Скоморошьи байки

— Великий государь! Великий государь! Допустите к государю, ироды! Я ему всё скажу… — Кто такова? — осведомился, по-молодецки спрыгивая с коня и кидая поводья стремянному, воротившийся с соколиной охоты Иоанн. Скользнул небрежно взором — сквозь заслон из обряженных в чёрные кафтаны опричников, не замечая ни сабель, ни плетей, к нему рвалась какая-то растрёпанная русая девка. — Да уж который день, царь-батюшка, под стенами околачивается, вопит… пред очи твои норовит явиться, милости просит… обида у неё, молвит, великая… — Допустить, — великодушно обронил Иван Васильевич — охота выдалась славная, и он пребывал ныне в добром расположении духа. — Пусть ведает народ православный: кто предо мною в измене не повинен, всех готов выслушать, буде то смерд последний! В чём у девки обида, сказывала уже? — Да будто бы кто из ближников твоих её снасильничал… Царь нахмурился. Случалось, конечно, и ему наносить обиду девицам, однако чаще же отцы и родичи последних сами денно и нощно только о том и помышляли, как бы хоть разок подложить очередную нетронутую красавицу под государя русского. Да и что дозволено государю — не всегда дозволено и ближникам его. — Выслушаю девку, — промолвил царь. — Мария! — он метнул взором в сторону также соскакивавшей со своего коня царицы Марии Темрюковны, коей по случаю охоты дозволил обрядиться так, как привыкла она в девичестве, — в басурманские шаровары. — Ступай и ты со всеми в зал. Дело-то женское, может, тебе легче будет девку понять. Мария Темрюковна подчинилась с великою охотою. До обиженной царскими ближниками девки ей дела не было, но слушать челобитную было всяко интереснее, нежели сидеть в женском тереме. — Говори, девица, — уже восседая на троне в окружении ближних людей, милостиво велел царь приведённой девке. — Кто тебя обидел? Ничего не бойся, выслушаю челобитную твою. Девка бухнулась лбом об ковёр, подняла голову и повела жадными и любопытными глазами по сторонам. Царь вновь сдвинул брови — девок, коим нанесли обиду, ему видеть доводилось, и нынешняя не походила на таковую никоим образом. Собою девка была довольно хороша — мясистая, по-крестьянски ширококостная, с загоревшим на солнце, но чистым и с правильными чертами лицом. Зубы белые, волосы густые, глаза блестят. Будь она сказочной красавицей, царь (с ранних лет неравнодушный к женским чарам) прислушался бы, пожалуй, к её жалобе охотнее, однако же готов был выслушать и сейчас. Иоанну искренне хотелось быть милостивым и справедливым. — Снасильничал меня один из ближников твоих, царь-батюшка… — девка взглянула в лицо царю и снова зашарила глазами по сторонам, словно выискивая своего обидчика. — Кто таков? — грозно вопросил царь, и его десница крепче сжала изукрашенный резной посох. — Назови, девица, обидчика своего! В лицо ли видала? Али ночью тёмной дело лихое случилось, али, может, мешок он тебе на голову накинул? Коли так, то не обессудь: никаким дознанием лиходея не выявить. — Видала… — неуверенно ответила девка, и её глаза снова забегали по залу. — Так назови. Не страшись, даже ежели здесь он стоит. И чего желаешь, коли распознаешь его? Казнить за тебя верных слуг своих я не буду, уж не обессудь. Могу велеть обидчику плату тебе уплатить богатую, такую, чтоб взяли замуж даже и не девицею… — Ой, государь, платы мне никакой не надобно, — девица вдруг разулыбалась. — А только как узнаю я своего обидчика, так вели ему, чтоб он меня постельницей взял да при себе держал. Не замуж, конечно, куда ж мне… за него замуж, но пусть постельницей, да не гонит! А то куда ж мне теперь, горемычной? Подале от царского трона среди опричников раздались смешки. Кто-то шепнул: — Видно, обидчик зело хорош оказался… Царь грянул посохом об пол, и наступила звенящая тишина. — Цыц там! Не бойся, девица, высматривай. Коли сего желаешь, это обидчику твоему и велю. Девка осматривала находящихся в зале так, словно не выискивала своего насильника, а выбирала, кто из пребывающих подле царя (все они были совершенно несхожи меж собою лицом и статью) ей более люб. Задержавшись на красивом лице стоявшего у Иоанна за левым плечом Федьки Басманова, её