Связанные небом

pov: Ято

      Приближался вечер, а я так и не решился пробраться за забор и показаться Минами. Вместе с ней в том доме, который будто ступенями уходил под землю, она была не одна. Я чётко видел ещё одну женщину, которая бродила туда-сюда, таская какие-то ящики и тряпки, но, возможно, там был кто-то ещё.       Кстати, я совершенно точно понял, что Минами стала лекарем. Из разговоров. Из-за раненых и каких-то доходяг, которые с трудом спускались в то помещение. Из-за того, что она несколько раз проходила мимо меня с какими-то травами в руках — и каждый раз при виде неё снова замирало сердце.       Я невероятно ею гордился. Нана, конечно, учила Мину каким-то основам и азам, но тех знаний ей едва хватило бы, чтобы стать хотя бы подмастерьем. А тут — лекарь! Видимо, эти два года она училась и не просто выжила, но и помогала выжить другим.       В этом вся Мина! Где-то она невероятно слабая и беспомощная, но когда дело доходит до спасения жизней — она сделает всё, что в её силах.       Я видел, с каким уважением на неё смотрели почти все женщины лагеря: как здоровались, как что-то спрашивали, как показывали заживающие раны на локтях и пальцах, чтобы удостовериться, что всё в порядке. И Минами каждой уделяла время. Никого не прогоняла, хотя я видел, как она торопится.       Одна лишь жительница поселения смотрела на Мину волком — та, что тоже постоянно заходила в подземный дом. Кажется, она тоже была лекарем, однако я не заметил в ней этой… покорности профессии. Конечно, я сидел в засаде не так много, чтобы сделать осознанные выводы, но эта девушка показалась мне высокомерной, грубой и в какой-то мере даже злой. Возможно, раньше она тоже была милой и доброй, но теперь явно огрубела. Что ж, неудивительно. — Минами, погоди, — я задумался, засмотревшись на одного из солдат вдалеке, когда услышал знакомое имя.       Осторожно, чтобы ненароком не хрустнуть веткой или не звякнуть клинком, я подобрался ближе. Обзор нарушал довольно густой и колючий кустарник, росший здесь вдоль забора. Впрочем, я всё слышал и видел очертания фигур. — Что-то случилось? Снова нужна моя помощь? — Минами хотела пойти куда-то в другое место, но покорно двинулась в сторону мужчины. Он уверенной походкой тоже двинулся к ней. — Выглядишь… здоровым. — Да, я как раз об этом, — тихо буркнул он, взлохматив волосы. — Хотел сказать спасибо, что не дала истечь кровью.       Мне было ужасно любопытно. Но выгляни я из-за кустов — мог ненароком выдать себя, а так имел возможность разглядывать силуэты и улавливать движения. Впрочем, мне и этого хватило, чтобы паренёк показался странно знакомым. — Это… моя обязанность, — Минами словно хотела уйти. Я прямо ощущал, как ей неуютно, но пока не понимал почему.       Неужели она стеснялась своих заслуг? — Знаю, но… ты же понимаешь, ле́карство — дело такое, — парень, который, судя по форме, служил сёгунам, остановил её, коснувшись плеча. — Можно просто сказать, мол, не получилось, сделала всё, что могла. И никто бы не заподозрил неладного. — Это непохоже на меня, — вновь повернувшись к собеседнику, Мина теперь уже наверняка испытывала неудобство. — Если я могу кого-то спасти, то буду делать это. Я же — не вы.       Эта фраза прозвучала странно. Даже как-то дерзко для моей Мины. Захотелось чуть выглянуть, чтобы наверняка убедиться, что это она, но я тут же прогнал свои сомнения. Это точно она! Просто… изменилась. — Поэтому и отблагодарил, — мужчина, кажется, уже не был таким радостным. — Ты спасла меня, хоть и ненавидишь. — Кто тебе сказал? — в голосе Мины таяла уверенность, а меня этот разговор всё больше настораживал. — Я тебя не ненавижу. — Да ладно, — он тихо фыркнул. — Ты ведь ненавидишь самураев за то, что они сделали с… тобой и твоей семьёй. Разве нет?       У меня дёрнулось в груди. Слишком уж уверенно он это сказал, словно проверял. — А тебя послали, чтобы это выяснить? — голос Мины стал жёстче, однако я без труда расслышал в нём и тревогу. — Как бы то ни было, ты совершенно невиновен в том, что в один из дней моя жизнь пошла под откос. Так что…       А эта фраза заставила меня сжать зубы. Я почему-то совсем забыл о том, что рассказывал Асано. И, увидев Минами — здоровую, уверенную и такую красивую, — словно запамятовал, где она сейчас и как сюда попала.       Но её слова будто вернули некую трезвость рассудка. И ещё раз напомнили, какая сложная миссия меня ждёт. — Странное мышление, — парень усмехнулся. — Какая разница, кто поднял клинок, если все мы — братья. Ты же испугаешься волка, которого встретила, хотя именно он тебя не кусал? — Послушай, — Минами попыталась уйти, я даже услышал, как хрустнул под её ногой сухой камешек. — Я очень рада, что ты… поправился, но давай закончим… — Ладно, я не для этого пришёл, — перебил её самурай и зачем-то уставился себе под ноги.       Его голос всё больше казался знакомым, и даже его силуэт, манера движений… Я словно видел его раньше, но среди дружков Керо его точно не было. А других солдат из лагеря я вроде бы не встречал. — А чтобы поблагодарить, я помню, — не отступала моя любимая, — и принимаю это. Была рада помочь, и… не подставляйся больше. — И не за этим. Вернее, не только. Мина…       А теперь я едва заметно дёрнулся. Так звал Минами только я. Только мне она это позволяла. И этот парень… Он сейчас будто вытащил то, что ему не принадлежало, и примерил на себя. — Нет! — любимая почти вскрикнула, и я понял, что она тоже это услышала. Услышала и не смогла стерпеть. — Я догадываюсь, о чем ты хочешь сказать, и, поверь, мечтаю ошибаться, но… Я в последнее время дико невезучая.       Она говорила быстро, сбиваясь, как человек, который пытается остановить лавину, пока та ещё не сорвалась. Я ждал, что паренёк отступит. Засмеётся. Скажет, что ей всё показалось. Но он молчал. И, хоть и был далеко, я прямо чувствовал, как накаляется между ними что-то незримое. Опасное. — Я не хочу тебя обижать. Ты… неплохой, я думаю. Но мой ответ: «Нет». Твёрдое нет, — мне показалось, Мина попыталась найти глазами подмогу или, может, причину уйти. — И не называй меня так, пожалуйста. Моё имя — Минами. Для всех и каждого, кроме моего мужа. — Твоего мёртвого мужа, — прошипел самурай, сделав явный акцент на втором слове. — Тебе не кажется это глупым?       