Скоморошьи байки

— Тощой, ой, тощой-то какой, — осуждающе качая седой головой, приговаривала Онуфревна, старая нянька государя Ивана Васильевича, глядя на полюбовника царского, Фёдора Басманова. — И пошто ж Ивашка, срамник, тобою таким прельстился? Чай не пёс, чтоб на кости кидаться, чай великим князем рождён, царём всея Руси венчан! Чай и царица покойная, свет Анастасиюшка, дай Бог ей блаженной памяти, лебёдушке нашей белой, — чай царица-то Анастасиюшка тоща да костлява не была, смолоду как яблочко наливное! Нонешняя-то царица — да что с нонешней царицы, вот как есть её кровь нерусская, так чай к ней-то Ивашка и дорогу в терем уж позабыл… На тебя-то пошто полакомился? Что скажешь, бесстыдник? — Да оставь ты меня, ведьма старая, — пробормотал сквозь зубы Басманов, полулежавший на крытой богатой камчатной тканью скамье и с интересом разглядывавший сверкающие яркими красками и позолотой рисунки диковинных зверей и птиц в книге из царской либерии. — Государь! — он приподнял голову, резко взмахнув длинными тёмно-русыми кудрями, и взглянул на сидевшего у стола царя, склонившегося над исписанными бумагами и вовсе не обращавшего внимания ни на любимца, ни на старую Онуфревну. — Государь, слышишь ли ты, как нянька твоя, из ума вовсе выживши, меня да тебя самого смеет бесчестить?! — Да не слушай ты её, Федорушка, — не поднимая глаз от желтоватых листов, ласково и беспечно отозвался Иоанн. — Что со старухи взять? Всю жизнь мою она при мне да брате моём меньшем была, матушку мою ещё на коленях качала. Не гнать же её из дворца, коли стара стала да сварлива. — А и правду ты молвишь, Ивашко, — гордо промолвила Онуфревна и с неожиданною силою стукнула своею клюкой об пол. — Нянчила я ещё светлой памяти покойную великую княгиню Елену Васильевну, и матушка её, Анна Степановна, во всём-то моих советов слушалась, и Оленушка уж на что послушна да ласкова по малолетству была! А с тобой-то, Ивашко, и в детстве я лиха хлебнула, ой непокорен был, ой горе одно… А теперь-то и вовсе, да кого приголубил! Ты на него погляди токмо — кожа да кости собралися в гости! — Государь! — снова обиженно воскликнул Басманов. — Солнышко моё светлое, месяц мой ясный… — отложив книгу, он одним быстрым, плавным, текучим движением соскользнул с лежанки на колени, ухватился за подол негнущегося от золотого шитья царского одеяния, — нешто ты мне, псу своему верному, Федорушке разлюбезной, прикажешь срамословие эдакое от старухи вздорной терпеть? Иван Васильевич наконец поднял голову от бумаг, взглянул на Басманова и потрепал его по разметавшимся волосам. — А потерпи, Федюша, потерпи, — всё тем же ласковым голосом ответствовал он. — Тебе покорность, чай, на пользу только пойдёт… — Государь… — Дело говоришь, Ивашко, — вновь заговорила Онуфревна и дёрнула Басманова за ворот кафтана. — Да вставай ты, срамник, хорош ковёр коленями протирать, было бы что вымаливать! Вот лучше садись-ка обратно на лавочку да дай я тебя пирожками сдобными, пряничками сахарными покормлю… — Да сыт я, бабушка, — и впрямь с покорством да с вежеством молвил Басманов, устыдившись своего гнева на старуху настолько, что даже покраснел. Заботится вон, сластями кормить пытается, а он её при ней же перед государем только что хулил… — Сыт не сыт, а откушай! Говорю, тощой, будто нищий из кабака, срам один такого-то в покоях государевых держать! Уж коли Ивашка тебя приголубил, так я хоть откормлю малость, царице-то нонешней не в коня корм, да что с той царицы, всё едино нерусская, а ты-то, чай, не татарин, не черкес дикий, вот тебя-то я пряничками подкормлю, будешь как яблочко наливное, как Оленушка да Анастасиюшка, помнится, были… — Государь… — вновь жалобно позвал Фёдор, уже понимая, что и на сей раз последнее слово будет не за ним. Казнил царь по его наветам князей да бояр, вот только нянька Онуфревна самим царём верховодит, будто он всё ещё дитём малым у неё на коленях сидит. — Ты, Федя, нянюшку нашу слушайся, — вновь склонившись над бумагами, обронил царь. — Она стара, мудра, худого не присоветует. — То-то, Ивашко, — довольно подхватила Онуфревна и, отломив кусок пирога, поднесла его прямо к губам Фёдора. — А ты кушай, кушай. Рот-то открывай, чай умеешь. За государя нашего, многая ему лета… — Государь… — пирог в руке Онуфревны коснулся губ, Фёдору пришлось откусить и наспех прожевать. — Государь, нешто я тебе таким, как есть, немил?! Нешто хотелось бы, чтоб дороден был, как бояре иные, по покоям твоим будто куль с мукой перекатывался?! — Ты мне, Федюша, каким угодно люб… А Онуфревну слушайся, слушайся, коль кормит сытно, так и хорошо, добрая еда тебе только впрок пойдёт. Всё, Федька, молчи, не отвлекай меня от дел покамест. Нянюшка тебя кормит, так и ешь молча. «Не хочу как толстый пузатый боярин быть», — думал про себя Фёдор, послушно жуя сласти, что заботливо подсовывала ему Онуфревна. «Так и государю не больно-то прекословить станешь, а для государя старухино слово, вишь, закон. И она-то обо мне заботится, да только заботилась бы как-нибудь иначе…» Ну да ничего, подумал, не привыкши унывать, Басманов, принимаясь за очередной пряник. С саблею на дворе разомнусь, в чистом поле проедусь — сласти-то и разойдутся. А нянька пусть себе подкармливает, коли уж ей так хочется. Что со старухи вздорной да и заботливой взять? …А и сласти вкусны, не поспоришь.