Скоморошьи байки

— И что же мне ведьма-знахарка подсунула… может, отраву какую… Открыв скляницу, Фёдор Басманов подозрительно принюхался к заполнявшему её белому веществу. Не первый уже год будучи в чине царского кравчего, он не без оснований полагал, что те яды, кои имеют особый запах, не хуже собаки учует, — и проданное ему знахаркой притирание отравой не пахло. Простые люди знахарку эту ведьмой полагают. Хотя сама она, знамо дело, крестится да уверяет, что не ведьма никакая и в церковь православную что ни день ходит, а просто в притираниях женских милостию Божией сведуща. Поскольку притирания женские, Фёдор бабе этой, вестимо, так и сказал — для жены, дескать, беру, желает она, чтоб кожа у неё стала мягше да лицо белее. А на самом-то деле брал для себя — царю-батюшке желая пуще понравиться. Варвара, жена его, нынче вечером в этой же горнице и сидела — свечи яркие затеплив, на пяльцах вышивала. Фёдор её и не думал стыдиться — чай, жена мужа венчанного не сдаст, что ему срам, то и ей. От холопей скорее дождёшься, что начнут языками чесать — хоть как их запугивай. Вздохнув и подавив желание осенить себя крестным знамением, Басманов запустил пальцы в скляницу и начал наносить расхваленное знахаркой притирание на лицо. Кожу слегка холодило — но ни жжения, ни зуда не было, стало быть, едва ли отрава. Знахарка говорила: нанести да водою не смывать, будет кожа белее снега, а ежели ещё поверх и щёки нарумянить… Взяв со стола круглое зеркало с ручкой, Фёдор глянул в него — и, забыв о присутствии в горнице жены, выругался так, как и пьяные разбойники не ругаются. Со злости чуть об пол зеркало не хватил. — Тьфу! Ведьма проклятая! Белее снега, значит?! Это же… это же чисто шут гороховый, пугало огородное… Из-за спины послышалось громкое хихиканье. Обернулся — и впрямь: прикрылась Варвара рукавом и смехом от души заливается, чисто как над тем самым шутом. — Ты ещё!.. — злосчастное зеркало чуть не полетело в сторону Варвары, да вовремя Фёдор опомнился — ежели не увернётся, так можно ведь и поранить. Чай не из тех он всё же мужей, у кого жёны битыми ходят, да и государь даже ему, любимцу и полюбовнику своему, измывательств над тою, кого в память о царице Анастасии покойной племянницею зовёт, не простил бы. — То-то смешно, коли мужу только колпака шутовского не хватает… — А чего ж не смешно, — хихикнула Варвара ещё раз, утёрла краешком вышитого рукава слёзы, от смеха выступившие. — Ежели сам видишь, что на шута похож, так чего мне пенять… — И как только вы, бабы, эти вот белила да румяна пользуете? — проворчал Фёдор, думая, как лучше поступить: кликнуть слугу али умыться самому, пока никто, кроме жены, не увидел. — Смех ведь да срам один… будто ряженый на ярмарку… — Так я, чай, и не пользую, — уже не смеясь, с достоинством Варвара ответила. — Потому как и впрямь будто на ярмарку. Я, чай, княжна родовитая, а не шутиха ряженая. — Убью ведьму проклятую, — пробормотал Фёдор сквозь зубы и, спохватившись, не примет ли Варвара слова сии на свой счёт, поспешно добавил: — Знахарку, что дрянь эту мне продала… — За что ж её убивать? — Варвара отложила пяльца, поднялась с лавки, подошла ближе. — Что просил, то и продала. Дай, что ли, умыться помогу, вправду ведь на шута похож, уж не в обиду будь сказано. Окунула тряпицу в миску с водой. Начала стирать притирание с лица Фёдора. — Тебе-то не надобно? — пробормотал Басманов, щурясь, чтобы вода, а пуще того растреклятое притирание не попали в глаза. — Ну… заразу-то эту… чтоб кожа белее была… — Чтоб не над тобою, а надо мною люди смеялись? Нет уж. — Выкину тогда к чертям собачьим, — вода всё же попала в глаза, и Фёдор невольно вскрикнул. — Головою не верти! Выкидывать незачем, чай деньги уплачены. Я девке своей сенной отдам, они-то, девки, и сметаною, и свеклою лица мазать горазды, так вот этому вот, — кивнула в стороны скляницы, — будут рады, будто ларцу со златом. — Отдай, — Фёдор снова взял со стола зеркало, взглянул на умытое женой лицо и успокоенно вздохнул. — Да… — покосился на Варвару виновато, — не говори хоть никому… — Чего ж говорить? Это дело семейное. Фёдор посмотрел на жену вновь. Хоть и посмеялась, а заботится ведь… — Варвара… — помолчал немного, — слышь, я завтра коробейника с побрякушками всякими драгоценными домой пришлю. Выбирай, что приглянется, о цене не думай. — Себе выбирать? — Варвара чуть сощурилась, в зеленовато-карих глазах вновь блеснула насмешка. — Али тебе? — Тьфу, пропасть! Да что я, себе-то сам не выберу? Тебя порадовать хочу… — А и порадуй, — Варвара усмехнулась, вновь к лавке отошла, села, пяльца взяла. — А то скажут люди, что себя наряжаешь более, нежели меня… — Да нешто я тебя обижал когда чем?! — Вот и не обижай, поди, ничем не заслужила… Я-то, — и тоже помолчала, смутилась вроде чуть, — как под венец с тобой шла… ты уж прости — но слухи-то про тебя такие ходили, даже и до теремов девичьих доходили, что думала я, будто ты и те драгоценности, что матушкой моей мне подарены, у меня отберёшь да на себя напялишь… Прости, — и взглянула впрямь пристыженно, как ещё никогда, кажется, не глядела. — Дура была. — Да не дура, — прилила у Басманова краска к щекам — и обругать бы жену, да впрямь не за что. — Своей-то матери украшения я впрямь нередко надеваю, чтоб царя-батюшку потешить. Да и те, что он сам мне подарить изволил. Но чтоб тебя так-то обидеть… — Прости, — вновь повторила Варвара, отложила опять пяльца, встала, к Фёдору подошла, рукою руки коснулась. — Правда… ну дура была. — Не дура, — и Фёдор тоже повторил, снова вздохнул. — Почём тебе знать было… что не всё, что обо мне бают, правда чистая. — Нипочём, — Варвара согласилась, и вновь усмешка на губах её возникла. — А белила-то эти, — на скляницу кивнула, — впрямь девкам отдам. Потому что смех один. Взглянули друг на друга — и рассмеялись вместе. Подумалось Фёдору: хоть и не вышло у них такого супружества, какое церковью святой заповедано, а всё ж и не худо живут. А кто насмешничать вздумает, что-де «две девицы в светлице», так тому вспомнить придётся, что и саблю Басманов получше многих держать умеет. И в ядах всяко больше смыслит, нежели в притираниях.