Я уже не на шутку злился. Но вместе с тем слово «муж», прозвучавшее из уст любимой, невероятно грело. Даже как будто расслабляло. Я готов был закрыть глаза и повспоминать, как прекрасно, когда она это говорит. И говорит в мой адрес!       Мина не забыла! И, хоть я ужасно этого боялся: так сильно, что старался даже не думать о таком исходе, — теперь как гора с плеч. Она меня помнит. Или хотя бы не забыла, что есть на земле кто-то, кому она чрезвычайно, неизмеримо дорога. — Не кажется, — почти прорычав, Мина держала оборону, точно львица. И, наверное, совсем не вовремя, но я безумно её захотел. Прямо в этот миг!       За долгие месяцы разлуки я совсем не думал о близости с кем-то. Даже на женщин не смотрел в таком смысле. Точно забыл, каково это, когда тело желает кого-то.       А теперь словно очнулся. — Правда? — голос стал слишком мягким, слащавым, но жутко фальшивым. — Ладно… Минами. Я могу поверить в то, что ты была верной женой. Ты и мать замечательная, я не устану это повторять, — он усмехнулся, подходя ещё ближе. — Но. Твой муж. Мёртв. Я же предлагаю тебе защиту. В будущем, Минами! Потому что только оно важно.       В какой-то миг я потерялся. Бдительность, настороженность, отточенные войной рефлексы и выработанные годами инстинкты словно уснули. Я поднялся. Встал во весь рост, совершенно не думая о том, что меня могут увидеть, что я всё испорчу. Просто… забыл.       И всё потому, что этот мужчина… Он не поблагодарить Минами желал. Он предлагал ей… себя? И делал это так нагло, совершенно не стесняясь, не боясь осуждения в её взгляде.       И теперь, когда я видел происходящее чётко и ясно, без мешающих взору веток и листьев, наконец осознал, откуда я его знаю. Это тот самурай! Тот, которого я пощадил в ущелье! Тот, из-за которого на меня так обозлился Такэтори, лишив обещанного шинки.       Кажется… Харука?       Получается, после ранения его доставили в лагерь и Минами… именно она его вылечила! Она зашивала рану, нанесённую моим клинком! А теперь этот гад ещё пытается тянуть к моей женщине свои мерзкие руки? — Это неважно, — голос Мины теперь дрожал, но она по-прежнему старалась держать дистанцию даже тоном. — И этот разговор совершенно бесполезен. — Уверена? — он дотронулся до её лица, и я уловил едва слышный шорох ткани, когда Мина дёрнулась. — Ты считаешь себя защищённой, под опекой закона, но уверена ли ты, что правила не изменятся? Или что тебя продолжат ценить через год, пять или десять лет? Как тогда ты запоёшь, если тебя поставят наравне с женщинами, которых мы называем мусором? — Тебя это не касается! — а вот теперь голос Минами сорвался. — Если такова моя судьба — значит, я подчинюсь. Но никогда и ни за что не предам тех, кого люблю!       Медленно и без резких движений опустившись на колени, вновь спрятавшись и ощущая себя последним трусом, я всё равно ловил каждое слово, каждый вздох Минами и этого ублюдка, что теперь пугал её.       Я сжал кулаки так, что костяшки заныли. Хотелось перелезть через эту чёртову стену и встать рядом. Просто встать! Самурай явно пользовался тем, что перед ним робкая и слабая девушка, но что, если я встану между ними? Да, на поле боя он показал себя хорошим воином, но я победил его там — могу победить снова. — А как же сын! — Харука ощутимо повысил голос. — Если после отбора Такамаса выдержит первое испытание — я смогу ему помочь. Я буду его защищать! Все годы, пока он будет учиться — я буду рядом. Я буду ему отцом!       От этого в глазах вообще будто потемнело. Отцом? Моему сыну? И что за отбор? О чём он вообще?       Пришлось буквально заставить себя сделать несколько глубоких вдохов. Я уже так много раз справлялся с желанием выйти и показаться Минами — справлюсь и сейчас.       Справлюсь, а потом, если встречу этого Харуку — глотку ему перережу! Или перегрызу, если будет надо! — Он у него есть! — процедила Мина. — Ты никогда не станешь для моего сына кем-то родным. Слышишь? Он любит своего папу. И никто другой ему не нужен. — Опять ошибаешься… — мужчина засмеялся. — Когда Такамасе исполнится четыре и он попадёт в общину будущих бойцов — его семьёй станет сёгунат, — будто читая из чужой книги, продолжал Харука. — И про тебя, а уж тем более про отца, которого он видел в младенчестве… Такамаса и думать забудет. Но если станешь моей. Если я заберу тебя — постараюсь сделать всё, чтобы ты видела сына хоть иногда. Это… щедрое предложение.       Всё внутри напряглось. И я совершенно ясно вспомнил сейчас слова Такэтори. Что мы в ответе за смерть тех, кто поляжет от руки нами же спасённых. Да, Минами была жива, но я был виновен в том, что этот ублюдок сейчас стоит рядом и угрожает, высмеивает, давит… Что он открывает в её сторону свой смердящий пакостями рот и делает вид, точно Мина и Такамаса — уже его собственность. — Убирайся, — произнесла Минами тихо. Но так, что даже меня передёрнуло. — Я не позволю тебе командовать мной. — Глупая, — в голосе Харуки не было злости, только презрение. — Когда-нибудь ты приползёшь ко мне с просьбой о помощи, но я не стану прогибаться. В лагере полно женщин, мечтающих больше не ходить по рукам и жить лишь с одним мужчиной. А ты продолжай… Плачь по своему дохлому мужу, который уже разложился настолько, что даже червям есть нечего. И помни, что будет через год, Мина…ми. Помни и почаще обнимай Такамасу. А то ведь… всё хорошее когда-нибудь заканчивается.       С этими словами он развернулся и пошёл прочь, даже не оглянувшись. Будто Минами более не достойна его внимания или… какой-то ему одной известной милости.       И я дёрнулся следом. Вновь забыв про осторожность, отчего сухая ветка под ладонью треснула пополам с громким хрустом.       