураи, чванливо прохаживающиеся вдоль домов, маленькие дети, группой двигающиеся от озера в сторону одного из длинных бараков. Они напоминали утят, спешащих за мамой-уткой, только женщина, что шла впереди, вряд ли была им родственницей. Уж слишком много деток было, да и возраст, очертания лиц, одежда — всё разное. Я смотрел на малышей издалека, толком не приглядываясь, но одна из фигур притянула мой взор и не отпускала обратно. Этот мальчик был выше многих и в особенности тех детей, что шли рядышком. А ещё в его походке, в повороте головы — было что-то неуловимо знакомое. Моё. Её. Дыхание тут же перехватило. Я не ожидал этого. Не готовился. Думал только о Мине, а теперь и он был здесь. Мой сын! Я не видел Такамасу больше двух лет: как он рос, чему учился, как преодолевал трудности. Я не подставлял плечо, когда он падал, не утешал бессонными ночами, не помогал. Не слышал его голоса. А он не слышал моего. Пустота, появившаяся за время нашей разлуки, вдруг заполнилась одним его видом — и стало ещё больнее. Я виноват. Я должен был быть здесь. Захотелось плюнуть на всё, выбежать из укрытия и обнять своего ребёнка. Своего! Ребёнка! Закрыть от всего, уберечь, спрятать. Дать понять, что я рядом, что больше не брошу. И рассказать, как я скучал. О, небеса, как же я скучал по нему! Я всё больше вглядывался в каждую его черточку. В каждое движение. Это такое странное и уже забытое чувство: смотреть на кого-то и понимать, что это одновременно и часть тебя, но и кто-то другой, кто-то ещё лучше, чем ты сам. Стало легче. Такамаса жив и здоров. И он такой… сильный! Да, мне не показалось, он и правда выглядел крепким. И я так гордился! Он вытерпел все невзгоды, все лишения, что здесь наверняка были. Не сдался! И от этого хотелось и смеяться, и плакать. Пока, словно вторая буря, меня не накрыло ещё одно видение. Точнее, я так сначала подумал: что это мне видится, что я принимаю желаемое за действительное и… я просто думал о Минами, о нашем сыне, и вот она, прямо передо мной. Но нет. Это была она! Шла, можно сказать, мне навстречу, думала о чём-то, а у меня в груди точно огонь бушевал. Какая же она красивая! Совсем не изменилась, разве что подстриженные когда-то волосы теперь стали длиннее и светлее, словно выгорели на солнце. А ещё Мина была худая, немного осунувшаяся и сильно хромала, однако всё равно выглядела лучше, чем большинство местных женщин. И уже второй за сегодня раз я еле справился с желанием перемахнуть через забор из кольев и показаться любимой. Прямо сейчас! Но, конечно, не стал. Затаил дыхание и с благоговением смотрел, как Минами проходит в сотне шагов от меня, отделённая стеной из заострённых брёвен. Даже почудилось, что я уловил аромат её волос, её кожи… Как же я соскучился. В лагере кричали дети, ржали лошади, звенел молот кузнеца. А в моём укрытии стояла оглушительная тишина. В этот миг будто моя жизнь менялась. Или разделялась на до и после. Моя семья была здесь — я в этом убедился. И теперь был лишь один вопрос: хватит ли у меня смелости, выносливости, силы и находчивости вытащить их на волю. Разжав онемевшие пальцы, я продолжал смотреть на Минами, которая теперь отдалялась, держа путь к западной части поселения. И пока не представлял, как именно вытащу её и Такамасу из этого муравейника. Не знал, сколько Богов и самураев встанут между нами, сколько раз придётся ошибиться и сколько раз — подняться. Одно лишь оставалось очевидным — у меня больше не было времени думать. Где-то там, за частоколом, Мина просто делала свою работу, а мой сын шёл в толпе чужих детей. Они не знали, что я здесь. Не знали, что, пока их не было рядом, в моём сердце разрасталась зыбучая пустота. И не представляли, как мне страшно теперь ошибиться и совершить глупость. Ведь нельзя повернуть назад, нельзя будет упросить жизнь дать ещё попытку. Она одна! Глубоко вздохнув, я поднял взгляд к небу. Ну что же, кажется, сегодняшняя ночь станет решающей. Нужно понять, как показаться Минами и как объяснить свой план. А после бежать без оглядки. Снова бежать… Двигаясь вдоль забора, я добрался до низкого домика, в стенах которого скрылась моя любимая. Страх не исчезал. Он будто шёл рядом, как верный спутник, и, кажется, уже не собирался меня покидать. Что ж, пусть. Лишь бы в конце пути рядом со мной шла моя семья. Лишь бы у меня получилось вытащить их отсюда. _______________________________ От автора. Здравствуйте, дорогие читатели! Ну вот, как и обещала, я постаралась написать эту главу максимально быстро. Она тоже вышла сложной для меня, но интересной. Пришлось многое изучить, особенно ландшафт Японии и вообще различия местности этой страны, и я теперь в этом умная-преумная (нет). Ладно) Я шучу) Очень немногие из вас в прошлой главе заподозрили в Такэтори что-то не то, многим он симпатизировал. Ну что же, поделитесь, вы в нём разочаровались? Вообще как думаете, он верно поступил, что не дал Ято обещанного или всё же этот Бог, скорее, изначально не собирался сдерживать слово и просто нашёл удобный повод? Кстати, про Юки будет дальше, в следующих главах. Я про него не забыла, он ещё о себе напомнит, так что, кому мальчонка приглянулся, наберитесь терпения. А мы подошли, пожалуй, к одной из самых долгожданных глав. Да, косвенно Ято и Мина уже увидели друг друга, однако в 25 главе они встретятся по-настоящему (ну что, мои маленькие пошлячки, вы уже предчувствуете, что будет?)))) Только тссс, это наш секрет! Спасибо, что прочитали главу! Я рада стараться и радовать вас новыми строками. Буду счастлива, если оставите отзыв или хотя бы тыкнете на «жду продолжения». Встретимся теперь, наверное, уже весной. Хорошего вам настроения, не болейте и будьте умничками :) Ваша Хикари.
