Скоморошьи байки

— Слышь, Никитка… Иван, старший из братьев Никиты, названный по отцу, разговор начинать не спешил. В избу вступил медленно, долго крестился на образа в красном углу, погладил бороду, присел к столу. И глаза всё время отводил. По всему видать, о не шибко приятном чём-то речь пойти должна. Нешто с делами торговыми худо что? — Да говори уж, Вань, — сказал Никита брату. — Чего стряслось-то? Иван вздохнул. Покряхтел. Поднял наконец глаза. — Слышь, Никитка… жёнку-то блудну свою с кружала забери… Никита несильно хлопнул ладонью по столу. Выдохнул сквозь зубы. — Опять, что ли?!.. — Да не опять, а снова, — Иван хмыкнул, снова погладил бороду. — Я, конечно, понимаю, красу-то таку по всей Руси не сыщешь, да ещё с царским приданым! Да ведь перед гостями торговыми стыдно, они, поди, по своим Неметчинам сраму-то такого и не видали! — По Неметчинам тоже какой только срам не бывает, — хмыкнул Никита. — Вот как служили мы опричниками царскими, был серед нас немчин один, Ондрюшка Штаден. Так какие только байки не сказывал… — Может, враль был? — недоверчиво спросил Иван. — Может, и враль. Нам тоже всем казалось, что враль. — То-то, что враль. Такой-то враль, как твой Ондрюшка, набрешет, так ему всё едино веры не имут, слушают только, всё едино как скомороха какого али бабку-сказочницу. А как почтенные гости торговые сказывать начнут, так уж им-то всякий поверит. — И то правда, — Никита вздохнул, поднялся из-за стола. — Ладно… пойду, что ли, правда забирать. Ты, Вань, уж прости, что не привечаю, как доброму хозяину след, нацеди уж тут сам себе квасу али мёду, али вина заморского, уж чего хочешь… — Да похозяйничаю, чай не чужие люди, — хмыкнул брат. — А ты за жёнкой-то своей следи! Уж коли привёз эдаку жар-птицу — оно-то, конечно, у нас такого обычаю нет, чтоб рыбацкие да купецкие жёнки под замком сидели, а всё же следить надобно! Да и кому, как не тебе? Стыдно ведь впрямь перед гостями заморскими… — Ладно, ладно, не учи учёного, чай брат ты мне всё же, а не отец, — беззлобно отмахнулся Никита и шагнул к дверям. — Ужо я сейчас разберусь… — То-то же, — оставил за собою последнее слово Иван и впрямь потянулся к стеклянной бутыли с заморским вином. Коль к брату зашёл, так чего б не выпить-то. — Гойда, гойда, говори, говори… говори да приговаривай, топорами приколачивай… ой, жги, жги… Фёдор Басманов, обряженный в богатый женский летник по своей мерке — один из двух, что забрал он с собою, покидая дворец царский, — со звенящими на шее тяжёлыми низками драгоценных бус, с украшенной лентами ярко разрисованной фарфоровой маской Макоши в руке (даже её не поленился в сундук засунуть), отплясывал на столе в местном кружале не менее лихо, чем когда-то на царских пирах. И, как и в ту пору, умудрялся ногами в алых с золотом сафьяновых сапогах ничего из посуды не задеть, не потревожить. Заморские купцы пялились во все глаза, дивились, перещёптывались вполголоса на своих наречиях. Поди, и впрямь в землях своих такого-то не видали. Бухнули ведущие из сеней двери, и вошёл Никита. Обвёл тяжёлым взглядом всех собравшихся, остановился на Фёдоре. Басманов, едва метнув взор в сторону дверей, тут же прекратил песню, притих, перестал лукаво улыбаться из-за маски. Опустив руку с фарфоровой личиной, подхватил второю подол летника, ловко и поспешно спрыгнул со стола. — Уж простите, гости дорогие, — громко да так мрачно, будто глашатай царский, с места лобного о казнях предстоящих вещающий, промолвил Никита. — Брат