В висках стучало одно: догнать. Вонзить клинок между лопаток, повернуть к себе лицом и смотреть, как он захлёбывается собственной кровью.       Пальцы уже лежали на рукояти. Мне хватило бы и нескольких шагов! Я даже представил, куда именно вонзится лезвие и как я буду прокручивать его, чтобы причинить этому выскочке максимальную боль.       Но словно невидимая стена остановила меня от ужасно необдуманного поступка. Это был голос Минами. И в ушах зазвенело от слов, которые она произнесла. — Ято, мне так тебя не хватает.       Она сказала это еле слышно, осев на землю и теперь сжимая свои колени, будто это могло дать ей хотя бы крошечное, пусть даже мнимое ощущение защиты. — Я не справляюсь одна, ты мне нужен. Очень-очень нужен! Я больше не могу…       Она плакала. Да и я закрыл глаза, потому что от этого стало физически больно. Словно кто-то вогнал мне осколок под рёбра. Хотелось ответить. Любое слово, хоть шёпотом. Хоть знаком! Дать ей понять, что я здесь!       «Минами! Я рядом!» — кричало моё сердце, но слишком тихо, чтобы она могла понять. — Я так тебя люблю, Ято, — и снова шепот.       И вот, внутри уже окончательно рухнуло желание осторожничать. Я больше не мог. Смотреть на неё такую, терпеть, перебарывать потребность обнять. Я даже взялся за колья, чтобы в ловком и точном прыжке перемахнуть частокол, как из того самого почти врытого в землю домика показалась голова женщины — той, второй, что тоже была лекарем. — Ты чего расселась? Упала, что ли? — произнесла она грозно, отчего Мина тут же подскочила. — Нет, я… Я сейчас, извини, — вытерев слёзы, будто ни в чём не бывало, она кинулась в другую сторону — туда, куда держала путь изначально. А я медленно провожал её взглядом, надеясь, что она больше не пересечется с Харукой или кем-то другим, кто захочет её обидеть.       Не представляя, как моя милая, скромная и такая добрая Минами выжила среди столь ужасных людей.       Ожидая. Ещё раз окидывая взглядом караул, башни, дорожку к лекарской. Проговаривая план, который уже был приготовлен.

***

      Когда солнце начало скрываться за линией земли, а небо окрасилось в золотисто-оранжевые оттенки, я заметил у домика лекарей какое-то движение. Подъехала повозка, почти доверху набитая большими и маленькими мешками, каким-то тряпьём, бочками с водой и оружием. Мне это показалось подозрительным, поэтому я придвинулся так близко, насколько позволял забор и кусты, по-прежнему служившие мне прикрытием.       Спустя немного времени из домика вышли две фигуры: женщина и Минами. Обе они держали в руках ещё какие-то вещи, и у меня даже сердце кольнуло. Они уезжают?! Нет… нет, это же всё меняет! Придётся продумывать план снова и…       Конечно, освободить Мину из повозки, управляемой всего двумя стражниками — раз плюнуть, но что по поводу Такамасы? Сначала освободить его, а после кинуться за повозкой? Но ведь я не представляю, куда она будет держать путь. А если наоборот, сначала вызволить Минами, то неизвестно, как это отразится на сыне. Если в лагере прознают о происходящем — Такамасу могут запереть или даже убить.       Однако долго думать над этим не пришлось. Запрыгнув на свободный краешек повозки, женщина лекарь, которую, видимо, звали Кику, начала прощаться с Минами, давая ей какие-то наставления. Кажется, уезжала она надолго, за какими-то травами, которые не раздобыть в этих землях. А значит, Мина должна остаться в доме одна, хотя, возможно, там всё же был кто-то, не известный мне, кто ни разу не выходил наружу.       Только ждать больше нельзя. Пришло время рискнуть. Я уже слишком долго топтался за забором. Нужно было действовать. И как только повозка оказалась далеко, а поблизости не было никого из солдат и поселенцев, перепрыгнул частокол, впервые оказавшись непосредственно на территории лагеря.       По спине пробежала волна мурашек. Я очень рисковал и прямо кожей ощущал, в какой я опасности. Здесь были Боги. Здесь был Керо. Но помимо страха внутри расцветало и другое чувство: скоро я обниму Минами и сына! Совсем скоро они узнают, что я вернулся!       Толком не помню, а дышал ли я, пока двигался к уходящим куда-то под землю ступеням. Было страшно, что меня могут окликнуть, что раздастся гонг, извещающий, что на территорию поселения проник чужой. Впрочем, всё удалось. Беспрепятственно и, надеюсь, абсолютно незамеченным я тоже начал спускаться под землю.       Здесь было так же душно, как и снаружи. Лето выдалось жарким, так ещё и испарявшаяся после дождей вода делала воздух каким-то тяжелым.       Я спускался медленно, бесшумно, стараясь разглядеть, кто находится внутри. Готовый в мгновение развернуться и бежать, если, помимо Минами, в доме есть кто-то ещё.       С каждым шагом я всё сильнее волновался и переживал. Да, она помнила меня и моё имя, но что, если Мина больше не будет видеть меня, как и остальные люди? Что, если наша связь, наша ниточка настолько истончилась за эти годы, что прочной более стать ей не суждено?       Было даже глупое желание вернуться наверх, вдохнуть поглубже и набраться ещё чуток решимости, прежде чем показаться ей. Но я спускался. Ступень за ступенькой. Пока ноги не коснулись утоптанного земляного пола, устланного тонким слоем соломы, а взгляд не упёрся в тонкую, раздувающуюся ветерком тряпицу, закрывавшую от меня то, что происходило внутри.       Я замер. Прислушался.       Ни голосов, ни шагов. Только где-то капало — то ли вода, то ли отвар в котелке булькал. И ещё — какие-то шорохи, будто кто-то что-то перебирал или копошился.       Я медленно потянулся к тряпице. И, сдвинув её ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь, увидел её. Минами была там. Одна. Стояла у стола спиной ко мне и возилась с какими-то травами.       Я опешил. И, отодвинув ткань сильнее, теперь не решался пройти внутрь. Смотрел на любимую. Изучал. Вспоминал.       