глаза радостно вспыхнули, но Федька, глянув на неё в ответ, скривился так, будто вступил расшитым сапогом в навозную кучу. Девка заморгала и отвела глаза: ясно было, что этого в насилии не обвинишь, он, поди, от девок сам шарахается. Её взгляд заскользил дальше. Алексей Басманов показался слишком стар и уже наполовину сед, князь Афанасий Вяземский довольно красив, но уж больно погружён в свои думы… Девка встретилась глазами с Малютой Скуратовым, осела на колени и закрыла руками лицо. Нет, её обидчиком он точно не был, но взор спокойных с виду ярко-голубых глаз показался ей зело страшен. Может, на попятную? Нет, решила, так скажет! — Нет его, что ли, здесь, девица? — вглядываясь в девку из-под нахмуренных бровей, вопросил царь. — Может, не из ближних он слуг моих? Каков из себя хоть был? — Да… — девка покраснела и опять забегала глазами по залу, — пёс смердящий… — Какой такой пёс?! — загремел Иоанн и снова стукнул посохом. — Ты моих опричников верных псами называть смеешь?! Да я тебя саму за такое казнить велю… Лицо у девки стало цвета варёной свёклы. — Да пёс-то… пёс-то простой! Из конуры пёс, царь-батюшка! — Да нешто, государь, у наших дворовых псов своих сук не хватает?! — не сдержавшись, возмутился Малюта. — Брешет девка, как есть лжу молвит! Дозволь, государь, мне её порасспрашивать… — Да погоди ты, Григорий Лукьяныч, со своими расспросами, тебе расспросить лишь бы… Может, от насилия у девки разум помутился? — Да от какого насилия, государь, — Федька Басманов, только что разглядывавший перстни на своих пальцах, наклонился к царю до непристойности близко. — Ты уж прости, месяц мой ясный, но признал я дуру-то эту наконец… Да и всякий её признает, кто по ближайшим деревням ездил! Она вечно за каждым опричником бегает да на сеновал затащить норовит, кто бы её насильничал, ежели каждый первый не знает, как отвязаться? Видно, в невестах засиделась, никто не берёт, так она и того… — А, — Иоанн с облегчением вздохнул, и его пальцы, судорожно стискивавшие древко посоха, слегка разжались. — Так она юродивая. Вот спасибо тебе, Федюша, не дал ты мне, окаянному, грех на душу взять, юродивую казни предать! — он с чувством осенил себя широким крестным знамением. — Вот только куда её теперь, болезную, девать? Не позволять же опричников моих верных по всей Руси срамить, лжу наводить! — Язык вырвать да и все дела, — снова присоветовал Малюта. — Погоди, Григорий Лукьяныч… В монастырь, может? А дальше уж игуменьи дело… — Царь-батюшка, — внезапно подала голос Мария Темрюковна. — А отдай ты дуру эту мне в шутихи! Уж я надумаю, что с нею делать, а лжу молвить у меня больше не станет… — А забирай, Мария, — добродушно промолвил Иоанн. — И впрямь: не мне, государю русскому, с дурой-девкой разбираться. То уж твоё, царицыно, дело. — Не насильничал меня никто, матушка, — ревела девка, пока Мария Темрюковна тащила её за руку по резным ступеням женского терема. — Я ж так просто… думала, кто постельницей возьмёт… я его оговорю, ему и придётся взять… — И впрямь заневестилась, — двери терема затворились, Темрюковна хищно усмехнулась и пальцами приподняла зарёванное лицо девки за подбородок. — Ну да ничего… Лицом ты мне вполне гожа, а что в женском тереме деется, о том государю ведать вовсе неинтересно. Ежели, конечно, из мужчин никто сюда не заберётся — ну так и не забирается. Девка поморгала ресницами. — О чём ты речь ведёшь, матушка-царица? Не разумею я тебя… — А чего тут разуметь, — Мария Темрюковна ухмыльнулась шире и небрежно потрепала девицу по щеке. — Заневестилась, значит? Ну да ничего, я это дело быстро поправлю. Царь-государь в последние годы ко мне сюда вовсе не наведывается, так нешто мне без него скучать? Не заскучаю, и мужчин мне для этого не надобно… А коли ты на опричников пялилась, — царица наклонилась к самому лицу девки, — так я тоже, бывает, в портках хожу. Чай и не различишь, а? А уж коли своеволиться станешь, так свету белого не взвидишь, пожалеешь, что Малюте на дознание не отдали. Девка всхлипнула и посмотрела на царицу заинтересованно — так, как прежде глядела на царских опричников. …Слёзы на её глазах уже почти просохли.