это мой крестовый. Как выпьет, так чудить начинает, будто скоморох какой. Под возобновившиеся перешёптывания купцов (иные хотели бы сказать, что за скоморошничанье подобное извинений просить нечего, потому как смотреть на него куда-ка любо было, — да под взглядом никитиным не осмелились) Никита шагнул к Фёдору; крепче, чем следовало, ухватил его за запястье. — Пойдём, что ли. Басманов перечить не стал — привесил личину к поясу и молча пошёл с Никитой к дверям. За их спинами один из купцов спросил другого: — Братья крестовые? Разве так это на Руси называется? — Не так, — ответил ему собеседник. — Выходит, и здесь содомиты не совсем в открытую живут. Купцы согласно покивали друг другу и вновь потянулись к чашам с мёдом. Половину дороги до дома Никита с Фёдором шли молча. Когда проходили через прилегавший к лесу луг, подале от домов, Басманов всё же не сдержался — недовольно фыркнул. — Мог бы не уводить. Всего-то плясал я… — Плясал! — Никита остановился, сердито глянул на тоже переставшего шагать Фёдора. — Да нешто я не ведаю, чем такие-то твои пляски заканчиваются? Срамом да блудом свальным! — Свет мой, Никитушка, да помилуй! — Фёдор вскричал, казалось, с искренним негодованием, однако же в очах его вспыхнула вина, а лицо залилось маковым румянцем. — Когда ж то в последний раз было… — Да не так уж давно, — сердито проворчал Никита. — Да не токмо с купцами! Вон даже разбойники окрестные обозы наши грабить перестали — то ли предо мною вину чуют, то ли тебя, срамника, позабыть не могут! — Ну вот видишь, Никитушка, — Басманов приблизился, лукаво улыбнулся, примирительно погладил Никиту по груди. — Выходит, и делу торговому я подсобил… даже ежели сам о том не ведал… — Подсобил… Да уж подсобил! С этих-то, что нынче на тебя пялились, вот ужо за рыбу втрое сдеру… а за меха так и вовсе золотом заморским! Редкая дичь, скажу, добыть тяжко! А и сами, поди, ведают, что на пляску твою налюбовались, теперь так или иначе придётся кошелями потрясти… — Так вот и я ж, Никитушка, о чём! А кабы… — Фёдор помедлил, по лицу его скользнула то ли мнимая, то ли напускная тень горечи, — кабы государь меня тогда на пирах всем опричникам ближним отдавать не начал, так, поди, я бы таким и не стал… не накатывал бы на меня порою блуд-то… — Да знаю я, — Никита тоже помрачнел, вздохнул. — Потому ж и терплю блудни твои… — Терпишь… А с другой-то стороны, Никитушка, кабы не те пиры, так и с тобою бы мы не спознались! — Тоже верно, — Никита хмыкнул в бороду. — А только и брат мой, Иван, нынче мне говорит — забери, мол, жёнку блудну с кружала… Кабы не он, так я бы и не ведал, что тебя туда плясать понесло! — Кабы не он… А чего это братья твои жёнкой твоею меня обзывают? Я, между прочим, воин! Опричник! Сын воеводский! Да сами они видели, как я с саблею управляюсь да из лука стреляю… Никита, видя возмущение Фёдора, не выдержал — рассмеялся. — Да ведь шутят они! По-доброму! И приняли тебя, считай, и сдружились… — Да знаю я, — Басманов хмыкнул; не выдержав, тоже улыбнулся. — Ладно уж… не серчаю. — Вот не серчай… И с саблею-то да с луком управляешься, а с сетями рыбацкими — помню, не сдюжил! Уж коли о жёнках речь, так иные-то жёнки рыбацкие получше тебя с ними управляются… — Не сдюжил, говоришь?! Так с сетями вашими не ловкость да быстрота моя, а силушка богатырская нужна! Вот как у тебя… — Фёдор хитро стрельнул на Никиту глазами из-под по-девичьи длинных ресниц. — Подлизываешься, жёнка блудна? Ах ты ж… Никита обхватил Фёдора за