Она всё ещё была невероятно красива! Волосы собраны в небрежный узел, из которого выбилась пара непослушных прядей. Талия, плечи и бёдра стали худее, чем я помнил, но всё равно вызывали во мне восторг. Только вот было видно, как Минами тяжело. Как она устала.       И тут меня пробрало, да так, что я на секунду перестал чувствовать пальцы. И воздух, что заходил в лёгкие, будто не давал насыщения. Даже потряхивать начало.       Я заставлял себя сказать первое слово. Окликнуть её. Дать понять, что я рядом. Я же прокручивал в голове нашу встречу сотню раз! И в деталях обдумывал, как это будет происходить, как Минами будет рада. А теперь только и смог, что сделать ещё шаг или два, а дальше — остановился, точно каменный. Ни на что не решаясь, замер.       Наверное, я бы ещё долго собирался с силами, уговаривал себя, обнадеживал. Однако каким-то образом Минами, кажется, поняла, что не одна. Вдруг застыла. Вот так. Просто остановилась на месте, с поднятой рукой, тянущейся на верхние полки. Будто услышала что-то. А после медленно опустила руку и начала поворачиваться.       Я успел лишь подумать: «Только не кричи! Только узнай меня, пожалуйста!», как наши взгляды встретились.       Она побледнела. Глаза распахнулись, словно от испуга. И губы задрожали: Мина явно хотела что-то сказать, но не смогла. Только хватала ртом воздух.       А у меня сердце ушло вниз. Прямо провалилось. И тут же с силой ударило обратно, да так, что даже больно стало.       Она качнулась, точно больше не могла стоять, и схватилась за стол. А я, увидев это, даже сжался. Вроде и хотел кинуться вперёд, чтобы, в случае чего, поймать её, но ещё не был уверен, что Мина готова к моим касаниям.       Поэтому пока только медленно приближался, шаг за шагом. И думал лишь об одном: только бы не сделать хуже. Только бы не испугать.       Поднял руку. Я так хотел коснуться её, что уже не было сил терпеть. Вот она. Такая повзрослевшая, но всё равно моя. Моя!       Минами смотрела на меня так, будто я сейчас исчезну. Будто это не я — а её усталость решила над ней пошутить.       Я остановился на расстоянии вытянутой руки. Хотел сказать: «Я пришёл. Прости, что так долго. Прости, что ты здесь из-за меня». Но по-прежнему не произнёс ни звука.       Она часто дышала. И руки у Мины дрожали — я видел это даже в полумраке, хотя чего уж там… У самого пальцы не слушались и ноги казались чужими: словно ещё чуть-чуть и они подогнутся.       Однако, преодолевая волнение, которого, казалось, ни разу за столько лет не испытывал, я окончательно к ней приблизился и… коснулся.       И в этот момент в голове точно что-то щёлкнуло или… треснуло. Всё, что держало меня эти годы: злость, страх, ответственность — ушло на второй план. Сейчас была лишь она и только она. И её щека: тёплая, нежная. — Ято?.. — её голос сразу сорвался.       А я лишь коротко кивнул, как идиот, потому что казалось, если открою рот — либо заору, либо разревусь, как девчонка. Хотя, может, это не так и постыдно, но пока не место и не время давать волю эмоциям. — Ты… погиб, — продолжала она, смотря на меня блестящими от слёз глазами. С недоверием и бесконечной горечью. С любовью, которая сейчас причиняла ей боль. — Ты погиб и переродился. Ты сейчас ребёнок и… где-то далеко. Ты меня даже не помнишь! — Нет, — лишь бросил я, уже собираясь рассказать, что именно произошло там, в лесу, когда Керо чуть не прикончил меня, но Минами резко отпрянула. — Ты врешь, — забыв, что позади неё препятствие, Минами резко влетела в стену, но будто и не заметила этого, зажмурившись. — Это всё усталость. Я говорила с тобой на улице, я представляла тебя, я вспоминала. И теперь я… уснула. Или… умерла. Я не знаю, но это не можешь быть ты!       Она почти кричала.       А у меня внутри всё сжалось, да так, что я на миг подумал: сейчас она упадёт. Или просто… сломается. — Минами, тише, — выдохнул я, сам не узнавая свой голос. — Пожалуйста. Тише.       Она мотнула головой, как ребёнок, который не хочет слышать правду, потому что она слишком страшная. — Нет… — повторяла она, прижимая ладони к лицу. — Нет. Нет, не надо. Не надо так со мной… — Минами, это я, — сердце теперь билось где-то в горле, отчего каждое слово давалось с трудом. — Посмотри на меня. Хорошо? Просто… посмотри. Я вернулся. Я живой. — Не могу, — закачав головой, она продолжала закрывать лицо. — Если сделаю это — ты исчезнешь. А я… Мне будет больно потом, но я хочу ещё хотя бы немного послушать твой голос, Ято. — Просто открой глаза, — настаивал я, держа пальцы у её запястий, но не решаясь взяться за них. — Это я, родная. Знаю, меня долго не было, прости за это. Но я… я старался. И очень скучал. Я продолжал любить тебя, Мина!..       Всё же пришлось ухватиться за её руки, надеясь, что не причиню боль. И медленно разводя их в стороны, я ощущал себя каким-то подонком, хотя ничего плохо не делал. — Открой глаза, ну же. Минами! Ну пожалуйста, сделай, как я прошу.       Руки у неё были тонкие, тёплые. И пахли чем-то приятным: цветами и… мятой. — Открой… — повторил я тише. — Я тут. И не уйду, пока ты не посмотришь.       И она подчинилась. Ей было страшно, но она сделала это. И, несколько раз сильно дрогнув, её веки приподнялись, а из-под полуопущенных ресниц показались мои такие любимые аметистовые глаза. — Видишь? — я всё ещё держал её руки. — Не исчез. — Ято? — снова повторила она, только более осознанно. — Это… ты, — выдавила она уже спокойнее, однако в её голосе были и страх, и любовь, и боль. — Я, — улыбнувшись и вновь коснувшись её лица, я ощутил облегчение. — Может, обнимешь меня? Я… я так по тебе соскучился!       