Скоморошьи байки

— Ну что? — благодушно спросил Иван Грозный, чуть поворотив увенчанную сверкающей золотом Мономаховой шапкой голову в сторону английского посла, в знак особой милости и дружбы царя с королевой Елизаветой усаженного на пиру подле него, по правую руку. — Довольно ли пиры мои хороши? — О, ваше величество, — посол расплылся в любезной улыбке. — Ваше королевское величество чрезвычайно щедры… размах русских пиров, о да… щедрость русского угощения… русские яства… напитки… — То-то, я смотрю, окосел ты уже малость от напитков-то, — царь, явно довольный льстивыми восторгами посла, усмехнулся в бороду. — А вот сейчас ещё диво дивное узришь, коего у вас в земле аглицкой отродясь не видали… — Грозный шепнул что-то угодливо склонившемуся слуге, и тот поспешно выбежал из пиршественного зала. — Буду чрезвычайно рад видеть новую русскую диковинку, — посол заулыбался ещё шире. — Вчера я был более чем впечатлён медвежьими боями… — Ещё бы ты впечатлён не был… Ладно, смотри давай, второй раз такого не покажу! Гусляры и прочие музыканты заиграли громче. В зал, стуча каблучками сафьяновых сапожек, влетела на диво рослая и широкоплечая девица в богато расшитом сарафане и закрывающей лицо драгоценной фарфоровой маске, и принялась лихо отплясывать под хлопки и подбадривания пирующих. Царь, так же, как и все прочие, не отрывал от девицы глаз. Английский посол тоже смотрел внимательно, заинтересованно и явно с искренним удовольствием. То, что красавица-плясунья на деле оказалась совсем не девицей, зоркий посол приметил достаточно быстро. Длинные косы, змеями вившиеся в воздухе во время танца, были приделаны к маске, округлостей груди под сарафаном не было видно и в помине; чрезмерно высокому для девушки росту и широким плечам тоже нашлось объяснение. Что ж, наряженный девушкой юноша — это и впрямь забавно. И, видно, правдив слух, что русский царь падок не только на красивых женщин. Посол поощряюще улыбнулся ряженому плясуну, уже обдумывая, как бы удачнее похвалить его перед царём, поднёс к губам вновь наполненный заботливыми стольниками кубок… В следующий миг достойный посол поперхнулся и закашлялся. Вовсе не от крепости русских медов и не от того, что ему в кубок подмешали яд, — травить того, кто был послан его «возлюбленной сестрой», царь Иван явно не собирался. Сарафан соскользнул с плеч танцующего юноши к его ногам — и вслед за послом поражённо ахнул весь зал. — Ваше величество… — осторожно начал посол, не открывая взгляд от обнажённого красавца, всё ещё остающегося в маске и пытающегося поднять с пола сарафан, — осмелюсь спросить… так и было задумано?.. — Не было, само собою, нешто мы вовсе дикари некрещёные?! — царь поднялся со своего места и прежде, чем кто-либо успел его остановить, сбросил со своих плеч шитую золотом шубу и швырнул её через стол плясуну. — Прикройся, Федька, толку теперь с твоего летника! Шубу с царского плеча тебе жалую! Юноша поймал тяжёлую шубу на лету и проворно завернулся в неё, скрывая наготу. Начал было сгибаться в низком поклоне: — Великий государь… — Ступай, — вновь опускаясь в кресло, бросил ему Грозный. — После с тобой потолкую. А вы все чего притихли, нешто не любо вам на царском пиру? Вновь заиграла музыка, вновь зашумели пирующие. Царь снова полуобернулся к послу. — Боюсь, я вынужден просить извинений у посланника возлюбленной моей сестры Елисаветы… — Что вы, ваше величество! — посол поспешно прижал руку к сердцу и поклонился. — Я всё понимаю. Случился досадный конфуз. Осмелюсь заметить… ваш танцор плясал очень хорошо. Просто… — Конфуз, — повторил непривычное слово царь, неопределённо хмыкнув. — Просто конфуз. Пир пошёл своим чередом. Посол про себя от души жалел, что о подобном конфузе нельзя будет рассказать никому и нигде. Если, конечно, хочешь остаться в живых. — Великий государь, не вели казнить! — едва оставшись наедине с царём, Фёдор Басманов — уже в нарядном кафтане, а не в девичьем летнике и не в царской шубе на голое тело — бухнулся на колени и, проворно поймав руку царя, принялся осыпать её поцелуями. — Не по моей вине… — Да знаю я, Федька, что не по твоей, — Иоанн не выглядел разгневанным — и на коленопреклонённого любимца смотрел более чем благосклонно. — Ты у меня, конечно, срамник, но чтоб по своей воле перед послом аглицким да перед всеми пирующими расхристаться… — По своей воле я бы ни в жизнь, великий государь! — поспешно подхватил Басманов, заученным движением вскидывая голову — так, чтобы длинные чёрные кудри, выглядевшие куда роскошнее приделанных к маске фальшивых женских кос, красиво взвихрились вокруг лица. — По своей воле — только перед тобой, солнышко моё ясное… — Ой ли, — царь на миг нахмурился, но тут же вновь усмехнулся. — Вставай, Федька, хорош коленями пол протирать, — он небрежно скользнул прохладной сухой ладонью по щеке Басманова, и тот проворно и гибко, по-кошачьи, в один миг поднялся на ноги. — Да не бледней, как девка испуганная, не гневаюсь я на тебя нынче. А вот на того портного, что летник на тебя шил… Это ведь он, окаянный, сшил не по мерке, так, что с плеч свалился! Собаками велю затравить… — Собаками-то, может, и не след, великий государь… — соболиные брови Фёдора сдвинулись у переносицы, и тут же он вновь взглянул на царя с подобострастием. — Не серчай на меня, холопа твоего, да только лучше-то портного у нас не имеется! Такого, чтоб не только на бабу летник сшить мог! — Твоя правда, Федька, — согласился Иоанн. Вновь потрепал Басманова по щеке, отошёл к креслу, не спеша опустился в него. — Плетьми тогда выпороть велю. И будет с него. Чтоб и впредь мог службу служить. — И я так думаю, государь, — Басманов поклонился, коснувшись смоляной волной кудрей пола. — Мудра воля твоя… — Да кончай ты, Федька, лебезить. Уж тебя-то и без того жалую… Иди лучше сюда. Царь похлопал себя по колену, словно подзывая любимого пса, и Фёдор, лукаво усмехнувшись, послушно приблизился. В этот день гроза царского гнева его и впрямь миновала.