пояс, закружил. Оба еле удержались на ногах — чуть не повалились в траву да цветы. — А о жёнках-то рыбацких ты, Никитушка, речь завёл, так среди них порою такие кобылищи встречаются — тоже чисто богатырши! Как в той сказке — за вихры схватит, в карман посадит да увезёт… — Увезёт… Кого, может, и богатырша увезёт, а за тебя я порою страшусь, как бы тебя купчина какой на лодье своей не увёз! Люблю же… — Так и я ж люблю… и нешто бы я себя от тебя увезти дал — хоть кому… На миг оба притихли. — Не хоче я боле на сторону гулять, Никитушка, — тихо промолвил Фёдор, не пытаясь вывернуться из кольца никитиных рук и склонив голову ему на грудь. — Не хочу. Не от тебя. И — помнишь ли, как говорил тебе, что государя разлюбить не сумею? Так вот… то ли сумел, то ли взаправду и не любил никогда… а может, и любил, да по-иному… — Как государя ты его любил, — буркнул Никита, обнимая Фёдора крепче. — Нешто я вовсе дурак да не разумею. — Вот… как государя. Хоть и отца он моего казнил — а… Но всё едино — как государя. А тебя… а тебя взаправду люблю. Как… просто люблю. По-настоящему. — То-то же… Никита обхватил лицо Фёдора ладонями, крепко поцеловал в губы. Басманов вновь лукаво улыбнулся. — Жёнка блудна, говоришь… А коли жёнка блудна, так может, вожжами пониже спины и отходишь? — Вожжами?! Тьфу! Да тебя ж, срамнику, то не в обиду, а в радость будет! Вновь засмеялись оба. Вновь поцеловались. Медленно двинулись дальше через луг — к дому. Фёдор подобрал одной рукой подол летника, чтобы меньше пачкался о траву. — А на братьев моих впрямь не серчай, — негромко промолвил Никита. — Не со зла ж они… про жёнку-то. В шутку. По-доброму. Почитай, по-семейному. Да и ты ж с ними в дружбе, я ж тому и радуюсь… — Да в дружбе, — хмыкнул Фёдор. — И не серчаю. И знаю всё. Но поворчать-то — как не поворчать? Да, Никита… ты Ивана-то в доме нашем не оставил? — Оставил… А что? — А то, что он, поди, как и о прошлом разе, всю мальвазию заморскую уже выдул! Пока нас нет! — Эка… и впрямь… А ещё говоришь, что не жёнка, — вон, о припасах как добрая хозяйка печёшься! И сарафан с бусами носишь — хоть и не каждый день… И пошли они со смехом домой. …Бутыль с мальвазией Иван вовсе опустошить не успел — однако же ополовинил. Завидев вошедших Никиту с Фёдором, поднялся из-за стола, кивнул, утёр губы. — Ну, что? — весело после выпитого вина спросил. — Поди, побранились чуток да и замирились? Никита хмыкнул — тоже весело. — Как водится. Фёдор хотел было припомнить Ивану «блудну жёнку», но ссориться не хотелось — потому не стал и усмехнулся тоже. Да и, ежели по уму рассудить, на Ивана и прочих никитиных братьев он впрямь обиду не держал и в дружбе с ними был. Да и они с ним дружили явно не потому, что надеялись детей своих их с Никитою добру наследниками увидеть, — хоть и ясно было, что когда-нибудь то добро никитиным племянникам и достанется. — Вот и славно, — промолвил Иван. — Милые бранятся — только тешатся. Фёдор всё же не сдержался — указал с усмешкою глазами на стол. — А ты тут, смотрю, мальвазиею тешишься? Иван усмехнулся шире — как ни в чём не бывало. — А чего б не потешиться. — Что не допил — с собою домой забирай. — Благодарствую… Перекинулись ещё парою слов, и Иван засобирался домой. Когда захлопнулась за ним дверь, Никита коротко рассмеялся: — Дома-то Авдотья не шибко ему даст мальвазию пить… Фёдор подхватил за Никитою смех. — Авдотья даст! Авдотья догонит да ещё даст. Скалкою по башке. Оба рассмеялись громче. Семейная ссора была позабыта.