Только не успел договорить. Она кинулась ко мне в объятия раньше, чем последний отзвук фразы сорвался с моих губ. И прижалась так крепко! Почти вцепилась в меня, вновь начиная плакать. — Здравствуй, — поглаживая её по голове, шептал я, убаюкивая Минами, точно ребёнка. — Мне самому не верится, честно. Но я здесь и я рядом. И никуда не уйду. — Ято. Ято, — только и повторяла она, снова повышая голос. Хватаясь за меня так крепко, будто я единственное, что держало её над пропастью. — Тише, — прошептал я, гладя её по волосам. — Тише… Мина, нас могут услышать. — Мне плевать, — выдохнула она мне в грудь, и голос опять сорвался. — Мне уже всё равно… Ято, это ты… ты…       Она захлёбывалась словами. Жалась ко мне, сжимала в кулачках моё потрёпанное и жутко грязное кимоно. То гладила меня, то чуть отстранялась, касаясь моих скул, подбородка, губ. Словно проверяла, что я на самом деле здесь. Что не соврал. — Я помню, — спустя время прошептала она, как будто я задал немой вопрос. — Помню… — Я знаю. Спасибо тебе за это, — голос предательски захрипел. — Я тоже помню и никогда о вас не забывал. И любил.       Она вдруг отстранилась и резко вытерла слёзы, будто ей стало стыдно. Только вот из её глаз тут же потекли новые. Минами будто всё ещё не до конца верила. — Можно спрошу в последний раз? Это правда ты? — делая глубокие вдохи, она смотрела на меня и почти не моргала.       Неужели боялась, что, стоит опустить веки, я могу в миг пропасть? — Правда я, — проведя пальцами по её шее, я даже глаза прикрыл. Настолько это было приятно! Касаться её, ощущать этот ни с чем не сравнимый аромат её волос. Понимать, что она рядом. Слышать её дыхание. — Я рядом, и я безумно люблю тебя, Минами.       А дальше… Наш первый, спустя долгие годы разлуки, поцелуй.       Если бы меня попросили описать, каково это: целовать женщину, которую так долго искал, по которой скучал, без мыслей о которой не проходило ни дня — я бы не смог. Потому что в такие моменты слова кажутся грубыми и слишком прямыми для того, что на самом деле происходит.       Это не просто касание губ. Это тепло. Нежность. Чуть влажная мягкость, от которой у меня мгновенно сжалось горло, потому что слишком много смысла оказалось в одном простом движении.       Руки сами обнимали Мину, двигались вдоль её спины и бёдер, обхватывали талию, гладили шею, касались лица. И через каждое движение я старался передать свои чувства к ней, каждым жестом давал понять, что я больше не оставлю Минами, что я на самом деле не мираж — я здесь. Я рядом. И с каждым мигом она всё больше расслаблялась, доверялась мне. Словно таяла в моих объятиях.       Я целовал её не торопясь, точно боялся спугнуть это ощущение… невероятного восторга. Все заботы будто стали не важны. Я больше не думал о плане побега, об опасностях, которые могут и будут нас поджидать, о том, как будем добираться и примет ли Такэтори меня и моих родных.       Сейчас остались лишь я и она. Хотелось наверстать эти упущенные годы. Вернуться к каждому дню, когда я мог целовать её так же. Обнимать. Ощущать.       Я чувствовал, как дрожат мои пальцы, как сбивается дыхание. В груди становилось тесно, словно там было слишком много воздуха и слишком мало места для счастья, которое вдруг вернулось.       Губы Минами были такими же мягкими, как я помнил, такими же тёплыми. Но вместе с тем было в них и что-то другое, новое. Горечь усталости? Терпкость страха? Или просто вкус времени, которое мы провели порознь?       Я не знал, но хотел узнать. Хотел, чтобы тайны, невольно появившиеся между нами, исчезли. Поэтому углубил поцелуй, и она ответила. Без страха или тени сомнения. Просто отдалась этому моменту, как тогда, давно, когда мы впервые стали друг для друга чем-то большим, чем просто знакомые.       В груди разрасталось что-то горячее, почти болезненное. Мои пальцы, не прекращая, двигались по её спине, по тонкой ткани кимоно, под которой угадывалось такое знакомое, но теперь будто заново открываемое тело. Минами и вправду похудела: я чувствовал каждый позвонок, каждую линию, и от этого внутри всё сжималось — сколько же ей пришлось пережить без меня?       Я хотел спросить. Хотел узнать, кто обижал и посмел ли кто-то прикасаться к ней против воли. Кто заставлял её бояться? Этот Харука? А были другие?       Я чувствовал, как где-то в глубине закипает та самая темнота, с которой я так долго боролся. Но Минами была здесь. Она не боялась меня. Она льнула ко мне, открывалась, доверяла. И это было важнее.       Я целовал её — уже не нежно, а жадно. Так, будто пытался выпить всю ту боль, что скопилась в ней за два бесконечно долгих года. Словно мог вобрать в себя каждый миг, когда ей было страшно, одиноко или горько.       Она отвечала тем же. Зарывалась пальцами в мои волосы, постанывала в открытые губы, продолжала повторять моё имя и целовала, целовала, целовала… — Минами, — выдохнул я, и это сейчас казалось единственным имевшим значение словом. — Я люблю тебя. Очень сильно! — Я тоже люблю тебя, — она следила за движением моих губ, пока я говорил, точно хотела убедиться, что я на самом деле произношу эти слова. — Очень люблю, Ято! Невероятно сильно!       Я снова поцеловал её. Только теперь в шею, а после ниже и ниже. Вдыхая запах её кожи, отчасти забытый, но в то же время и болезненно знакомый.       Мои руки потянули ткань с её плеча, и, когда оно открылось — бледное, с выступающей ключицей, — я прильнул губами к этому месту, чувствуя, как любимая вздрагивает. — Ято… — снова выдохнула Минами, запрокидывая голову.       Этот звук… Небеса, как же я скучал по этому звуку! По тому, как моё имя срывается с её губ. По тому, как она дрожит под моими руками. По тому, как её тело отзывается на каждое моё касание.       Я хотел её всю. Каждую частичку. Каждую родинку, каждую новую морщинку у глаз! Я хотел запомнить её заново. Исцеловать каждую отметину, что оставило на ней это проклятое место. Но с желанием пришёл страх. Что, если она боится? Что, если её здесь… Что, если кто-то насильно прикасался к ней? И сейчас, в самый важный миг, она вспомнит это и отшатнётся?       Я замер. — Можно? — выдохнул я хрипло, едва слышно. — Мина, скажи… Мне… можно?..       Наверное, прозвучало глупо. Мы оба тяжело дышали, немного вспотели и теперь старались хоть чуточку успокоиться, дабы иметь возможность связно говорить.       Всё внутри меня кричало о продолжении, но я старался уловить хоть тень её сомнения. Мне бы хватило даже этого. И я бы остановился.       Но вместо ответа она потянула вниз моё кимоно, оголяя плечи, нежно целуя их, лаская. И я выдохнул: с облегчением и благодарностью, с животным голодом, который больше нельзя было сдерживать.       Мы падали куда-то вниз, теряя одежду, теряя чувство времени, теряя всё, кроме друг друга. Я целовал её живот, бёдра, колени — каждое место, до которого мог дотянуться. Она выгибалась под моими губами, тихо постанывая, и эти звуки были лучшей музыкой, которую я слышал за последние два года.       А когда я наконец вошёл в неё — медленно, почти благоговейно, она лишь сильнее прижалась ко мне. Обхватила ногами, впуская глубже и застонала мне в губы, совсем не показывая страха или боли. Она была счастлива, а я… кажется, для описания той многократной эйфории, что я испытывал, ещё не придумали слово. — Мне так хорошо с тобой, — шептал я, чуть приподнимая её под поясницу, заставляя прижаться ко мне животом и грудью. — Родная… — И мне с тобой, — вжимаясь в меня, Минами всеми силами старалась не стонать и уж тем более не кричать от удовольствия. — До сих пор до конца не верю. — А я вот осознаю, — говорить было тяжело, но мне хотелось это произнести. — Потому что ни с кем, кроме тебя, мне не может быть так хорошо. Даже во сне. Даже… в болезненном бреду. Поэтому сейчас я точно знаю, что ты рядом. — Ого, — она улыбнулась, а после запрокинула голову, закатив глаза.       Это «ого» прозвучало так по-детски, так искренне, что я не сдержал улыбки. Даже сквозь пелену накатывающего желания, даже чувствуя, как с каждым движением внутри завязывается тугой, горячий узел, я не мог не улыбаться. Потому что это была моя Мина. Моя. Со мной.       Я ускорился, уже не контролируя себя. Чувствовал, как её пальцы впиваются мне в спину, как она подаётся навстречу, как извивается и закусывает губу, сдерживая крик. — Смотри на меня, — сам от себя не ожидая, озвучил я то, чего бы мне сейчас так хотелось. И она послушалась. Распахнула глаза, и в увеличенных почти до черноты зрачках я увидел своё отражение.       Это стало последней каплей.       Мне хотелось, чтобы Мина тоже дошла до пика удовольствия, но я так долго терпел, так долго искал, так долго сдерживался, что это перерастало в настоящую физическую боль. Я чувствовал, как внутри всё сжимается, как по позвоночнику пробегают молнии, как горят мышцы и кровь чуть ли не кипит в венах. Но когда Минами вдруг выгнулась и вскрикнула в ладонь, которой зажимала рот, когда её тело содрогнулось в долгой, сладкой судороге — я понял, что мы получили удовольствие одновременно. Стали одним целым. Одним дыханием. Одним сердцем, что колотилось где-то в груди, разнося по венам горячую, пьянящую истому.       А потом — пустота. Лёгкость. И приятная усталость, от которой кружится голова.       Я рухнул рядом, тяжело дыша, и первое, что сделал — притянул Мину к себе. Прижал так крепко, будто боялся, что она испарится, растворится в воздухе, оставив меня одного. — Нам нельзя так просто тут лежать. Кто-нибудь может зайти в любой момент, — всё ещё тяжело дыша, прошептала она, покосившись на входную арку и тряпицу, что продолжала развеваться на ветру. — Мы и так безумно рисковали. О чём я только думала? — Обо мне? — чуть нахально бросил я, чмокнув её в нос. — Ладно, ладно. Ты права. Давай немного отойдём и я всё тебе расскажу. Идёт? Только сначала я очень хочу обнять Такамасу! — Ох… — по её взгляду было видно, что она о чем-то забыла. — Я же должна его забрать! Слушай… — она начала торопливо одеваться. — Ты должен оставаться здесь, а я схожу за ним, ладно? Зайди в ту комнату, дальше. Там спит Кику, но она уехала и её не будет очень долго. А больше туда никто не заходит. — А ты будешь в безопасности? — спросил я, тоже натягивая кимоно и только теперь понимая, какой неприятный от него исходит запах: смесь дорожной пыли, пота и животного мускуса от лошади, что всю дорогу шла рядом. — Ято, — Минами усмехнулась. — Я жила здесь без тебя очень долго и, как видишь, жива и здорова. Не волнуйся. Я скоро вернусь. — Буду ждать, — кивнув, я вновь невольно начал сравнивать ту Минами, которую знал ранее, и ту, что стояла сейчас передо мной.       Они отличались. Мина стала намного сильнее духом, и это чувствовалось. Даже появилась какая-то дерзость, и мне это нравилось. Может, позже я и буду скучать по той маленькой, хрупкой, наивной и очень ранимой девочке, какой она была ранее, но пока я был счастлив, что Минами может за себя постоять. Ей нужно будет это качество и для побега, и чтобы добраться до императорского дворца, и позже, чтобы жить там и трудиться. — Ты только не исчезай, ладно? — бросила она напоследок вроде и в шутку, но в то же время с какой-то грустью. — Не волнуйся, — зайдя в ту комнатку, о которой говорила Мина, я старался искренне улыбаться. — Я буду здесь. Ступай.       Стоило ей подняться наверх, я тут же без зазрения совести рухнул на футон, что был расположен в самом углу. Как же хорошо! После стольких дней дороги и ночёвки в каких-то ямах и в корнях деревьев, ощутить что-то мягкое под позвоночником было невероятно приятно.       Очень хотелось закрыть глаза и поспать. Хоть немного. Я так устал! Но не мог себе позволить. Лежал и прислушивался к каждому шороху, переживая, чтобы никто не зашёл и не увидел меня.       В то же время вспоминая нашу недавно случившуюся страсть. Как Минами дышала. Как стонала. Как льнула ко мне. Размышляя, хочу ли я знать, был ли у неё другой мужчина за эти два года. По согласию или по принуждению. Что даст мне это знание?       Решив, наконец, что если она будет готова рассказать об этом — я выслушаю и поддержу. Дам понять, что всё понимаю и не стану относиться хуже. Но спрашивать напрямую не буду. Если это случилось с Миной, наверняка воспоминания о тех событиях причиняют ей боль. А я не хочу, чтобы она плакала.       Пусть прошлое остаётся прошлым. У нас есть настоящее. У нас есть будущее. И этого достаточно.

***

pov: Минами

— Чем вы сегодня занимались? — начала я издалека, держа сына за руку.       Мы неспеша шли к лекарской, где нас ждал Ято — от осознания этого внутри меня всё замирало. И нужно было подготовить Такамасу к этой встрече. — Вязали узлы, — пожав плечами, сын совершенно не подозревал, что начала я этот разговор неспроста. — У меня всё получилось. — Умничка, — я чуть сильнее сжала его ладонь в знак поддержки. — А о чём говорили? Расскажешь? — Мам… ты же знаешь, — неловко начал он, посмотрев на меня снизу вверх. Старательно проговаривая каждый слог и от этого произнося слова медленнее, чем я. — Или забыла? — Совсем нет, — кивнув, я сглотнула, надеясь, что нас никто не слышит.       Дело в том, что детям запрещено рассказывать о том, что им говорят их наставники, чему их учат, как наказывают или, наоборот, поощряют. Так их готовят к будущему, к тем временам, когда в возрасте четырёх лет каждого мальчика заберут на полноценное обучение в воины сёгуната.       Но, разумеется, дети есть дети. Им хочется поделиться с мамами своими победами и неудачами, высказаться, зачастую поплакаться. Но делают они это тихонько, чтобы никто не видел и не слышал. Так и Такамаса: я была прекрасно осведомлена о каждом его дне, о том, кто с ним говорил, чему учили и к чему принуждали. Но делал он это исключительно наедине, опасаясь даже присутствия Садако и Нобу.       И сейчас Така давал понять, что обязательно обо всём расскажет, но позже. Когда мы будем одни.       Порой я не могла поверить, каким он уже стал взрослым. — Я просто хотела у тебя спросить. Вот ты… хранишь некоторые секреты, верно? — я подождала, чтобы сын смог усвоить фразу. — А могу ли я попросить тебя сохранить ещё один. Очень-очень важный секрет. Сохранить ото всех и даже от наставников. — Какой? — в Такамасе явно проснулось любопытство. — Ты же знаешь, я сделаю, если ты просишь. Я ведь тебя люблю, мама.       Это прозвучало так мило, что я прослезилась. — И я люблю тебя, родной. Спасибо, — сглотнув, я не представляла, как начать, хотя мы были уже довольно близко к лекарской и нужно было поторапливаться. — Дело в том, что сейчас ты кое с кем встретишься, — я ощутила, как вспотела моя рука, сжимающая ладонь Такамасы. — Ты, возможно, уже не помнишь этого человека, и в таком случае вам нужно будет познакомиться заново. — А кто это? То есть он видел меня когда-то? — Такамаса говорил так же тихо, как и я, прекрасно понимая, что наш разговор лучше не слышать посторонним. — Да, он тебя знает, — кивнув, я снова глубоко вздохнула. — Я обо всём расскажу чуть позже, но пока хочу, чтобы ты не боялся, ладно? Я буду рядом. — А зачем мне бояться? Я смелый, мама! Это я буду тебя защищать, если надо, — выпятив грудь, он стал даже будто бы чуточку выше, чем был. — Несомненно, родной, — отпустив его ладонь и положив руку ему на спину, я теперь чуть подталкивала сына вперёд, к ступеням. — Спускайся, я иду следом. — А мы сегодня будем ночевать тут? — спросил он, обернувшись на полпути вниз. — Я хотел поиграть с Нобу перед сном. — Мы решим это чуть позже, договорились? А пока проходи дальше и веди себя немного потише. Так нужно, — проговорила я, отодвигая вбок тряпицу, что закрывала лекарскую от внешней пыли, и проходя внутрь.       Здесь было заметно теплее. На улице, где солнце давно скрылось из вида, стало прохладнее, и ветерок так приятно холодил кожу. В лекарской же было по-прежнему душно, но мне так было даже уютнее. Зато днём, когда на улице невыносимая жара — здесь можно находиться, не обливаясь потом. — Тут никого нет, мама, — повертев головой из стороны в сторону, Такамаса теперь глядел на меня, явно не понимая, чего я от него жду.       А в это время за его спиной из тени медленно показался Ято. Он был ужасно испуган — это читалось во взгляде. Боялся показываться сыну, хотя я прямо чувствовала, как сильно он хочет его обнять.       Его руки дрожали — это было видно даже в полумраке. Ято смотрел на Такамасу так, будто перед ним было не просто дитя, а целый мир, который он боялся спугнуть одним неосторожным движением. — Такамаса… — наконец выдохнул он едва слышно, дрожа от волнения. — Здравствуй.       Сын резко обернулся. И замер, всматриваясь в лицо отца, которого наверняка уже давно забыл. Я видела, как в нём борются любопытство и настороженность, как он пытается понять, откуда этот человек знает его имя. И как пятится назад: сначала один шаг назад, потом второй. — Мама? — Така перевёл на меня взгляд, ища защиты или объяснения. — Я… Кто это? Мама?       Он дышал чаще обычного, и, чтобы как-то успокоить сына, я села рядом, обняв его за плечи. — Всё хорошо, — шепнула я, улыбнувшись. — Такамаса, это… — Вы мне снились, — перебив меня, сын, всё ещё не отрываясь, смотрел на Ято. — Вы держали меня на руках, и… там была вода. Речка!       Така смотрел на Ято, но словно видел его не здесь и сейчас, а в другом месте. — Вы купали меня. И мне было приятно. Солнце светило на меня и грело, и вода была тёплая, — продолжал он, почти не моргая. — Вы что-то говорили мне… Не помню что, но я помню ваши глаза. Такие же, как у меня.       Всматриваясь в Ято, он даже глаза прищурил. А после медленно втянул в себя воздух, будто мы стояли на его любимой цветочной полянке у забора. — Странно, что я помню этот запах, — продолжал он, чуть склонив голову и как-то по-взрослому щуря брови. — Когда мне снятся другие сны — я не помню, как что-то пахнет. Но ваш запах мне знаком.       Он сделал ещё один шаг. А потом ещё и ещё, оказавшись совсем рядом с Ято и теперь, кажется, совершенно не испытывая страха. — Ты тоже мне часто снился, — опустившись на одно колено, чтобы быть с сыном одного роста, Ято продолжал заметно нервничать. — Правда, сейчас ты намного взрослее. И стал ещё больше похож на… — Папа?       Это слово повисло в воздухе. Такое короткое и такое огромное одновременно. Ято замер. Я видела, как перестали дрожать его руки — они просто застыли, будто он боялся пошевелиться и разрушить это мгновение. — Здравствуй, сын, — губы Ято дрожали, а в глазах стояли слёзы. — Прости, что… меня не было рядом так долго. — Но ты умер, — сжав руки в кулачки, да так, что побелели пальцы, Такамаса наверняка хотел довериться мужчине, что был перед ним, но и не мог позволить себе потерять бдительность. — Мама так сказала. Что ты умер. — И у неё были все поводы так думать, — кивнув, Ято сглотнул и посмотрел наверх, чтобы не дать слезам потечь по щекам. — Она тоже очень удивилась. И никогда тебе не врала, ты должен это понять. — И вы… ты… правда мой отец? — спросил он, будто произнося вслух желание. — Мама? Это правда?       Он обернулся, и я кивнула. А Ято тем временем протянул руку и коснулся лица сына — осторожно, трепетно, лишь кончиками пальцев, словно дотронулся до величайшего сокровища.       И Такамаса не отстранился. Наоборот — прижался щекой к его ладони и замер. — Я знал, что ты придёшь, — удивив меня, прошептал Така, начав плакать. — И я скучал.       А после кинулся в объятия Ято, крепко обхватив его шею руками. — Я тоже скучал, сынок, — голос Ято дрожал, по щекам текли слёзы, но он даже не пытался их вытирать. — Я здесь, сынок. Прости, что так долго. Прости…       Такамаса прижимался к нему изо всех сил, вцепившись маленькими пальцами в его кимоно так сильно, будто боялся, что отец снова исчезнет. А Ято обнимал его в ответ — бережно, но крепко, словно пытался согреть своим теплом, защитить от всего мира. — Не уходи больше, — глухо прозвучало откуда-то из-под его плеча. — Пожалуйста. Я… я не хочу больше скучать и бояться.       Ято закрыл глаза. Я видела, как дрогнули его ресницы, как сжались челюсти — он пытался сдержать то, что рвалось наружу, но не мог. — Никогда, — выдохнул он, целуя сына в макушку. — Слышишь? Никогда больше не уйду. Я вас не оставлю. Ни тебя, ни маму.       Такамаса всхлипнул. Совсем по-детски, жалобно, как делал когда-то, ещё будучи крохой, когда мы впервые попали в этот лагерь и его насильно забирали у меня, заставляя проводить день с другими детьми. И от этого звука у меня самой разрывалось сердце.       Мне не хотелось мешать их воссоединению, в конце концов, я уже успела провести с Ято немного времени и насладиться им, пусть лишь на каплю. Но не сумела удержаться и, осев на колени рядом, обняла обоих. И ощутила, как пальцы Ято тут же легли на мою спину.       Так мы и сидели, втроём. И каждый наверняка до конца не верил в случившееся, не представлял, что будет дальше и что ждёт впереди. Но мы были счастливы в этот самый момент. Его никто бы не смог у нас отнять или забрать из памяти. Эти мгновения были лишь наши, и стало всё равно, что происходит на улицах лагеря.       Были лишь мы. Наша семья. Сокровище, которое не сравнится со всеми монетами мира. Сокровище, которое нам теперь предстояло сберечь. Чего бы нам это ни стоило. P.S. от автора:       Ну что, свершилось 😁 Ято наконец-то добрался до своих, а Минами — до мужа (я вам тут сейчас усиленно подмигиваю). Честно говоря, пока писала сцену с Харукой, так хотелось залепить этому наглецу чем-нибудь тяжёлым! А вы как к нему относитесь? Понимаете его мотивы или уже готовы составить Ято компанию в самосуде?       И отдельный вопрос про Такамасу. Я старалась показать его не просто ребёнком, а маленьким мужчиной, который уже многое понимает. Получилось? Жду ваших впечатлений в комментариях.       И да, вы наверняка понимаете: расслабляться рано. За забором лагеря осталось слишком много опасностей. Как думаете, удастся ли им сбежать? Или Ято придётся вступить в открытый бой прямо здесь?       Делитесь своими теориями и эмоциями в комментариях — мне правда важно знать, что вы чувствуете, читая эту историю! Кстати, 26 глава уже в разгаре, я пишу, стараюсь, чтобы вы поскорее узнали, что будет дальше. Обнимаю всех) До встречи!